Адвокат дьявола

      Я к солнцу, к солнцу руки простираю

И вижу полог бледных облаков…

Мне кажется, что истину я знаю —

И только для нее не знаю слов.

З. Гиппиус, Бессилье

В начале урока Вера Николаевна уже в который раз за последний месяц раздала нам какие-то документы, связанные с ЕГЭ. К декабрю волокита с экзаменами стала ещё более раздражающей. Курсы, репетиторы, пробники, все эти разговоры о будущем приелись до тошноты. — Опять? — недовольно протянул сидящий рядом со мной Богдан. Полина болела, поэтому он быстро перебрался ко мне. Причём так непринуждённо, будто это место всегда принадлежало ему. Так естественно, будто он находился в своей среде обитания. Верблюд в пустыне, пингвин в Антарктиде, затонувший корабль в Бермудском треугольнике. Триасовый динозавр в Пангее, рождённый на границе Великого пермского вымирания — самой глобальной катастрофы в истории Земли. Станция «Новые горизонты» на Плутоне, созданная для его изучения. Новые горизонты и правда открыты. Теперь можно тихо переговариваться друг с другом на уроках, громко драться ручками, карандашами, линейками, рисовать ерунду на полях чужой тетради, хихикать со странных картинок в учебнике и вести дипломатические переговоры по поводу территориального деления парты. С дипломатией у нас обоих проблемы. Прости, Полина, иногда мне хотелось, чтобы ты не выздоравливала. Иногда мне хотелось, чтобы ты не заболевала. Тогда бы горизонты оставались старыми, динозавры ютились в витринах музеев, а затонувшие корабли никто не нашёл. Пингвины бы остались умирать от жажды в пустыне, верблюды не выдержали бы Антарктических холодов. — Не опять, а снова, — деловито поправила Вера Николаевна, легонько стукнув Богдана увесистой стопкой бумажек по голове. — Экзамены — это вам не шутки! Отнеситесь серьёзнее. Она принялась объяснять, как заполнять очередные бланки, а затем, собрав у всех листки, начала урок. — Значит, ты всё-таки сдаёшь математику, обществознание и английский? — спросил Богдан тихо, в какой-то степени разочарованно. — Стандартный набор на скучную специальность. — Ты сдаёшь абсолютно то же самое, — я скептически выгнула бровь. — Ну, кроме английского. — Что за пренебрежение, — фыркнул Богдан. — У меня вообще-то почти месяц ударного режима в «Дуолинго», ты в курсе? — О, тогда извини. Может, тоже английский сдашь? — Конечно. Обязательно. Вот и проверим, кто лучше: твой репетитор или мой «Дуолинго». — Даже не знаю… — Я просто думал, ты выберешь что-нибудь поинтереснее. — Почему? — Так! Вторая парта, мы вам не мешаем? — Вера Николаевна резко прервала наш диалог. От внезапного внимания и любопытной тишины в классе стало не по себе. Я предупреждающе посмотрела на Богдана, чтобы он не ляпнул ничего лишнего. — Простите, Вера Николаевна, — выдавил он. Я практически ощутила, насколько тяжело ему было сдержаться. — Стыдно очень. Такой ответ Веру Николаевну устроил, и она вернулась к теме сегодняшнего урока. Чтобы публичное унижение снова нас не коснулось, Богдан перевернул свою тетрадь и открыл её с конца, начав строчить мне записки. Я быстро об этом пожалела, потому что понять его почерк было сложнее, чем письменность майя. Я почти ненавидела себя за то, что готова анализировать его закорючки, разбирать их по частям, раскладывать в упорядоченную систему. Я могла бы запереться в пыльном кабинете в окружении образцов и пособий, сидеть там до ночи, до утра, изучая каждую букву. Я могла бы создать свой собственный метод дешифровки. Он обязательно вошёл бы в историю лингвистики как самый сомнительный и бесполезный. «Я-то понятно. А ты умеешь рисовать. Ну и как бы вот». «Мне не разрешили бы, даже если бы я хотела». «А ты не хочешь? Тогда куда ты хочешь?» В обычное время такие мысли приходилось избегать с акробатической ловкостью. Внимание, крайне опасный трюк, не повторяйте дома. Нарядные зрители пришли посмотреть на цирковое представление. Всё так ярко и красочно: софиты, освещающие манеж, слепят глаза, толпы мелькают, трещат от восторга, взрываются аплодисментами, в зале густеет сладкий запах сахарной ваты и счастья. А потом гуттаперчевый мальчик срывается с высоты и умирает. Я не надеялась на то, что доживу до момента выпуска из школы, поэтому и думать об этом не было необходимости. В голове пусто. Я попыталась представить себе место, в котором я не выглядела бы чужой, страну, в которой не была бы эмигранткой, планету, на которой не стала бы пришельцем. «Не знаю. Никуда». Богдан вздохнул так многострадально, будто являлся представителем Министерства образования и теперь окончательно разочаровался в современной молодёжи. «А ты куда?» «Мама хотела, чтобы я стал врачом, как она». «Или бухгалтером». Ну разве честно? Сам ускользнул от собственного же вопроса. «А как же адвокат». «Это другое. Адвокат-то я только твой». «Ну я всё же надеюсь, что не попаду в суд». Богдан шумно выдохнул смешок и наклонился ко мне, чтобы прошептать: — А придётся. Не надумала ещё согласиться? Часики тикают, пора бы уже браться за кисть, карандаш, телефон и становиться популярной. — Нет, — я ткнула его кончиком ручки в бок. — Богдан! Регина! Ну сколько можно? Уже второй раз делаю замечание, — Вера Николаевна не теряла бдительности. Она посмотрела на нас с укором, с особой выразительностью задержавшись на мне. — Так, Регина, что-то ты совсем расслабилась. Марш к доске. Я поднялась с места, недовольно поджав губы, и обернулась на Богдана. Злорадства на его лице оказалось так много, что им можно было бы досыта накормить всех голодающих. Они бы умерли от отравления, и проблема с перенаселением наконец решилась бы. Первой на очереди стояла я. — Не переживай, Петров. Следом пойдёшь. — Вера Николаевна! Я невиновен. Регина весь урок меня забалтывает, мешает на новой теме сосредоточиться. Я только закатила глаза, начав листать учебник в поисках нужного упражнения. К счастью, оно уже было записано на доске и мне не пришлось переспрашивать, что вообще нужно делать. — Вот и проверим, как ты её усвоил. Задачу я решила довольно быстро, и Вера Николаевна, не найдя к чему придраться, позволила мне вернуться на своё место. Богдан задержался у доски лишь на своё клоунство. Гастролирующий цирк, цветастый билет во второй ряд, зрители хотят смеяться, вот только почему-то совсем не смешно. Остаток урока прошёл спокойно, но стоило перемене начаться, классная руководительница твёрдо произнесла: — Регина, задержись-ка на минутку. Ничего хорошего от таких фраз не жди. Одноклассники шустро засобирались, чтобы побыстрее выскочить из кабинета. Будто кого-то из них тоже могла коснуться моя участь. Я растерянно посмотрела на Богдана, ожидая вновь столкнуться с насмешкой, но на его лице застыло замешательство. Он всегда хорошо чувствовал тонкую грань, отделяющую безобидную шутку от конца света. — Я… в коридоре пока постою. В ответ я только кивнула. Сейчас адвокатская помощь мне бы не помешала, вот только случай настолько гиблый, что даже адвокаты беспомощны. Скромно ждут оглашения приговора за дверью, пока подсудимого ведут на казнь. Пока я подходила к учительскому столу, раздумывая о причинах столь унизительного задержания, в классе опустело. Вера Николаевна, мрачно сидящая в своём кресле, устало взглянула на меня поверх очков. — Регина, что не так в последнее время? Я непонимающе приподняла брови. — Успеваемость падает. На уроке отвлекаешься. За недавнюю контрольную по геометрии четыре с минусом. И то с натяжкой поставила. Куча ошибок из-за простой невнимательности. Другие учителя тоже жалуются. По биологии и географии тройки. Ну что это такое? Я просто стояла, стараясь не показывать недовольства. Обвинения казались мне несправедливыми, но права на обжалование у меня не было. Только право хранить молчание. Похоронить его вместе с собой. — Мне кажется, дело в Богдане. Я смотрю, вы стали хорошо общаться. Но, Регина, он мальчик несерьёзный, может плохо на тебя влиять. И уже влияет. Я не в упрёк тебе, но для окончания гимназии с золотой медалью и хороших баллов за экзамены, стоит пересмотреть свои приоритеты. Это заняло больше минуты. Когда я вышла из кабинета, закончилось пол перемены и почти всё моё терпение. Я мягко закрыла дверь за собой, хотя могла захлопнуть её до трещащих окон, до оглушающего бешенства, до осколками крошащейся злобы. Злобу приходилось проглатывать, и её острые края царапали горло, вспарывали внутренности. Я не знала, что с ней делать. Я хотела вытащить её из себя, но не могла. И она просто осталась там, внутри, в кровавом месиве из чувств и органов. Мне было даже обидно. Наверное, мне было обидно. Будто есть золотая медаль, есть пятёрки, есть Богдан, а меня нет. Я — это пространство от хороших оценок до Богдана, мешающего мне их получить, промежуток от точки А до точки Б, функция, задача, придаток. Никогда не человек. Без права на ошибку, без права на общение, без права голоса. У меня нет своих желаний. Только назначение, которое нужно выполнить. — Ты там всё? Я подняла голову, мир начал обретать очертания: пол, стены, потолок. Картонная коробка, тюремная камера. На лице Богдана оказалось так много любопытства, что им можно было бы напоить всех жаждущих. Опоить до смерти. Он правда ждал меня за дверью. У него каждый раз находились причины ждать. Приятная мысль с горьким, горячим послевкусием. Только Богдан никогда ничего от меня не требовал. Слова сами собой сложились в предложение, деловое, лукавое: — Не хочешь прогулять? — Чего? — губы Богдана растянулись в удивлённой усмешке. — Сейчас? С тобой? — Сейчас, со мной. — Что случилось-то? Что Вера Николаевна тебе сказала? Мне стало забавно от того, как уважительно он называл её по имени и отчеству в разговоре при том, как неуважительно он вёл себя на уроках. Я положила руку на локоть Богдана и потянула его в сторону лестницы — обсуждать план побега рядом с кабинетом классной руководительницы было нелепо. Богдан потянулся вслед за мной намагниченно, наэлектризованно, инстинктивно. Так падшие ангелы тянутся к греху, увлечённые Люцифером, увлечённые им за собой. — Она сказала, что ты плохо влияешь на меня и на мою успеваемость. — И ты в ту же секунду тащишь меня прогуливать уроки? Мы остановились на лестничной площадке, где нас тут же чуть не сшибли запаздывающие на урок. Богдан вцепился в мою руку так, словно боялся, что я могу отпустить его. — Пусть отвечает за свои слова. Ты со мной или как? Он задумался так, будто там, на другой чаше весов, было что-то, способное перевесить. Будто из двух зол он мог выбрать меньшее. Будто мог выбрать не меня. — Ты же знаешь, меня уговаривать не надо. Я выдохнула. Договор с адвокатом всё ещё в силе. Сделка с дьяволом тоже. Мы начали спускаться, пойманные с поличным дребезжащим звонком, сигналом о побеге. Но вряд ли сейчас хоть что-то могло нас остановить. В гимназии приятно затихло, усиливая ощущение какой-то преступности. Переступленные шершавые ступеньки остались позади, усилился запах еды из столовой. Есть, правда, не хотелось. Только упиться ощущением хрупкой свободы. Мы забрали куртки из гардероба и, одевшись, уже собирались пройти через турникет, как нас остановили: — И куда это мы направляемся, товарищи одиннадцатиклассники? Рядом с нами возникла грозная фигура охранника. До этого у выхода никого не было — уходи без проблем. Приди мы на пару секунд раньше, могли бы уже выбраться отсюда. Но ни удача, ни правосудие не стояли на нашей стороне. — Ой, Фёдор Симеонович, здравствуйте, — тон Богдана тут же сделался обходительным. И откуда он всегда знает эти имена? В его памяти, кажется, находился архив, в котором кропотливо собраны досье на нужных и ненужных ему людей. — Скорее уж до свидания. Куда намылились после четвёртого урока? А, хулиганы? — Почему сразу хулиганы? — обиделся Богдан. — Регине, — он выставил меня перед собой, как свой главный аргумент, — вот Регина, ей стало плохо. Нужно срочно доставить её домой. — Чего это такое случилось? — Живот болит, — буркнула я, оказавшись рядом с охранником. — Н-да, беда. А справка от медсестры у вас имеется? — Так её нет на месте. Как обычно, сами же знаете. А ситуация критическая. — Ой, не знаю, Богдан. Приказано мне тебя не впускать и не выпускать. То есть впускать желательно, а вот выпускать уже не очень. — Да почему это? — С прогульщиками у нас разговор короткий. — Как-то несправедливо! Ладно уж я, каюсь, грешен. Но Регину-то за что? Вы вот её знаете вообще? Мне стало немного не по себе. — Лицо знакомое, но что-то не припомню. Уж извини, многовато вас слишком, — Фёдор Симеонович виновато обратился ко мне. — Конечно знакомое, — осуждающе хмыкнул Богдан. — Это лицо висит на доске почёта, между прочим. Вот здесь, прямо рядом с нами. Пройдёмте-ка сюда. С профессионализмом экскурсовода, работающего в Лувре, Богдан подошёл к висящему на стене стенду и безошибочно нашёл там мою постыдную фотографию. Сделать её меня заставили ещё в начале учебного года. Богдан указал на фотографию с таким энтузиазмом, будто демонстрировал воодушевлённой публике статую Венеры Милосской. — И правда, — удивился охранник, переводя взгляд с моего лица на фотографию. — Вот так вот. Героев нужно знать в лицо. Как говорится, ими гордится вся… — чтобы Богдан не заговаривался, пришлось ткнуть его локтем в бок. — Так о чём это мы? А, ну сами посудите, Фёдор Симеонович, разве такие люди будут прогуливать? Нужно беречь гордость гимназии, в конце концов. Мало ли что. — Меня в туалете вырвало, — добавила я для большей убедительности. Богдан весело посмотрел на меня — гордость гимназии, ага. — Вид и правда бледноватый у тебя, — слегка наклонился ко мне охранник. — Ладно уж, идите. На этот раз пропущу вас, мошенники. — Да не мошенники мы! — возмутился Богдан. — Идите-идите, пока не передумал. — До свидания, — кивнула я благодарно. Слишком яркий уличный свет резал глаза. Порывистый ветер тут же подморозил кожу. Но дышать сразу стало свободнее, словно мои лёгкие могли насытиться только студёным, ледяным воздухом. Гимназия не казалась такой страшной, когда оставалась позади — неприятным воспоминанием, пройденным этапом. Всего лишь зданием, обезличенным и чужим. Оно задыхалось в спину обещаниями и предупреждениями, но оставалось беспомощным. — У меня вопрос, — скромно поинтересовался Богдан через пару минут. — У нас есть какой-то план или мы так и будем тупо слоняться по улице? А то холодновато как бы. — А что, есть идеи? — я повернула голову в его сторону. — Ну-у-у, можем, например, в кино сходить. Знаю-знаю, у тебя как всегда нет денег, зато есть… — Богдан сделал многозначительную паузу, чтобы я закончила фразу за него. — У тебя? — предположила я. — Вообще-то я намекал на «Пушкинскую карту»… — протянул он невозмутимо. — Я уже начал забывать, кто из нас богатый. — Как видишь, не я. — Почему тебе не дают денег? У Ангелины с этим проблем вроде бы нет. — Спроси у моей мамы. Мы шли какими-то дворами. Такой дороги я не знала, да и не пыталась запомнить. Возможно, Богдан хотел срезать путь. Возможно, удлинить его. Меня в принципе устраивал любой вариант. Классе в пятом учительница по ИЗО говорила нам, что небо не бывает однотонным, что всегда нужно рисовать его несколькими цветами — тогда оно получится самым настоящим, самым реалистичным. Сейчас я не видела в нём никаких красок: небо было просто белым. Чистым и пустым. Хотя настоящим оно, слишком высветленное, слепящее глаза, тоже не выглядело. Может, учительница была права. Это небо не пейзаж, это небо — холст. А я недостаточно хороша, чтобы браться за кисть. Мелкий снег вяло сползал с неба и стыдливо таял на асфальте, словно извиняясь за своё существование. Грязными несуразными комьями он скапливался на обочине, а на узенькой проезжей части, прямо по которой мы и брели, его почти не осталось. Тротуар оказался слишком мал для нас двоих, да и машины в такое время особо не показывались. Пятиэтажки обиженно выпятили балконы — они провожали нас с осуждением и лёгкой завистью. Было тихо. Только вороны, сбившись в небольшую кучку, глухо скрипели: «Кар, кар, кар». Кариес — глаза Богдана, как жжёный сахар на сковородке, приторно таяли, горько плавились, то и дело останавливались на мне. Кардиология — срочный вызов, сердце аномально ноет и патологически бьётся. Карантин — оставайтесь дома, чтобы не заразиться неприятным вирусом. Чтобы не подхватить смертельную болезнь. — Никогда не думал, что у вас такие строгие… А папа твой, кстати, как к этому относится? Ты никогда про него не говоришь, только про маму. Где он вообще? — Да не знаю. Ну, то есть на работе, наверное. Я его не вижу практически, так что говорить не о чем. — И тебе грустно, что его нет рядом, а? — попытался угадать Богдан. — Мне? — удивилась я. — Да без разницы как-то. Точнее, когда его нет — это привычно. А когда он есть — это напрягает. Он просто как чужой человек. Богдан кивнул как-то слишком уж понятливо. — Разве он не какой-то там суперкрутой бизнесмен? Обогащает вашу семью или типа того. Наверное, он тоже видел все эти нелепые статьи из серии «регина бережных суицид». Наверняка видел. Интересно, как он к этому относился. Что он об этом думал. Регина Бережных — избалованная девочка, которая не уважает своих родителей. Регина Бережных — глупая девочка, которая не ценит то, что имеет. Регина Бережных — ненормальная девочка, которая может похвастаться парочкой психических отклонений. Регина Бережных — жертва интернетного зомбирования. Или Регина Бережных — это нечто ещё? — Всё, что сделал мой папа, чтобы разбогатеть, — женился на моей маме, — хмыкнула я. — А дальше уже получил и карьеру, и уважение, и всё остальное. — О… Я не знал. Я улыбнулась — ну откуда же тебе было об этом знать. — Ты сам мне ничего не рассказывал о своём. Я знаю только, что он есть и что он живёт с вами. Наш старый договор «равноценный обмен правдой» давно утратил свою силу. Он был уже не нужен — правда сыпалась из нас, будто всё это время сама хотела быть обнаруженной. Как халтурящий игрок в прятки, лениво притаившийся за занавеской, она ждала момента. Вот только её никто не искал. — Ну, в этом мы с тобой похожи: не празднуем День отца, молчим во время пения песни «Папа может» в начальной школе, да? А потом учительница по музыке ругается и ставит двойку за то, что текст не выучил, — Богдан несильно пнул лежащий на дороге камешек. Насколько неприятной должна быть его история, если он расщедрился на столь обширное комическое вступление. — Что-то не припомню такого у себя. Через пару шагов пострадавший камень оказался прямо передо мной, и я сделала пас Богдану. Нельзя оставлять свидетеля нашего разговора в живых. — Ты не сильно много упустила. Он есть, он живёт с нами, ещё у него лейкоз и он практически умирает, — Богдан усмехнулся, принимая правила игры. — Но было бы проще, если бы он и правда умер. Тогда мама хотя бы не влезла в долги. — Ты поэтому работаешь? — спросила я, снова отправляя ему камень. — Отчасти да. Мама против. Но это лучше, чем заставлять её работать на двух. Хотя не только поэтому. — Почему ещё? — Как-то тошнит дома находиться. — Тошнит? — внутри что-то заныло узнаванием, завыло голодными волками, почуявшими добычу. — Тошнит от дома, от запаха лекарств, особенно от его попыток быть моим отцом. Знаешь, как это тупо выглядит после того, как он кинул нас на десять лет и вернулся уже с диагнозом? Конечно, кому он ещё сдался. — Твоя мама выглядела довольно устало, — задумалась я. — Ну, в день нашей первой встречи у директора. — Ты помнишь об этом, — удивился Богдан. — Запомнилось, — я пожала плечами. — Да, она всегда такая. Нужно ведь ещё за… за папой следить, — Богдан запнулся, буквально выдавливая из себя это «папа». — За мной ещё, за Машей. Это сестра моя. — У тебя есть сестра? — я опешила. Похоже, у нас всё ещё есть что рассказать друг другу. — Ага, Маша. В седьмом классе учится, — невозмутимо продолжил Богдан. — Что? Ты не спрашивала. — А у меня старший брат есть, Слава, — мстительно похвасталась я. — Ого, один — один, — явно красуясь, он пнул камешек слишком далеко, чтобы продолжать игру. — Пришли, наконец-то. Кинотеатр, несмотря на то что находился в центре города, выглядел ветхим и безлюдным. Построенное в начале прошлого века, посеревшее здание со скромной вывеской всё ещё помнило дни, когда кинематограф только развивался, неиспорченных избытком выбора зрителей, восторг, карикатурно застывший на их лицах, как в сцене из немого фильма. Первый кинотеатр в городе переживал не лучшие моменты. Мне всегда казалось, что его вот-вот закроют, но каким-то образом он всё ещё продолжал работать. Мы вошли внутрь через массивные двери и поднялись на второй этаж, встретивший нас не слишком многочисленными афишами и запахом попкорна. Голые, полупустые стены жалобно молили, чтобы посетители остались и посмотрели хоть что-нибудь. Мы вняли просьбе и, сев в кресла, стали думать, куда пойти. Богдан со своего телефона крайне выразительно зачитывал аннотации. — Просто уточню, мы правда будем смотреть российский? — осторожно поинтересовалась я. Мне, конечно, было всё равно — изначально я хотела просто уйти из гимназии, а куда уже неважно. Однако выбор стоял между очередным фильмом про спорт, очередной экранизацией сказки, очередной исторической драмой, очередной пошловатой комедией и очередным странноватым мультиком. — Какие-то непатриотичные слова, — Богдан выглядел слишком уж вдохновлённым этой идеей, поэтому я сдалась. — Понятно, — вздохнула я. В итоге мы купили два билета на ближайший хоррор, почему-то с пометкой «двенадцать плюс». Непременно на последний ряд. — Последний? — недоверчиво переспросил Богдан. — Ты будешь болтать весь фильм. Не хочу, чтобы другие люди жаловались. — Думаешь, тут будет кто-то, кроме нас? Только сейчас я задумалась о том, как это выглядело. Пустой кинозал, я, он и благопристойный стаканчик попкорна между нами, потому что во мне нет ни капли блага, а в нём — пристойности. Обычно люди называют это свиданием. Я бы назвала это сделкой. Я бы задокументировала каждый его взгляд, написала бы объяснительную к каждому стуку своего сердца, разложила бы по полочкам его каждое случайное касание. Чтобы понять, что наши отношения всё ещё носили формальный характер и деловые костюмы. Что наши отношения уже не выходили за рамки неприличий. До сеанса оставалось двадцать минут. От скуки мы начали слоняться по второму этажу. Богдан внезапно не захотел покупать попкорн, испортив все мои планы. Поэтому мне захотелось выпросить его. Сам попкорн был нужен мне не так сильно, как возможность хоть как-то заткнуть навязчивое «а что если», крутящееся в голове заевшей плёнкой. — Я думала, ты скажешь: «Быть в кинотеатре без попкорна — преступление», — я пыталась поймать взгляд Богдана, но он неизменно от меня ускользал. — Преступление — это делать такие цены, — Богдан снова от меня отвернулся, изучая прайс. Я поморщилась. Фраза была слишком скучной для него. — Да и мне казалось, что ты только за, если дело касается правонарушений, — добавил он, заметив моё недовольство. — Что бы сказал Люцифер, а? — Что никогда не пробовал фруктовый попкорн. А вдруг возможности больше не будет? — С чего не будет-то? — В аду не слишком разнообразная кухня, знаешь ли. — Догадываюсь. — Я ведь не только для себя прошу. — И для кого же ещё? — усмехнулся Богдан испытующе. Вот только на что именно он меня испытывал было не совсем понятно. Если на прочность, то я уже почти сломалась. Если на выносливость, то это было почти невыносимо. Если на храбрость, то выигрывать я и не собиралась. — Для тебя, — растолковала я очевидное. — О, ну, спасибо. Разделим трапезу по всем церковным канонам? — Можем и не по всем, если хочешь. — Сдался тебе этот попкорн. — Ладно, не бери, — вздохнула я, сдавшись. Наверное, почувствовала укол совести, инъекцию сожаления внутривенно. Просить у него что-то, когда он и так отдавал слишком много, было нечестно. Мне всегда нечем платить. По сравнению со мной, Богдан и правда богат. Чтобы вернуть все долги, мне пришлось бы продать всё имущество — жилплощадь на Плутоне и свою неполноценность, а затем взять в кредит новую личность, не пытающуюся самоуничтожиться через какой-то промежуток времени. Слишком дорого выходит. — Да куплю я, — фыркнул Богдан. Видимо, для этого нужно было просто сделать расстроенный вид. Разноцветный попкорн сладко хрустел во рту, но вкуса победы не чувствовалось — лишь скомканный вкус ничьей. Мы направились в открывшийся зал, показав билеты рассеянной контролёрше. Внутри никого не было, но чуть позже в него вошли женщина с ребёнком лет пяти и какой-то взрослый бородатый мужчина. — Не только мы знаем толк в высоком искусстве, — тихо протянул Богдан, сползая вниз по спинке кресла. — Даже жалко. Я только хмыкнула, смахивая уведомление с Ангелининым «Ты где?!», пока телефонами не запретили пользоваться. Нейтральная музыка ожидания на фоне только добавляла тревожности. В последнее время Богдан стал держать дистанцию. Этого не было заметно ни в разговоре, ни в количестве времени, что он проводил рядом, но его тактильность, к которой я уже привыкла, теперь исчезла. Просто исчезла. Копил ли Богдан силы, чтобы пробежать марафон до конца, или просто решил, что победа ему не нужна? Границы карты расширились настолько, что сейчас он мог бы невзначай уронить голову на моё плечо и продолжить заниматься разглядыванием пришедших людей. Но Богдан не сделал этого, не толкнул мою ногу своим коленом, не положил руку на общий подлокотник, не попытался забрать у меня попкорн, целиком отдав стаканчик мне. Он упёрся спиной в противоположный край сиденья, как мореплаватель, уже слишком уставший от количества своих географических открытий. Надоело плавать. Надоело сдвигать чертежи на миллиметры. Надоело ждать. Как раз то, чего я хотела. То, чего заслуживала. Но от этого будто становилось только хуже. Я снова всё портила — температура падала, реки замерзали, покрываясь льдом, становясь льдом, чистый снег остужал равнины, животные замерзали насмерть, кончики пальцев коченели. Так всё равно лучше. Богдан должен сказать мне спасибо за то, что я его уберегла. От холода и от себя. В зале начал гаснуть свет, музыка затихла. Стали крутить рекламу какого-то мультика. Богдан не выдержал и пяти секунд, как повернулся ко мне и ткнул на какое-то непонятное существо, раскапывающее пиратский клад: — Это ты. — Ага, — понятливо кивнула я и указала на лопату, которую оно только что откинуло в сторону. — А это ты. — Я? Я лопата, по-твоему? — возмутился Богдан. — Ну да. Лопата — я докопаюсь до твоих секретов. Лопата — я похороню тебя в своих заживо. — М-м-м, я тебе, значит, помогаю, в кино веду, попкорн покупаю, а ты меня просто выкинула. В принципе знакомо, — он замолчал на пару секунд, задумчиво наблюдая за поджогом дома на экране. — Да, надо было всё-таки на мультик идти. Тут сюжеты закрученнее. — Как-нибудь в другой раз, — бросила я, зачерпнув горсть попкорна. — Да какой другой? Это ж не по «Пушкинской карте», всё уже, пролетаем. Нет, ну ты посмотри, они реально думают, что угнать машину так просто, — переключился Богдан на комментирование только начавшегося трейлера к фильму. — А что, сложно? — Конечно сложно. — Давай поэтапно. — Ла-а-адно, запоминай. Этап первый: выбрать машину. Этап второй: угнать. Этап третий: скрыться от полиции. — И что они сделали не так? — Ты чем слушаешь? Я же говорю — выбрать машину. Они не выбрали, а сели в первую попавшуюся. — Весь план под откос. — А я о чём. Ой, смотри, кадр красивый. Подводный мир, видишь? Видишь? — Да вижу я. Мы в кино. Куда я, по-твоему, смотрю? — Откуда я знаю, чем ты там занимаешься. — Так, тихо. Начинается вроде, — узнала я заставку нашего фильма. — Тухленькое начало какое-то, — тут же пожаловался Богдан. — Это просто небо. — Тухленькое небо. Да и дом не нравится мне что-то. — Интерьер не тот? — И интерьер и… той-терьер. Я знаю, что это такса. Просто в рифму. — Собаку убьют сто процентов. — Думаешь? — Ага. — Ну не знаю. Как-то слишком жёстко. А вот мальчика этого мы точно больше не увидим. Фильм и правда оказался довольно скучным. Большую часть мы разговаривали, а когда возвращались к происходящему на экране понимали, что слишком многое упустили и перекраивали сюжет под себя. Так он становился чуточку смотрибельнее. — Да блин, почему так тупо, — пробормотала я. Главная героиня не заметила монстра, который стоял прямо перед ней. Хотя выглядел он скорее смешно, чем страшно. — Просто его видят только люди с айкью выше ста, — изрёк Богдан серьёзно. — Тогда… — Тогда почему его вижу я, да? Остроумно, ха-ха. — Вообще-то я говорила, что тогда монстр не видит сам себя. — А, ну, судя по его действиям, так и есть. — На, доешь, — я сунула Богдану стаканчик с покорном, к которому он так и не притронулся за всё это время. — Впихиваешь мне остатки? — в темноте кинозала, охваченная переменчивыми вспышками света его усмешка выглядела куда более пугающей, чем фильм. — Там ровно половина, — почти оскорбилась я, отвернувшись к экрану. — Половина попкорна к половине фильма. Ты что, ела по одной штучке в пять минут? — Не хочешь, отдай обратно. — Спокойно. Я просто удивляюсь твоей выдержке… Нормальные люди съедают его ещё на рекламе. — Я не успеваю есть, пока отвечаю на все твои комментарии.

***

Я вернулась домой, зная один единственный факт — собака и мальчик всё-таки умерли. Ни имена героев, ни сюжет, ни даже название фильма я так и не запомнила. В принципе оно и не было нужно. На кухне стояла Ангелина и наливала воду в электрический чайник. Только сейчас я вспомнила, что она мне что-то писала. Стараясь скрыть неловкость, я бросила: — На меня тоже поставь. Ангелина резко развернулась и, с грохотом поставив чайник на подставку, тут же подлетела ко мне: — Ты! Ты где была?! — Гуляла… — непроизвольно я сделала шаг назад. — Где? С кем? Хотя ладно, не отвечай… — Ангелина напряжённо потёрла висок. Теперь я стала её новой головной болью. Сестра молча сверлила меня взглядом, и я буквально ощущала, как она раздумывает, с чего бы начать. Чайник звучно щёлкнул, выключаясь. Я быстро направилась к нему и стала наливать себе чай, только чтобы избежать дальнейших расспросов. — Поешь хотя бы, что ли, — навязчивая забота Ангелины лишь усиливала чувство вины. — Пока не хочется. Попкорн притупил чувство голода. Я не собиралась делать из похода в кино какую-то тайну, однако мне казалось — если Ангелина узнает об этом, то точно разозлится. Не хотелось с ней ссориться, лучше промолчать. — Может, по бутерброду хотя бы? — неуверенно предложила Ангелина. — Давай, — я первая подошла к тостеру, чтобы подогреть нам хлеб. Дома было тихо. Обычно у нас всегда тихо, но тишина эта — многообещающая угроза заброшенного дома из фильма ужасов. Когда в ожидании беды, настороженно прислушиваешься к каждому шороху, чтобы суметь вовремя спрятаться, чтобы успеть спастись. Сейчас тишина была безопасной. Ангелина не спешила снова начинать диалог. Мы молча слушали гудение работающего тостера, а потом он остановился. С намеренной случайностью касаясь его обжигающих стенок, я достала оттуда два кусочка хлеба. Я одёрнула руку, пальцы пощипывало. Но было не так уж и больно — осознала я с запоздалой обидой. Возможно, к этому легко привыкнуть, когда постоянно повторяешь. Возможно, мои руки слишком холодны, чтобы на них ложились ожоги. Слишком холодны, чтобы их заслужить. — Ты что делаешь? — за спиной послышался голос Ангелины. — Зачем руками лезешь! Щипцы же есть. — Да нормально, — я положила тарелку с тостами на стол. — Ага, — недовольно пробурчала Ангелина. — Если так лень, могла бы нож взять. Он буквально рядом лежит. Ну, или подождать… Иди под холодной водой подержи. — Ладно-ладно, — я закатила глаза. Пусть мамы не было, сестра всегда хорошо справлялась с её ролью. Я побрела к раковине и открыла кран. Сколько раз я уже это делала? Даже от самой себя меня тошнило. Вода бежала сквозь пальцы, давая ложную надежду, что хоть когда-нибудь получится отмыться, снова стать чистой. Мысли утекли в ядовитый океан на Плутоне. Можно одновременно утонуть, отравиться и замёрзнуть. Можно поставить рекорд по количеству единовременных способов самоубийства. — Слушай, — начала я, чтобы занять мозг чем-то другим. — Ты ведь не расскажешь маме? — О чём это? Я вздрогнула, сердце заколотилось. Голос немного хриплый, много издевательский, совсем не Ангелинин. Мужской голос. Поворачиваться было страшно, но я всё равно повернулась. — Слава? — выдавила я неверяще. Это всего лишь сон. Один из худших кошмаров. Он здесь. Ангелина уже вскочила со своего места, слишком явно источая страх. Когда я подошла к ней, она нервно схватилась за моё плечо, будто бы даже немного прячась за мной. Если бы я не знала, что это только доставляет брату удовольствие, возможно, я бы вела себя так же. — Я-я. Ну привет, сестрички.