Адвокат Бога

И я опять свободою владею

И сладостной и горькой, и к тому,

Кто небо движет бровию своею,

Я возвращаюсь — к Богу моему, —

Устав от жизни, но не сытый ею.

Ф. Петрарка, Смерть погасила солнце

— Вижу, дома никого. Обниматься будем? — Слава мягко улыбнулся, но было заметно, насколько он зол. Его гнев всегда походил на разряды статического электричества: быстро вспыхивающие искры, быстро гаснущие. Главная задача — суметь избежать удара, не задохнуться от напряжения в воздухе. Сейчас у меня вряд ли получится. Очевидно, я и есть причина его визита. Узнал про Катю и тут же примчался. Вот только уже ничего не исправишь, слишком поздно. Остаётся только месть — самое горячее блюдо, приправленное самыми острыми специями, ненавистью и отчаянием. — Обойдёмся, — сухо обронила я, чувствуя ответственность за Ангелину. Всё же она была ни при чём. — Значит, сразу к делу? — улыбка Славы больше походила на оскал. — Регина, кажется, нам есть, что обсудить. — Ага, — вяло отозвалась я. Мне приходилось убеждать себя, что я больше не ребёнок, что он, чужак, больше не живёт в этом доме, больше не имеет здесь власти, что я больше никогда ему не поддамся. Но чего стоили мои убеждения? Тридцать сребреников? Слава всё равно оставался на шесть лет умнее, на голову выше, на шаг впереди. — Что обсудить? — робко высунулась Ангелина. — Лучше уйди, Ангелин. Не мешай взрослым разговаривать. — Я… Вообще-то я старше Регины, — неловко вставила сестра. — Ага, молодец, — насмешливо похвалил её Слава, ласково, медово. Но в его медовых интонациях всегда была ложка дёгтя. — Уходить собираешься? — Нет, — твёрдо произнесла Ангелина, сжав край стола. Чай мы так и не попили, жалко. Тосты тоже уже, наверное, остыли. Приехал бы он хотя бы на десять минут позже… Слава деланно вздохнул. — Ладно, тогда мы сами уйдём. Поднимайся ко мне в комнату, — кинул он мне. Ого, пропуск в святая святых. Не каждый день такое предложение. В отсутствие брата мама берегла комнату так, что к ней запрещалось даже приближаться. Странно, что она до сих пор не заперла её на ключ. Уборка по расписанию, всё стерильно, прикасаться к вещам можно только в резиновых перчатках. В них безопасно — они не проводят ток. Я без лишних пререканий пошла к лестнице. Не было смысла втягивать в это Ангелину — она даже не знала, что происходит. Не было смысла тянуть — если Слава здесь, то он получит, что ему нужно. Возможности его всё равно ограничены. Не убьёт же он меня, ему это не выгодно: Слава хочет провести остаток жизни в роскоши, а не в тюрьме. Но если убьёт, то я всё равно в плюсе. — Регина! — осуждающе воскликнула сестра. — Мы быстро. Ничего такого, да? — я посмотрела на Славу с холодной выразительностью художника, пишущего Эверест, Долину молчания, ледопад Кхумбу. Росчерк заснеженных вершин, уходящих в небо, трещины в поверхности, падающие в бездну, зона смерти с непогребёнными трупами альпинистов. — Конечно, ничего такого, — со скрытой иронией протянул он. — Ерунда, пустячок. Чего ты так боишься, Ангелина? Мы просто поговорим. По-братски, по-сестрински. Мы же не варвары какие-то. Я позволила себе смешок. Куда нам до варваров — мы в тысячу раз хуже. Ангелина тревожно смотрела нам вслед, возможно, всё-таки заметив мою неуверенность, неустойчивость, неубедительность. Никакой неуязвимости. Комнату Славы можно было описать одним словом — идеал. От чистоты и света хотелось зажмуриться, вся мебель стояла ровно, как по линейке, горшки с искусственными цветами, статуэтки из слоновой кости и книги на полках расставлены с болезненной аккуратностью. Ничего лишнего, ничего личного. На стойке для наград поблёскивали золотом самые значительные кубки и медали за спортивные и академические достижения. Слава — золотой мальчик. Идеал. Больше о нём сказать нечего. — Регина, ты умная девочка. Догадаешься, о чём пойдёт речь? — начал он, закрыв за нами дверь, и прошёл чуть дальше в комнату. — Не знаю, — я не стала идти за ним. Только прислонилась спиной к двери, словно близость к выходу могла дать ощущение защищённости. — О твоей новой причёске или привычке внезапно вламываться домой? — Почти. О твоей привычке вламываться в жизнь других людей. Мне кажется, мы это уже обсуждали? Не один раз обсуждали, — заметив, что я не спешу осваиваться на его территории, Слава развернулся и стал приближаться ко мне. — Ну, может, тогда не будем обсуждать одно и то же? — я вжалась лопатками в поверхность двери. Но вроде бы стоять под деревом, когда молнии стекают по небу над головой, — плохая идея. — Будем. Будем ровно до тех пор, пока ты не поймёшь. Злоба током сочилась между слов, вытекала из рваных движений, которые привычно смягчить у него не получалось. — Катя сама мне написала, — я посмотрела в его глаза. Так было проще отслеживать колебания его нестабильных эмоций. Метеорология — сложная наука, но мне хватало знаний, чтобы определить прогноз погоды, вероятность грозы — сто процентов. — Катя сделала аборт, — прошипел Слава. Он никогда не кричал: шипел, рычал, голос его потрескивал от напряжения. Но крик — слишком открытое проявление чувств, безоружное, беззащитное. Это как поставить метку на сердце — задели, болит, как нарисовать пригласительную мишень на груди — стрелять сюда. — Откуда ты вообще знаешь об этом? — Она сама мне сказала. Позвонила, попросила приехать, плакала о том, как сожалеет. — Я не заставляла её, — левая рука непроизвольно легла на дверную ручку, но Слава тут же предупреждающе ударил по моей ладони. — Врёшь. — У тебя нет доказательств. — Доказательств? — Того, что я вру. — Мне не нужны доказательства очевидного. Я вздохнула. — В том, что случилось, виноват только ты. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Слава. Тучи сгущались и темнели. Небо заволокло грозой, угрозой. — Ты ведёшь себя ненормально. Катя хотела порвать с тобой уже тысячу раз. Она боится тебя, не восхищается, не обожает, не любит, — надавила я на больное. Мне не нужна показная мишень, я выучила его слабые места наизусть, только потому что когда-то это было вопросом жизни и смерти, вопросом выживания. — Да что ты знаешь, — гнев разрезал его лицо вспышкой молнии. — Думаешь, ей нужен ребёнок от тебя? — Заткнись, — Слава резко навалился предплечьем своей руки к моей шее. Её сдавило, и кислород тут же перестал поступать в лёгкие. — А ты слишком смелая в последнее время? Ты много болтаешь, Регина. Очень много. Я быстро дотянулась до лежащей на столе слева книги, которую заметила ещё при входе в комнату — Л.С. Выготский «Основы дефектологии». Пытаясь игнорировать странные ощущения в горле, я размашисто стукнула его по голове. Удар вышел слабым, но Слава всё же опомнился и выпустил меня. Книжка отлетела и стукнулась об пол, нарушая царящий в комнате неестественный порядок, делая его более человеческим, правдивым. Гром прозвучал как-то мимо. Дождя, кажется, можно не ждать. Слава упёрся лбом в дверь рядом с моей головой и коротко простонал. Я осторожно, как на оголённый провод, положила руки на его плечи, пытаясь отодвинуться и отодвинуть его. Реакции не последовало, и я выскользнула. — Зачем тебе ребёнок, Слав? — заговорила я тихо. — Родился бы он и что дальше? Тебе же от этого хуже. — Хочешь сказать, у меня бы не получилось? — снова напрягся Слава, повернувшись ко мне. Конечно, даже к родительству он подходил как к вызову, состязанию, вершине, которую он должен покорить. Он построил свою личность на наградах и похоронил себя под ними, под грудой нахваливающего его мусора. Иногда мне казалось, что Слава тот, у кого и правда получилось быть идеальным, как все говорили. Все говорили о том, что с чемпионатом по дзюдо он справился так же легко, как с турниром по шахматам, что он победил в олимпиаде по обществознанию, несмотря на подготовку к английскому, что у него нет проблем с искусством — он в совершенстве владеет ораторским. Никто не говорил о том, что срывы его становились всё жёстче. Я знала другого Славу, тайком напившегося после проигрыша, чуть не спалившего дом, когда поджёг свои грамоты. «Случайно», — так он сказал. Славу, уезжающего в другую страну, стоило только окончить гимназию. А потом переводящегося в другую, в третью, но неизменно возвращающегося. Если даже у него не вышло отсюда сбежать, то мне не стоило и пытаться. — Нет, — поспешно выдавила я. — Нет. Забудь. Разговаривать с ним всегда бесполезно. Он видел мир только в искажённом, выгодном ему свете. Невыгодную тьму он умело игнорировал. Слава схватился за голову и, пройдя мимо меня, подкошенно свалился на свою кровать, а затем приглашающе похлопал по месту рядом. Сидеть рядом с ним всё равно, что сидеть на электрическом стуле, но я рискнула. К переменному току мне не привыкать, смертной казни я и так не боялась. — Так откуда ты узнал? — Слава молчал, поэтому начала я. — Катя не могла тебе сказать. — Почему? — усмехнулся он разбито, обезвреженно. — Просто не могла, — я пожала плечами. — А если смогла? — Сначала она бы рассказала мне. И о вашем разговоре, и о том, что ты собрался сюда, чтобы снова попытаться меня убить. Она не рассказала — значит, она не в курсе. — В твоей логической цепочке слишком много пробелов, но, так и быть, ты угадала. Катина подружка проболталась. — Сегодня? — Да. — Долго же до тебя доходило, — хмыкнула я. — Опять нарываешься, — прищурился Слава. — Чувство самосохранения — полезная штука, используй иногда. — Сначала покажи, как пользоваться. — Так… Ты ведь общаешься с Катей? — тон его сделался задумчивым. — Меня-то она везде заблокировала. — А что? — Слышал, родители ограничили тебя в средствах? — Откуда ты… — Я знаю больше, чем ты себе можешь представить, — протянул он довольно. — Особенно знаю, как это неприятно — оставаться без денег. Без них как без рук. Ни возможностей, ни… — К чему ты клонишь? — я прервала его, скептически приподняв бровь. — Давай я тебе заплачу, а ты дашь мне поговорить с Катей через тебя? — Чего? — Я недолго. Могу прямо при тебе. — Нет уж… — Почему? Заплачу, сколько скажешь. Ну, соглашайся. Отличное предложение же, — Слава уже уверенно достал кошелёк из кармана брюк. Предложение и правда было отличным. Да и где бы я сейчас ещё могла получить деньги. Но согласиться всё равно что перечеркнуть все мои предыдущие старания. — Нет, — произнесла я твёрже. — Лучше бы тебе отстать от Кати. — А может, всё же? — он помахал перед моим лицом пятитысячными купюрами. — Нет. Всё, хватит. — Ладно-ладно. На, держи, — Слава всучил мне деньги. — Что? — я опешила. — Ничего, — он развёл руками. — Слишком строга с тобой наша мама. Не переживай, я ещё поговорю с ней об этом. — За что? — я пыталась понять мотивы Славы. Это всегда бесполезно. Хотел произвести впечатление? Откупиться от меня? — А просто так, — хохотнул он. — Нравишься ты мне, Регина. Мы с тобой похожи. Ангелина, она другая. Делает только то, что велено. А мы с тобой всегда знаем, когда можно свернуть, когда лучше притормозить. Тебя, бывает, заносит, но ничего. С возрастом пройдёт. Если меня заносит, то его давно вынесло с гоночной трассы. — Спасибо, конечно… — протянула я. — Только это твоё решение. Не думай, что после этого я у тебя в долгу. — Вот, — обрадовался Слава и погладил меня по голове так, будто уже забыл, что душил пятью минутами ранее. — О чём я и говорю. Хитрая ты лисичка, Регина. Я раздражённо отмахнулась. Кем-кем, а «хитрой лисичкой» мог назвать меня только он. Я хотела, чтобы похвала брата вызывала у меня только отвращение, но это было неправдой. Со стыдом я призналась самой себе, что мне нравилось слышать такое от него. Похвалой, в отличие от денег, он так просто не разбрасывался. Она дорого стоила, её следовало заслужить. — Смотрю, вы с Ангелиной помирились. Так стережёт тебя. — Мы и не ссорились. — Конечно-конечно, — не стал спорить Слава. — Ладно, пошли отсюда. За дверью, как ни странно, нас и правда поджидала Ангелина. Я подошла к ней, всем своим видом демонстрируя, что всё в порядке. Она немного расслабилась, но дала понять — мне придётся обо всём рассказать. Мы спустились на первый этаж втроём. Это выглядело так же странно, как если бы пингвин, кенгуру и панда собрались вместе. Суть в том, что они могли объединиться только в зоопарке. Брошенный нами чай и правда остыл, но за это время мне уже захотелось есть. Слава расселся за столом, насмешливо осматривая кухню. Ангелина стала наливать себе в кружку кипяток, бросая в меня тревожные взгляды. Присутствие брата по понятным причинам всё ещё её волновало. Я же направилась к холодильнику в поисках обеда. Или, вернее сказать, ужина. Однако долго находиться в этой непонятной разноклиматической обстановке нам не пришлось, потому что мама очень вовремя вернулась с работы. Она застыла с пакетами на пороге, но при виде Славы тут же расцвела. — Славочка, ты что без предупреждения! — защебетала мама, бросившись его обнимать. — Надо было сказать, мы бы подготовились, устроили бы праздник… — Ну зачем, мам? Увидеть тебя — уже праздник, — слащаво улыбнулся Слава. — Я же так, с вами повидаться. Я закатила глаза, запихивая макароны в микроволновку. Ангелина с каменным лицом спешно пила чай, будто уже готовилась стартовать отсюда. Но не всё так просто! Это забег с препятствиями, и я первое из них. Наслаждаться недогретой едой в компании мамы и брата крайне сложно. — Почему так редко к нам заезжаешь? Я уже забыла, когда тебя в последний раз видела. — Дела. Работа, учёба, как обычно. Вот надумал заглянуть. — Так чего так резко? Может, случилось что-то? — Нет-нет, не переживай. Просто решил сделать вам сюрприз. Такие сюрпризы террористы оставляют под сиденьями в метро. Они взрываются, и внутренности прохожих разлетаются вместо конфетти. — Девочки! — запричитала мама. Мы с Ангелиной синхронно повернули головы в её сторону. — Почему даже чай брату не налили? Сами уплетают за обе щеки, а ему ничего не предложили! — Сам бы и налил, если так надо, — недовольно шепнула мне Ангелина. — Не ругайся, мам. Я ненадолго и не голоден, — бросил Слава, поправляя рукава своей рубашки. — Ой, вечно ты их защищаешь! Было бы за что. Садись, садись быстро. Сейчас сама всё сделаю, — мама принялась обхаживать Славу. Наверное, наш дом никогда не видел более важного гостя. — И никаких «ненадолго». Переночуешь здесь! — Ладно-ладно, — ответил Слава со смешком. — А папа где? — Он сегодня поздно вернется. Кстати о праздниках — уже совсем скоро Новый год. Мы собирались устроить дома небольшой вечер для знакомых числа тридцатого. Надеюсь, ты тоже будешь? — Ого, отличная идея. Конечно я приду. — Вечер у нас дома? — удивилась Ангелина. Мама ни слова не говорила нам о своих планах. Ну да, кто мы, чтобы она перед нами отчитывалась. Не поставила перед фактом в день мероприятия — уже хорошо. — В этот раз решили всё устроить здесь, — кивнула мама. — Сложнее, чем в ресторане, но, мне кажется, того стоит. — А сколько человек будет? — спросила я вяло. С макаронами, наконец, было покончено. Теперь на кухне меня держало лишь внезапное признание мамы. — Коллеги с работы, несколько родственников, пара друзей. Должно быть не больше двадцати. — Небольшой вечер, ага, — пробубнила я. Ангелина казалась заинтересованной. Ей почему-то всегда нравились претенциозные встречи с кучей разодетых гостей, вынужденных изображать счастье где-то с 18:00 до 22:00. Меня там привлекали разве что аккуратно разложенные закуски. Потому перспектива потерять день, разбрасываясь любезностями с незнакомцами, казалась мучительной, ненормальной, обратной. Той самой, которую используют при написании икон. Люциферов на них не увидишь, только лики святых.

***

Гимназия нарядилась в новогодние поздравления, ёлочки, снежинки, будто за всей этой мишурой можно было забыть, каким монстром она являлась на самом деле. Все ходили в предвкушении подарков и каникул, расслабленные после выставления оценок. Вера Николаевна осталась не очень мной довольна, хотя первое полугодие я закрыла без единой четвёрки. Разве что по литературе у меня была спорная, что очень развеселило Ангелину. — Ты же выигрывала олимпиады, — смеялась она, развалившись на диване. Это был один из дней, когда никого дома не было. — И что? Я ненавижу литературу, — фыркнула я, подперев щёку рукой. — Да как? Как вообще можно получить спорную по литературе? Там же и делать почти ничего не надо. — Ага, можно и делать, и не делать. Например, ту самую олимпиаду. — Думаешь, она обиделась из-за того, что ты ушла? — Не знаю. Возможно. — Пять-то она тебе всё равно поставила. — Да уже без разницы. Пятёрку хоть и поставили, но отношения с учительницей всё равно безвозвратно испорчены. Возможно, счастье просто не для меня. Оно отражалось от моей атмосферы, неспособное в ней задержаться. Лишь касалось на мгновение и тут же неуловимо ускользало. Сейчас я острее чувствовала пропасть, лежащую между мной и окружающими. У них у всех было что-то, чего у меня нет. Полина увлечённо рассказывала о том, как проведёт с родителями праздники в Турции. Я улыбалась ей, думая о том, что никогда никуда не ездила с родителями и никогда никуда не поеду. Она описывала мне места, которые они посетят, отель, в котором будут жить, одежду, которую возьмёт с собой, еду, которую обязательно попробует. Я была настолько хорошей слушательницей, насколько могла, но от моих лживых слов поддержки оставался привкус зависти и безразличия. Я отрешённо оглядела класс. Богдан слишком занят разговором с Никитой, который сильно проигрывал в споре и теперь был почти должен Ангелине торт. Хотя сдаваться он тоже не спешил. Несколько раз Богдан с недоумением ловил мой взгляд на себе. Не знаю, что он там понял, но в какой-то момент он встал и направился к нам. — Скучаете? — спросил Богдан, присаживаясь за парту перед нами. — Ещё как нет, — нахмурилась Полина, не успевшая закончить свой рассказ. На этом её реакция исчерпалась. Наверное, она тоже уже привыкла к его присутствию рядом со мной. — Это правильно. По такому случаю вам полагаются подарки, — Богдан залез в карман штанов, достал оттуда маленький календарик и положил передо мной. С него безобидно выглядывал котёнок под надписью «Если кто-то ненавидит вас без повода — дайте ему повод». Как оказалось, календарь предназначался даже не для следующего года, а для почти ушедшего этого. Я улыбнулась. — Ну и кринж, — бросила Полина, тоже рассматривая календарик. — Не переживай, Полин, для тебя тоже найдётся, — Богдан снова нырнул в карман и продемонстрировал нам стопку календариков, тесно перетянутых резинкой. Он вытянул из неё первый попавшийся и отдал его Полине. Я не могла игнорировать то, что мой находился не в куче среди прочих, а отдельно. Значит, он специально выбрал его для меня. Пролистал десять, двадцать, тысячу штук, прежде чем понял — вот этот идеально подойдёт Регине. — Ты что, какой-то магазин ограбил? — растерялась Полина. Да, книжный. Наверняка календарики сняли с продажи, и они просто достались Богдану бесплатно. — Кто знает, — загадочно отозвался он. — «Чёрной кошке всё равно, что о ней думают серые мыши», — зачитала Полина. — Ну и зачем он? Он же прошлогодний. — Прошлогодний! — возмутился Богдан, размахивая календариками. — Год, между прочим, ещё не кончился, а уже «прошлогодний». — Да уж, Полина. Постыдилась бы, — включилась я, поглядывая на мелькающую кипу. — Можешь, например, отметить в нём оставшиеся три дня до Нового года. — Вот-вот, крайне многофункциональная вещица, — отвлёкся Богдан, и я проворно выхватила из его рук стопку. — Эй, куда? — «Совесть есть, но с собой не ношу. Боюсь потерять», — процитировала я самый верхний, отодвигая резинку. — Это уже мой, — хмыкнул Богдан, быстро забирая свою коллекцию назад. Аккуратно. Так, чтобы не задеть и миллиметра моей кожи. То, с какой намеренностью он теперь меня не касался, злило. От фантомной боли неслучившегося ожога заныли пальцы. — Слушай, раз уж у нас обмен подарками, может, сделаешь мне раскладик? — с напускной скромностью попросил Богдан. — В честь Нового года. — А я была уверена, что всё это не просто так! — торжествующе воскликнула Полина, тем не менее тут же потянувшись к рюкзаку в предвкушении. — Ты носишь с собой карты Таро? — я с недоумением приподняла брови. — Конечно, я всегда во всеоружии, — Полина принялась тасовать колоду со знанием дела. — На что расклад делаем? Как обычно на деньги? Или на ближайшее будущее? На здоровье, на… — она быстро посмотрела время на телефоне. — Хотя, знаете, я передумала. Урок скоро начнётся. Тяните по одной карте, будет вам стандартный. — Я тоже? Все эти магические штучки были для меня не больше, чем тратой времени. Да и за Богданом я никогда не замечала тяги к эзотерике. Он сам по себе неразгаданная тайна, непостижимое знание. Любой, кто скажет, что наконец постиг конечную истину Богданологии, — шарлатан. Разве нужно ему псевдознание, чтобы доказать своё псевдосуществование? Разве нужна ему лженаука, чтобы подтвердить свою ложь? Наверное, он сделал это, чтобы подбодрить Полину. Хотя в последнее время она и так радостная. Новый год — её любимый праздник. Ещё одна причина держать язык за зубами, чтобы не портить ей настроение. — Естественно. Не бойся будущего, просто прими его, — поторопила меня Полина. — Ладно, — я сделала так, как она велит. — Ну что там? — нетерпеливо поинтересовалась Полина. — Суд, — прочитала я. Отлично. Даже в шуточном гадании меня встретил Страшный суд. Теперь меня ждала кара за участие в языческих практиках. — Хорошо хоть не дьявол, да? — усмехнулся Богдан, вытягивая карту следом. Он ошибался. Увидеть дьявола было бы обыденно. А вот усопшие, поднимающиеся из могил под звуки трубы ангела, — нечто в новинку. — Суд… — задумчиво отозвалась Полина. — Тебе повезло! Это про позитивные перемены в жизни. Положительные изменения и события, в общем. А у тебя что? — Колесница. Это вроде что-то хорошее? — полюбопытствовал Богдан. — Ну да. Достижение целей, активность, оптимизм, изменения к лучшему. — В чём тогда отличие от суда? — Может, сам себе расклад сделаешь раз такой умный? — Прошу прощения, — Богдан склонил голову и сложил руки в молитвенном жесте. — Благодарю Вас, о величайшая жрица. Спасибо, что снизошли до нас, непростых смертных, чтобы преподнести слово истины нашим неясным умам. — Так-то лучше, — осталась довольна Полина. — Тогда не смею Вас больше задерживать, — он встал с места и напоследок посмотрел на меня. — А с тобой мы ещё встретимся в суде. — Как адвокат и подсудимый, надеюсь? — я демонстративно скучающе откинулась на спинку стула. — Именно. Напиши мне, — кинул он на прощание, провожаемый звонком на урок.

***

Пока мама готовилась к предстоящему вечеру, дом стал ещё менее пригодным для жизни местом. И чем ближе мы подходили к установленной дате, тем сложнее становилось сохранять крупицы спокойствия. В постоянной суете дни проходили быстро. Слишком быстро. Будто только вчера мы вчетвером сидели на кухне и реагировали на эту устрашающую новость, а уже сегодня я, всунутая в жуткое тесное платье, стояла в нашей гостиной в несуразной толпе незнакомых лиц. Мне то и дело приходилось здороваться со всеми, в худшем случае ещё и отвечать на их нудные вопросы. И почему-то каждый, каждый человек в этом доме меня знал, априори ставя меня в проигрышное положение. Я пряталась, делала вид, что ем или занята какими-то важными вопросами, но они всё равно неизменно находили меня и нападали исподтишка, как преследователи. Ангелина мило беседовала с нашей тётей, той самой маминой двоюродной сестрой, давным-давно бросив меня выживать в одиночку. Наши стратегии по проведению этого вечера столкнулись в конфронтации: ей хотелось больше внимания от других, мне хотелось переждать его под своей кроватью. Потому мы решили мирно разойтись, подняв белые флаги, чтобы каждая из нас могла следовать своему пути. Сейчас я поняла, что мой план оказался не настолько проработанным. Отсиживание под кроватью пресекла бы мама, а в гостиной я оставалась слишком лёгкой мишенью для скучающих гостей. Поэтому, еле отбившись от какого-то мужчины, я тут же поспешила к Ангелине. — Здравствуйте, — я коротко поздоровалась с тётей. От неё всегда пахло терпкими дорогими духами. Этот аромат въелся в мою память, и даже спустя года я могла воспроизвести его почти безошибочно. Сейчас же привычный запах обогатился парой бокалов выпитого шампанского. Ангелина удивлённо повернула голову в мою сторону — что ты тут забыла. Я только легко улыбнулась. Мама постаралась, чтобы мы выглядели достаточно хорошо и не опозорили её. И если сестре чисто-белое платье подходило как нельзя лучше, делая её и без того ангельской, светлой, то на мне оно было фальшивкой, ложным обличьем, напяленным, чтобы скрыть гниющую плоть. — Региночка, здравствуй, дорогая! — обрадованно воскликнула тётя, чуть не расплескав содержимое своего бокала и затараторила: — Как же выросла, похорошела, не узнать! Ой, девочки, смотрю на вас — вы так похожи. Оделись ещё почти одинаково, прямо как близняшки. — Мы и есть близняшки, — криво усмехнулась я. — Это идея мамы, — Ангелина предупреждающе на меня посмотрела. — Она подумала, что лучше нам одеться в… одном стиле. — Ну, ваша мама всегда лучше знает, как себя показать, да? — хмыкнула тётя, отхлебнув из бокала. — Вы тоже отлично выглядите! — я хитро склонила голову набок. — Ой, Региночка, не говори глупостей! Куда уж мне, — хихикнула тётя, кокетливо отмахиваясь. — А вы вообще видели Лилю? Лиля, поздоровайся! Она шустро обернулась в сторону своей дочери и, в общем-то, нашей старшей двоюродной сестры, которая сидела в некотором отдалении и что-то обсуждала со Славой. Конечно, он тоже приехал. Разве мог он пропустить вечер и упустить возможность покрасоваться на нём? Лиля неловко помахала нам рукой и вернулась к беседе. Понятия не имею, о чём можно так долго и спокойно разговаривать с братом, но она справлялась. — Заканчивает магистратуру в этом году, — продолжила тётя, наливая себе новый бокал. — А вы, девочки, определились с поступлением? Вы ведь в этом году школу заканчиваете? — Гимназию, Ира, — деликатно поправила мама, внезапно выросшая рядом с нами. Я редко бывала рада её появлению, но нынешняя ситуация явно в списке таких моментов. — О, прости, ведь разница между ними так велика, — вскинула бровь тётя, похоже, продолжая какой-то давний спор. — Достаточно, чтобы дать этим учреждениям два разных названия, — мама взглядом намекнула, что нам с Ангелиной лучше отсюда уйти. Повторять дважды не нужно. Мы незаметно ускользнули из их поля зрения, а затем снова разошлись, вернувшись к выполнению старых планов. Ангелина быстро нашла себе новую компанию в лице… даже не знаю кого. Я же поняла, что вряд ли смогу перенести ещё хоть один социальный контакт с тем же вынужденным спокойствием. Поэтому спряталась в туалете. За закрытой дверью, приглушающей ненавязчивую музыку и гул голосов, стало легче. Голова прояснилась, и сердце перестало стучать. То есть перестало стучать быстро… Я устало прошла внутрь и присела на край ванны. Достала телефон, бессмысленно проверила соцсети. Ничего интересного. Я собиралась выйти, но случайно зацепилась глазами за чужой онлайн.

Регина

Ты сейчас свободен? 19:43

Ирина Егоровна англ Смотря для чего 19:44

Регина

Не хочешь погулять 19:44

Ирина Егоровна англ Прямо сейчас? 19:44

Регина

Да 19:44

Ирина Егоровна англ Где встречаемся? 19:44

Регина

На моей остановке? 19:44

Ирина Егоровна англ Уже выхожу 19:44 Я закусила губу в предвкушении. Может, никто и не заметит, что я сбегу. Может, я не должна была находиться тут изначально. Навязчивая мысль, которая вертелась в голове весь вечер, из хочу уйти превратилась в могу уйти. И теперь я действительно могла. Я вышла из туалета и заглянула в свою комнату. Готовясь к наплыву гостей, мы, к счастью для меня, сложили нашу верхнюю одежду там. Забрав куртку и шапку, я осторожно спустилась на первый этаж, стараясь не привлекать внимание, — в этом мне нет равных. Мои разведывательные навыки максимально прокачаны жизнью здесь. Мои разведывательные навыки настолько хороши, что меня никогда не возьмут в разведку, ведь я узнаю то, что мне не следует знать. Я беспрепятственно скользнула к входной двери и быстро переобулась. Незамеченная, я выскочила из дома, одеваясь уже на ходу. Лёгкое платье не спасало от зимнего мороза. Хотела бы я сказать, что меня грела мысль о побеге, но, увы, реальность так не работала. Только адреналин позволял игнорировать холод, благодаря ему я продолжала бежать всё дальше и дальше от дома, почти задыхаясь, пока не скрылась с нашей улицы. Конечно, я оказалась на остановке раньше Богдана. Не знаю, сколько ему нужно времени, чтобы до меня добраться. Сколько он будет собираться, придёт ли он пешком или потратится на транспорт, тогда приедет ли автобус быстро или его придётся ждать? Я слонялась туда-сюда около пустой остановки, понимая, что слишком поторопилась. Но лучше так, чем меня бы поймали. Я даже готова понести наказание за свой проступок позже. Я и так несу их слишком много и слишком долго, как Сизиф — камень на гору Тартара. Бесполезно и мучительно. Но если такова цена, чтобы хоть на минуту почувствовать себя лучше, я заплачу сполна. Если есть возможность хоть на секунду заткнуть это съедающее чувство, я сделаю всё, что угодно. Богдана ещё не было. Сколько вообще прошло времени? Кажется, я забыла телефон дома, в своей комнате. По крайней мере, не будет назойливых сообщений и звонков. Но вдруг мне писал Богдан? О том, что опоздает или вообще не придёт. Вдруг он не придёт. Зачем? Вдруг ему совсем надоело. Ему уже должно было надоесть. Почему он больше не вёл себя, как раньше: свободно, бесконтрольно, стихийно. Стихийнобедственно. Раньше я всегда выбирала то, что я обязана делать, а не то, что хочу — чёткий алгоритм, безупречное выполнение заданных команд. Теперь я даже не могла понять, чего я хотела — чтобы смерч прошёл мимо или оказаться в его эпицентре. Как же мне всё надоело. Я не хочу быть человеком. Я не хочу быть. Я не хочу. Я не. Я. — Привет, — послышалось за моей спиной. Я тут же развернулась, стараясь не выглядеть слишком радостной: — Ты всё-таки пришёл. — Я же вроде писал, что выхожу? — Тебя долго не было. — Пятнадцать минут — это долго? Быстрее было бы только через телепорт, — обиженно фыркнул он. — А… — заторможенно отозвалась я. Прошло всего пятнадцать минут. Они ощущались как полторы вечности — половина на побег из дома и ещё целая на ожидание. — Я не знаю, сколько времени. Телефон дома забыла. — Понятно, — протянул Богдан, с сомнением меня оглядывая. — Что вообще случилось? Немного резковатое предложение погулять. — Настроение такое, прогулочное, — невесело хмыкнула я. — В чём ты вообще? Это что, платье? Юбка? — голос его был уж чересчур удивлённым. — А ты у нас, типа, модный эксперт? — Просто не лучшее решение для зимней прогулки. — Пошли уже, по дороге расскажу, — я и правда начала замерзать. — А куда мы идём? — поинтересовался Богдан. — Куда-то, — я пожала плечами. Мы наконец двинулись вперёд. К концу декабря снег решил восполнить свою сезонную норму. Он падал с неба — мягкий и пушистый, жёсткий и колючий. Пространство вокруг было белым и чистым. Коснуться чего-то — всё равно что согрешить. Я наклонилась, чтобы зачерпнуть горсть снега, а затем вручила её Богдану. — Держи подарок, — руку болезненно покалывало. — В ответ на календарик. — Спасибо, — усмехнулся он. — То есть я тебе замечательный многофункциональный календарик, а ты мне это. — Функция у них обоих одна, — произнесла я флегматично. — Ненужность. Несмотря на слова, Богдан продолжал держать мой недоснежок до тех пор, пока он не стёк водой через его пальцы. — Так ты собираешься рассказывать или нет? Сообщения от тебя пугают. Тем более ещё вчера я сказал тебе «напиши мне», поэтому это было практически невозможно. Я даже подумал, что тебя взломали или твой телефон украли. — Зачем тогда согласился прийти? — Ну, мне пришлось бы встретиться с грабителем и сразиться за твой телефон, чтобы потом героически его тебе вернуть. А тут ты. — Ну извини, что помешала твоей арке становления героя. — Вот именно. Твоя злодейская арка что-то затянулась. Украла телефон сама у себя, только чтобы мне помешать. Тебе не кажется, что это перебор? — Нет? — Я вообще-то думал, что мы работаем сообща. Как адвокат и… ну, ты понимаешь, — он бесстыдно усмехнулся. — В общем, — вздохнула я. — Сегодня у нас дома мама устроила что-то типа новогодней вечеринки. Пригласила кучу гостей, человек тридцать. — Серьёзно? И ты мне не сказала, — улыбка сползла с его лица. — Я не думала, что это как бы важно? — А что тогда как бы важно? Подожди, я знаю. Часовая лекция о том, почему субтитры лучше озвучки. — Но это важно. — Ага, ну, не знаю, могла бы вставить об этом хоть словечко между десятым и сто десятым аргументом. — Это было бы немного не в тему. Слушай дальше. Вечер начался, и мне стало скучно. Так что я решила оттуда сбежать. Конец. — Прослеживаю твой почерк: сбежать с уроков, сбежать из дома. Что дальше? Придётся искать тебя в другой стране? — Скорее уж на планете, — я отвела взгляд. Внезапно мы дошли до парка. Точнее, это было внезапно для меня. Богдан, возможно, изначально сюда и направлялся. Здесь оказалось на удивление оживлённо — люди готовы терпеть мороз, лишь бы вклиниться, урвать кусок праздничного счастья, лишь бы зима приласкала их сказочным предновогодним чудом, мифическим и несуществующим. Парк был украшен. Гирлянды змеями вились над головой, готовясь укусить, впрыснуть в прохожих яд отупляющего веселья. Фонари подсвечивали снежинки, всё падающие и падающие с по-ночному потемневшего неба. Ларьки с многочисленными вывесками распространяли вокруг себя запах приготовленной еды и свежесваренного кофе. — Ты тоже согласился встретиться слишком быстро, — сказала я после недолгого молчания. — Да дома как-то… напряжно, — туманно отозвался он, извлекая руки из карманов. Сигареты, ну да. Мы отошли чуть дальше от толпы, встав у ограды. — Папе внезапно стало хуже, гораздо хуже. Мама думает, что он умрёт со дня на день. Врачи говорят, что к этому всё и шло. Маша… Маше, пока ничего не сказали, но, я уверен, что она догадывается. — Теперь тебе вроде не кажется, что так лучше? — я вспомнила слова, которые он говорил мне месяц назад. — Знаешь, — Богдан немного резко повернул голову в мою сторону, — похороны тоже довольно дорогие. — Ладно, — поморщилась я, отмахиваясь от сигаретного дыма. На улице, как назло, было безветренно. — Ты не сможешь заставить меня бросить курить, — внезапно бросил Богдан, видимо, восприняв это на свой счёт. — Я и не собиралась, — я выгнула бровь. — Но это не так сложно, как ты думаешь. — Да ну? — Кто курит — тот ло… не адвокат дьявола. — Так нечестно, — он сделал шокированное лицо и выкинул окурок, от которого почти ничего не осталось, в стоящую рядом урну. — Ладно, ты победила. — Вот видишь, легко, — я пожала плечами. — Слушай, а может, ты хочешь попробовать? По его глазам видно, что это не обычная вынужденная вежливость, когда он опасливо предлагал другим свою помятую пачку. Это интерес, съедающий его, съедающий меня, съедающий пространство вокруг, стягивающий всё в сжатую точку, маленькую незначительную крупицу. Потому что сейчас глаза его — ничто, пустота, чёрная дыра. Искусственная субстанция из углеродных нанотрубок, потому что такого чёрного просто не бывает в реальности. Он поглощал все чувства, высасывал все мысли. Мы оба понимали — это вызов. Мне оставалось только его принять. — Давай. Богдан вытащил сигарету и вложил её прямо мне в руку. Он с осторожностью поднёс зажигалку к моему лицу, будто она могла обжечь меня сильнее, чем его долгожданное касание. Если бы я знала, что получить его так просто… Я никогда не курила до этого. От втянутого дыма внутри сильно засвербело, но Богдан следил за моим лицом неотрывно, неотлучно, впитывал любую эмоцию так, будто потом ему нужно было зафиксировать каждую в поведенческом дневнике. Я с трудом подавила желание закашляться. Это бы означало проигрыш, а я не могла доставить ему такое удовольствие. Я настырно затянулась ещё несколько раз и только после этого бросила: — Не поняла прикола. — Вот и отлично, — Богдан отобрал у меня сигарету, отправляя её в мусорку вслед за своей. — Не хочу брать грех на душу, подсаживая невинное дитя. — Грех предложить-то ты взял, — я развернулась, спиной оперевшись об ограду. — Моё дело предложить — твоё дело отказаться, — нравоучительно произнёс Богдан. — Если все пойдут прыгать с крыши, ты тоже пойдёшь? — Я буду прыгать первой, — усмехнулась я. — Драматично, — он улыбнулся мне в ответ, но вышло скорее рвано и судорожно. Наверное, странно слышать это от того, кто действительно может. Богдан будто собирался, что-то сказать, но вдруг передумал, запутался в себе, в словах. Я никогда не видела, чтобы он путался в своих словах. — В общем, курить — вредно для здоровья, запомни, — произнёс он в итоге, лишь бы не давать тишине затянуться — удушающе туго, неприятно горько. Я могла бы сказать, что здоровье не так важно, если постоянно пытаешься себя убить. Могла бы. Но ни за что не скажу. Я не имела права, потому что эти слова обяжут его переубедить меня, заставить передумать. Потому что его отец умрёт со дня на день, и два трупа за раз — это уже перебор. Иногда казалось, что Богдан может выдержать всё что угодно. Как иридий, самый прочный металл. Но я знала, что он — сурьма, легко изламывается, разбивается в дребезги, в порошок, в пыль. У него и так достаточно проблем. Я не хотела становиться очередной. Разве человек, который планирует покончить с собой, имеет право хоть на что-то? Это нечестно. Теперь, когда мы платили друг другу правдой, это ещё и неправильно. Я не хотела быть очередной ношей, только лёгким, мимолётным воспоминанием. О том, что могло бы быть, но никогда не. Ты не должен мне поддаваться. Просто забудь обо мне, беги от меня, уничтожь бессмысленный путь, выкинь бесполезную карту. В ней всё равно ничего нет: поверхность — голый камень, океан — пустой лёд. Никаких полезных ископаемых. Один вред. Рубцы и язвы. — Это же так неочевидно, — я закатила глаза. Внезапно у Богдана зазвонил телефон. Он несколько нервно потянулся к карману. Какого это, когда каждый телефонный звонок может стать точкой, когда уже хочешь всё поскорее закончить, но одновременно боишься этого, когда существуешь между жизнью и смертью другого человека. — Я? Явно не дома, — отозвался Богдан насмешливо. — Да на улице, на улице. Он отнял трубку от лица и, прикрыв её ладонью, коротко объяснил: — Маша. Я понятливо кивнула. — Да чего? Слушаю я, слушаю. Что? — Богдан буквально чуть не задохнулся от возмущения. — Какие ещё деньги? На что? Понимаю я. Знаю. Зна-а-аю. Сколько? Нет, серьёзно? Очень важно, ага. Я тебе что, банкомат? Ладно, скину я. Переведу, говорю. Да честно, не вру. Нет. Нет. Считай это подарком на Новый год. Всё, пока. Не за что. Пока. Потом расскажешь. Давай уже. Богдан сбросил телефонный вызов в полуусталости, полуоблегчении, полуулыбке. Его напряжение разгладилось, не осталось ни единой складки. В голову пришла запоздалая мысль — я бы так не смогла. Я не умела успокаивать, только беспокоить. — Маша, — вздохнул он. — Выпросила денег на какую-то фигню в игре. Ох уж эта молодёжь. Я вспомнила неловко всунутые в руки смятые купюры от своего брата. Деньги, которые больше походили на воровскую выручку, грязную взятку, но никак не на новогодний подарок. — Тебе-то уже на пенсию пора. — Ну да, — с готовностью согласился он, зависнув в своём телефоне на время чуть большее, чем требовалось для одной денежной транзакции. — Годы уже не те, кости ломит да и вообще… холодновато что-то? Ты не замёрзла? — Нет, — упрямо произнесла я, хотя ног своих уже не чувствовала. С другой стороны, можно ли считать, что они замёрзли, если я больше их не ощущала? Если бы я ответила честно, он не стал бы продолжать наше подобие прогулки. — Могла бы переодеться. Мы никуда не спешили, — с сомнением протянул Богдан. — Ты, может, и не спешил, зато я — да. Знаешь, как сложно сделать так, чтобы тебя не заметили? — У тебя там, видимо, боевик, побег из тюрьмы. Делаешь подкопы ложкой? — Ага. Молись, чтобы мама не отследила меня по телефону и не отправила за нами наряд полиции. — Лучше бы отправила тебе другой наряд, потеплее, да? — засмеялся Богдан, довольный своей шуткой. — Может, пойдём туда, где потеплее? Например… сходим в кино на тот мультик, — прежде, чем он возразил, я продолжила: — Сама за нас заплачу. Будет тебе тоже подарок. — Сначала снежок, теперь кино. Сегодня ты меня слишком балуешь. — Сильно не привыкай. Это меньшее, что я могла сделать, чтобы отсрочить наш расход. Большее, что я могла сделать, чтобы хоть как-то улучшить его существование между жизнью и смертью. Когда мы дошли до кино, было уже около десяти вечера. Мы добирались не всё это время. Сначала я купила нам поесть, разменяв в ларьке с шаурмой пятитысячную купюру, чем вызвала лёгкую панику у продавца. Богдан сказал, что посчитает это третьим подарком за сегодня. Вряд ли он говорил о еде. Нам стало лень идти пешком, и мы простояли на остановке около двадцати минут, за которые могли бы уже оказаться в тёплом помещении. В итоге, так и не дождавшись никакого транспорта, мы всё-таки добрели до кинотеатра сами. Было уже слишком поздно, поэтому и тот мультик, на который мы хотели пойти, и какой-либо ещё сняли с показа. Мы снова вынужденно согласились на хоррор, уже с пометкой восемнадцать плюс. Он оказался чуть лучше прежнего, но всё равно быстро наскучил, поэтому мы стали переписывать сюжет под детское шоу. «Это не отрубленная рука — это волшебная палочка в форме отрубленной руки». «Да, он выдернул ему зубы, но только чтобы положить их под подушку и дождаться зубной феи». Людей в кинотеатре оказалось куда больше, чем в прошлый раз, и разговаривать, когда на тебя то и дело шикали, оказалось довольно трудно. Мы справились. Я вернулась домой поздно, где-то к полуночи. В доме было тихо и пусто — все гости уже разошлись, оставив после себя беспорядок. В гостиной я застала Ангелину, убирающую со стола остатки закусок. Она лишь укоризненно на меня посмотрела и молча вышла из комнаты с последней тарелкой. Завтра мама наверняка вызовет клининг, и здесь не останется ни следа чужого присутствия, вынужденной доброжелательности. Жаль, от скверны дом очистить никогда не получится — она штукатуркой лежала на стенах, паркетом выстилала пол, сидела в нём фундаментом. Я шла к себе поражённо, прокажённо, проказливо. Скверна скрипела под моими ногами, шуршала обоями под пальцами, радостно встречала. Дверь в комнату не заперта, и на своей кровати я увидела маму. Я вошла внутрь с уверенностью человека, идущего к эшафоту: у него есть только одна дорога — короткая, завязывающаяся узлом на шее. Я пробовала вешаться, но ощущение удушья мне никогда не нравилось. Оно всегда будет напоминать о руках брата, сдавливающих шею, топящих в ванне, до краёв заполненной водой, связано с затхлыми сырыми кошмарами, после которых просыпаешься, хватаясь за горло, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. — Реги-и-ина, — протянула мама жалобно, пьяно. — Где ты была? — Гуляла, — произнесла я ровно. Образец честности, пример порядочности. — Почему ты ушла? Обычно она разговаривала со мной куда холоднее, но в этот раз градус явно поднимал выпитый алкоголь. Я присела рядом с опаской. К такому отношению я привыкла куда меньше, поэтому каждый раз терялась. — Просто… — Что просто? Что? — Ничего. — Просто ненавидишь меня, да? Реги-и-ина, — мама болезненно схватилась за голову, — скажи, неужели я настолько плохая мать? — Я не… — в горле встал ком. — Ненавидишь? — она по-своему интерпретировала моё бормотание. — Ну почему? Почему? — Нет, — я не нашла, что ещё сказать, тупо замолчав. Но мама меня и не слушала. — Что я сделала не так? Я старалась, как могла, Регина. Почему ты так поступаешь? — она бессильно навалилась на моё плечо. — Ты сама меня ненавидишь, — оскорблённо выдохнула я. — Я не понимаю. Ты ненавидишь меня, ненавидишь всё, что я делаю, неважно хорошо или плохо. Ты ненавидишь меня, когда я жива. Но когда я пытаюсь умереть, чтобы избавить тебя от себя, ты тоже меня ненавидишь. Что мне тогда делать? Чего ты от меня хочешь? — Прости. Регина, прости меня. Прости, прости, прости, — повторяла мама без конца. Она заплакала, крепко сжав мою правую руку и безвольно уронив голову мне на колени. Слёзы обиды подступали к глазам, но я не могла. Не могла их допустить. Нужно успокоиться. Я представила далёкую планету Плутон, бескрайние вечные льды, прочные каменные глыбы. Вот только лёд трещал, а камень — хрупкий известняк, крошился в руках, оседал сожалением и чем-то ещё не высказанным. Тоской по тому, чего никогда не было. Фантомной болью по недосягаемому теплу. Остался одинокий ядовитый океан. Осталось самой в нём утопиться, самой травиться озлобленной жёлчью. Потому что стоит ему испариться, исчезнуть — и под ним ничего. Беззащитная, голая пустота. Не величественная планета Плутон. Всего лишь человек. И я хотела ей довериться, но я уже не ребенок, чтобы купиться. Мне уже не пять лет, чтобы меня было так легко обмануть. Чтобы думать, что что-то изменится после её нового порыва. Сегодня она беспомощно плачет у меня на руках, а завтра уничтожит за открытость. Поэтому мне не нужны бесполезные извинения. Я их не принимаю. Извинения не подарят тепло, утраченное так давно, что уже и не вспомнишь было ли оно вообще. Извинения не способны выстроить всё заново. А я способна. Всё, что мне нужно, — горсть колотого льда и известняк. И по орбите снова вращается планета Плутон, её имитация, копия. Потому что я сама копия, подделка, пародия на человека.