Мёртвая вода

      Quelles larmes au fond du cloître humide?

Шопен, Prelude Op. 28, No. 4

На следующий день мама ни вербально, ни невербально не напомнила о своей недавней слабости. Солёность слёз она перебила сладкими духами, спрятала дешёвое бессилие под дорогим платьем, скрыла уродливое отчаяние за аккуратным макияжем. Если бы я решилась всколыхнуть вчерашние события, мама бы просто взглянула на меня со сдержанным удивлением и, покачав головой, сказала бы: «Регина, о чём ты?» Поэтому мы молчали и делали вид, что ничего не произошло. Как обычно. Сначала в планах было отмечать Новый год всем вместе, но, видимо, вчера кто-то переманил родителей на свою сторону и они подумали, что оставить нас с сестрой одних во время праздника — отличная идея. Так оно и есть. Они сделали лучший подарок, какой вообще могли. Ангелина, правда, всё ещё продолжала хмуро меня игнорировать, обиженная на мой побег. Гостиную уже привели в порядок. Без докучливых людей и пышных декораций, изображающих жизнь, она казалась пустой коробкой, кукольным домиком. Слава, который почему-то до сих пор не уехал, сидел с нами, пока мама неторопливо готовилась к выходу. — Вот, девочки, остаётесь одни, — произнесла она, копаясь в своей сумочке, — Смотрите, аккуратнее. Ну, не маленькие уже, не в первый раз. Еды в холодильнике много, вам более чем хватит. Славочка, может, всё-таки останешься с ними? — Нет, не могу никак. Я бы с радостью, но у меня свои планы, — с притворным сожалением отозвался он. — Жалко, — нахмурилась мама. — Так бы провели праздник вместе. Было бы кому присмотреть за девочками. Мама вряд ли понимала, что присматривать скорее нужно за Славой, чем за нами. Нянчиться с нами, просиживая за детским столиком, он тоже явно не рвался. — Мам, я тут хотела спросить, — внезапно подала голос Ангелина. Она говорила несколько нервно, но так, будто готовилась к этому давно. — Скоро у нас день рождения, уже через месяц и… Можно ли будет отметить его не дома, а, например, снять коттедж? Мама в изумлении посмотрела на неё, полностью прекратив свои занятия. Я её понимала, ведь сама узнала об этом впервые. Откуда у сестры вообще тяга к людным мероприятиям? Ради приличия мне даже захотелось чем-то поперхнуться, но под рукой, как назло, ничего не оказалось. Только Слава заинтересованно повернул голову в её сторону. — Снять коттедж? — переспросила мама, будто предложение Ангелины могло ей послышаться или присниться, но никак не прозвучать в реальности. — Да-а, — протянула она ещё более неуверенно. — Ну, это могло бы быть в качестве подарка и… Вот. — Вы же даже учёбу не закончили, — мама принялась аккуратно чистить своё пальто. — Такое празднество посередине учебного года… Ангелина, у тебя вышло четыре четвёрки в этом полугодии. К тому же впереди экзамены. Хочешь совсем испортить успеваемость? — Я постараюсь лучше в новой четверти, — выдавила Ангелина почти смиренно. — Одних стараний недостаточно, — произнесла мама со строгостью. — Да и что это вообще такое? Мне кажется, вы ещё не совсем доросли до подобного. — Вика тоже собирается делать, ей уже разрешили, — вставила сестра осторожно. — Вика тоже? — задумчиво пробормотала мама. — Так вот кто тебя надоумил. Всё же нет, нехорошо это. За Вику я не беспокоюсь, она не моя дочь. Ладно Регина, но тебе следует заниматься усерднее. К тому же такие вещи стоит готовить заранее, уже поздновато этим заниматься. Пусть я и молчала, меня всё равно вписали в соучастники — судить нас будут по одной статье. Маминому отказу я только обрадовалась: он условно-досрочно освободил меня от участи присутствия, очередного заключения в людной комнате. — Мам-мам, подожди, — вклинился Слава. Мне не стоило радоваться раньше времени. — За месяц можно вполне успеть, это же не свадьбу обустраивать. Да и девочкам как раз уже восемнадцать исполняется. Они же не собираются какой-то разгром устраивать, так, посиделки с друзьями, верно же? — Да, — несмело кивнула Ангелина, купившись на подачку брата. Со своим поражением она уже успела смириться, но надежда снова бесстыдно замаячила перед её глазами. — Для посиделок хватило бы помещения и поменьше, — возразила мама. — Ну, всё бывает в первый раз. Нужно делать, пока им ещё интересно. Вот мне, казалось бы, всего двадцать три, но уже всё. Весь интерес давно пропал, теперь таким не удивишь. А им повеселиться, перед друзьями похвастаться самое то. — Ой, не знаю, не знаю… — И за учёбу не переживай. Наоборот, расслабят голову на денёк и с новыми силами грызть гранит… По своему опыту знаю, — Слава умело плёл свои речи, ниточка к ниточке, аккуратное кружево, паучья сеть. Богдан тоже всегда умел сказать то, что нужно, то, что хотели услышать. Но если у Славы — это выдрессированный навык, то у него — голый, голодный инстинкт. Если Слава намеренно взрастил в себе эту способность, то Богдан просто не мог иначе. — Если ты так думаешь… — вздохнула мама, сдавшись. — Ладно, посмотрим. Сейчас пока не до этого, нам уже выходить пора. В этот момент со второго этажа как раз спустился папа, как всегда оторванный от нас, где-то бессмысленно болтающийся непришитой пуговицей. Он безразлично оглядел нашу компанию и, остановившись на маме, сухо бросил: — Всё? — Да-да, выходим. Вызывай такси, — с готовностью отозвалась мама. Видимо, родители собирались продолжать веселье, раз уж никто из них не садился за руль. Даже водителю дали отгул. — А зачем вам такси? Давайте я вас подвезу, — услужливо улыбнулся Слава. — Да ты что, зачем? Ты уже, наверное, спешишь. Мы сами как-нибудь… — Нет-нет, я вас подвезу. Может, мне по пути будет. — Хорошо, — удовлетворённо кивнул папа, а затем обратился к нам с Ангелиной: — Так, вы обе, не шалить, домой никого не приводить. Если что не так — мы всё равно обо всём узнаем, поэтому ожидается, что вы будете вести себя в рамках приличий. Я скептически усмехнулась. Его напутственная речь должна быть менее напутственной и менее речью, чтобы после её озвучивания зубы не скрипели, как от использования безвкусного зубного порошка. — Не делай такое лицо, Регина, в первую очередь я говорю это тебе. — Я слушаю о-о-очень внимательно, — протянула я. — Ну всё-всё, нам пора, — вмешалась мама. — Вернёмся завтра вечером. — Надеюсь, к этому моменту дом останется в сохранности, — вставил папа. — Пока, — помахал нам Слава на прощание, единственный, кто додумался сказать: — С наступающим. — Взаимно, — сдержанно ответила Ангелина. Я только кивнула в предвкушении момента, когда за всеми ними закроется дверь. Наконец-то они ушли, унося вместе с собой нравоучения и суету. Остались только усталость и чувство вины. — Ну, чем займёмся? — с излишней весёлостью произнесла я. Звучать убедительно не получалось. Ангелина, помедлив долю секунды, всё же поджала губы, развернулась и тоже ушла, оставив меня в опустевшей гостиной. Отличный Новый год — всё по-старому. С самого утра я пыталась извиниться перед сестрой, но она не верила, что я просто забыла телефон дома. Хотела бы я сказать ей — когда я игнорировала твои сообщения просто так? Но не могла, потому что правда игнорировала. Не придумав ничего лучше, я взяла пару тарелок и направилась к холодильнику, чтобы набрать еды. С собой я захватила ещё коробку сока, еле удерживая всё в руках на пути в комнату. Возвращаться не хотелось, поэтому пришлось обойтись без кружки. Всё, что я делала — тупо сидела за компьютером и доедала содержимое тарелок. Идеальный праздник. Богдан ничего мне не писал, что скорее хороший знак. Препинания — запятая вместо точки. Вопросительный, вместо опознавательного: «Скажите, это тело в морге — Ваш отец?» Крутой спуск, осторожно, скользкая дорога, вместо лаконичного «Стоп». До Нового года оставалось всего два часа. Ангелина так и не решилась меня простить, а я не решилась извиняться снова. Вместо этого я свалилась на свою кровать. Интересно, если я засну сейчас, то проведу весь год так и не проснувшись? Заманчиво, но не хотелось становиться призраком из-за незаконченных дел. Только немного вздремнуть и до наступления полуночи всё-таки помириться с сестрой. Да, нужно обязательно просить прощения… Веки тяжелели, измотанное тело стало совсем вялым, я заснула. Прогнившие доски под моими ногами проломились, и я провалилась вниз. Комната, в которой я оказалась, была слишком тёмной и не слишком просторной. Я упиралась в стены узкого коридора по обе стороны. Чтобы вытянуть руки хотя бы в половину, места уже не хватало. Кажется, вперёд идти бесполезно. Я развернулась и увидела вдалеке проблеск света, к которому начала пробираться. Во снах всегда нужно играть по правилам, иначе правила проиграют тебя. Пол под ногами предупреждающе поскрипывал, но больше не ломался. Стены стали расширятся до тех пор, пока не вывели меня в какое-то помещение. Передо мной находилось нечто, напоминающее алтарь — в нём будто чего-то не хватало. Кругом были разбросаны белоснежные цветы: живые, свежие, в напольных вазах и подвесных кашпо, свадебные букеты и похоронные венки. Я подняла с пола ближайшую ко мне веточку ландыша, но от одного моего касания он начал вянуть и осыпаться. Почерневшая веточка выпала из моих рук. От неожиданности я сделала неосторожный шаг, дотронувшись до других цветов, вплетённых в огромную сетку, которая простиралась во всю стену. Они цепочкой передавали друг другу уничтожающий их вирус. Они все прогнили. Снова отпрянув, я схватилась за свои ладони, чтобы больше ничего не испортить. Бесполезно. Цветы на полу обвиняюще разлагались. Я и так знала, что виновата. С каждым моим шагом в комнате разрасталась смерть, она следовала за мной по пятам, превращая белизну цветов в порочную гниль. Наверное, стоит подойти к свечке, слишком уж маленькой, чтобы осветить всё помещение. Моя осторожность не помогала. Когда я поднималась по ступеням, цветы, обвивающие перила, вяли от одного моего присутствия. От того, что я смела дышать одним воздухом с ними. Свечку даже не пришлось задувать — она потухла сама. Помещение тут же погрузилось в темноту. Только очертания появившейся двери будто подсвечивались извне, призывая проникнуть внутрь. Мне ничего не оставалось, кроме как дёрнуть ручку. Я была уверена, что окажусь в новой комнате, но меня вывело во внешний мир. Передо мной развернулась прогалина с по-летнему зелёной травой и листьями на деревьях, но меня пронзил холод. Зимнее солнце висело на бледном небе, будто нарисованное. Нарисованное солнце не могло греть, ведь оно не было настоящим. Странная логика меня успокоила, и я решилась сделать первый шаг наружу. Опасения подтвердились. Трава под моими ногами тоже стала сохнуть, будто я высасывала жизнь из всего вокруг. Мороз пробирал до костей, но я продолжала идти вперёд. Часовня за моей спиной отдалялась всё больше и больше. Иногда казалось, что она меня проклинает. Я вышла к узенькой речке. Она не издавала ни звука. Вот что не так. Здесь нет звуков — у реки, в лесу, внутри часовни. Нигде. Скрипели только прогнившие доски. Мёртвые, как и тишина вокруг. Почти сразу на чистой, прозрачной воде я заметила что-то белое. Бумага. Записка? Она почему-то не мокла, не тонула, не двигалась с места. Просто лежала на воде, словно на твёрдой поверхности. Словно концентрация соли в воде была такой большой, что могла выталкивать предметы. Словно это не вода, а слёзы. Прогулка подошла к концу. Я чувствовала, что записка — это ключ, разгадка главной тайны. Но она находилась слишком далеко, чтобы пробовать достать или прочитать её с берега. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Конечно, потому что выйти из неё уже вряд ли получится. Странная густота воды сковывала каждое движение. Она стала окрашиваться в тёмный, тёмный, тёмный красный. Она стала отравленной. Окровавленной. Пытаясь не обращать на это внимания, я всё тянулась и тянулась к злосчастному клочку бумажки. Каждый раз у него как-то получалось ускользать от моих пальцев, хотя он не сдвинулся ни на миллиметр. Но оставалось немного. Ещё чуть-чуть и я дотянусь. Я узнаю правду. Листок в руках. Истина передо мной. «П р о с н и с ь». И я провалилась в воду, на самое дно. Резкое пробуждение вызвало головную боль. В горле пересохло. Недопитый сок стоял на столе, но мне хотелось обыкновенной воды. За окном было светло. Жаль, я проспала Новый год. Жаль, я всё же проснулась. Надев очки, я посмотрела на время — одиннадцать часов одиннадцать минут. Мой путь благословили сами ангелы. Я собиралась спуститься на кухню, но меня остановили доносившиеся из ванной звуки рвоты. Неужели Ангелина опять? Это из-за учёбы, из-за родителей или… из-за меня? В этот раз я не стала выжидать около двери и сразу же её раскрыла, только увидела совсем не то, что ожидала. Сестра обессиленно сидела около унитаза и громко всхлипывала. Она выглядела ужасно, отчаянно, разбито. Античная статуя, идеал порядка, образец правильности разлетелась на осколки — попробуй подойди ближе. — Что случилось? — я дотронулась до её плеча, постаравшись скрыть панику в голосе. Ангелина и не пыталась. Тревогу в её покрасневших глазах можно использовать вместо сирен во время бедствия, крутить по телевизору вместо экстренного предупреждения — всё плохо, мы все умрём. — Не знаю… — отозвалась она тихо, почти шёпотом. — Я таблетки выпила… Пачку. Нет, нет, нет. Зачем? Я умру… Я теперь умру? — Ты… — запнулась я. Не время для вопросов. — Я звоню в скорую. Я уже развернулась, чтобы побежать в свою комнату за телефоном, но Ангелина вцепилась в мою руку и испуганно забормотала: — Нет! Не надо… Только не в скорую. Мама узнает и… И папа тоже. Родителей и правда в это лучше не впутывать, но если ситуация критическая… — Что ты приняла? — я опустилась на пол рядом с ней. — Не знаю, не знаю, — сестра потерянно мотала головой. От страха перед смертью она стала совсем беспомощной. — Постарайся вспомнить, — терпеливо попросила я. — Что это было? Снотворное, успокоительное, обезболивающее? — Обез… Подожди, коробка где-то… У раковины? Я тут же вскочила, начав быстро осматриваться. Ярко-красная упаковка лежала на полу рядом с тумбочкой. Подняв её, я облегчённо выдохнула и показала опустевшую коробку сестре: — Пенталгин? Ты пила пенталгин? — Да, да, это он, — уже осмысленнее закивала она. — Почему ты так реагируешь? Я… Я не умру? — Нет, — я позволила себе немного расслабиться. Повезло, что Ангелина не разбиралась в таких вопросах и не пыталась разобраться. — Но промывание желудка всё равно сделаем. Сиди здесь, сейчас вернусь. Я принесла бутылку с водой, одну из оставшихся нетронутыми на вчерашнем празднике и сунула её сестре: — Пей. Она бездумно сделала пару глотков и уже собиралась вернуть её мне, но я оттолкнула её обратно. — Нет, пей всю. — Полностью? — она приподняла брови. — Да, я же говорю — промывание желудка. Ангелина не стала спорить, делая всё, как я велю. Она не плакала и не боялась вызывать рвоту — наверное, единственный раз, когда её булимия принесла пользу. — Как себя чувствуешь? — Плохо. — Можешь конкретнее? — Ужасно… Я довела Ангелину до её комнаты и уложила в кровать, напоследок заставив её выпить активированный уголь. Крови в рвоте не было, сознание она не теряла, речь не путалась. Если только от страха. Всё должно обойтись, пусть и с самыми неприятными последствиями — мне это знакомо не понаслышке. Сама я села на пол, облокотившись о кровать. — Там на бумажке было написано… Передозировка и смерть, — вспомнила сестра. — Но ты сказала… — Это совсем уж крайний случай, — объяснила я так же тихо. — Такое редко бывает. Лучше скажи мне, зачем ты это сделала. — Хотела тебя припугнуть, — отозвалась она с вялой улыбкой. — Не хочешь говорить… Обидно, теперь-то мы точно в одной лодке. Ага, сплавляемся по реке Стикс, прямиком в царство Аида. — Я не как ты, — с неожиданной твёрдостью произнесла Ангелина. — Больше не стану повторять. Я как выпила эту пачку, знаешь, мне стало страшно. Так страшно, Регин… Я не знала, что делать. Я сразу стала, ну… Пытаться всё вытошнить. И потом ты пришла. Нет, я больше никогда. Я не хочу умирать, ни за что. — А ты знаешь, — задумчиво протянула я. — Если один из близнецов совершил суицид, то вероятность, что второй тоже это сделает увеличивается в двадцать раз. — Правда? — удивилась она устало. — Нет, — вздохнула я. — То есть да. У монозиготных. У нас поменьше, только до четырёх процентов. В ответ Ангелина только промычала. Кажется, она осталась совсем без сил. — Ладно, ты спи. Позовёшь, если что, — сказала я, поднимаясь. Мне тоже очень захотелось лечь в свою кровать. Эта ситуация меня сильно вымотала. Я не могла предвидеть, что Ангелина когда-нибудь пойдёт по моим стопам. По протоптанной дорожке, ведущей к чудесам подземного мира: гробам и трупам. Глупо ожидать, что в нашей семье мог вырасти хоть кто-то нормальный, но я никогда и не считала Ангелину таковой. Да, она отличалась от меня или Славы, но всё же оставалась в нашем ряду — авангард, первая линия обороны. Я рухнула на кровать, нащупывая снова брошенный телефон. Одно сообщение. Одна просьба, одна молитва, одна смерть. В такие моменты одному лучше не оставаться. Ирина Егоровна англ Ты сейчас свободна? 12:03 Если он так хочет, то я ему подыграю. На сцене выключились прожекторы, ушли зрители, остались только два актёра-неудачника. Остались только мы вдвоём.

Регина

Смотря для чего 12:04

Ирина Егоровна англ Не хочешь погулять 12:04

Регина

Прямо сейчас? 12:04

Ирина Егоровна англ Да 12:04

Регина

Где встречаемся? 12:04

Ирина Егоровна англ На твоей остановке? 12:04

Регина

Уже выхожу 12:04

Оставлять Ангелину без присмотра было боязно. Я не сомневалась в том, что ближайший месяц на Пенталгин она не сможет даже смотреть, однако её состояние могло ухудшиться. Вдруг ей понадобится помощь, или она меня позовёт? Для возвращения родителей ещё рано, но случается всё, что угодно… Сегодня в особенности. Я осторожно заглянула в комнату сестры — она продолжала спокойно спать. Её дыхание оставалось ровным и стабильным. С Ангелиной всё в порядке. Я не хотела выбирать между ними. Я не хотела бросать Богдана. Не сейчас. Ничего страшного не случится, если я уйду? Вряд ли у него есть время на долгие разговоры и шатания по городу, как в прошлый раз. Тем более я уже пообещала. Можно было позвать его сюда, но тогда пришлось бы рассказать об Ангелине. Такое бы она точно никогда не простила. У родителей тоже оказывались все шансы застать его у нас. Если бы они узнали о Богдане… Если бы они узнали о нём, оставаться в живых стало бы куда мучительнее. Я могла только благодарить Веру Николаевну за то, что она до сих пор ничего не рассказала моей маме о его «плохом влиянии», хоть и была мной недовольна. После новогодней ночи вся улица пропахла палёным. Вовсе не из-за фейерверков. Это мой мозг — плавился и вытекал из черепной коробки, подгорев, перегревшись от сегодняшних событий. Когда я дошла до остановки, Богдан уже ждал меня там. Сидел на заснеженной, заледеневшей скамейке, на которой, кроме него, никто не решился бы сидеть. Я вот точно. — Ты быстро сегодня, — выдавила я, подойдя ближе. Настолько близко, чтобы можно было рассмотреть чужое отчаяние вооружённым глазом: через телескоп — сегодня у нас солнечное затмение, через прицел винтовки — сегодня у нас… — Просто вышел немного пораньше, — хмыкнул он. — Немного до того, как написал тебе. Если бы я не знала, что у него что-то случилось, смогла бы я понять это сейчас? Он вёл себя совсем как обычно. Только стал чуть острее, угловатее, изломаннее. Падающий график — мы банкроты. — Итак, дамы и… дама, догадается ли наша почтенная публика, по какому случаю затеян сей срочный сбор? — театральность его была слишком уж вычурной, вымученной, выученной. Вместо привычной импровизации она отдавала заранее заготовленной речью. Полный провал. — Ладно, не будем мучать наших драгоценных зрителей. Он умер. Аплодисменты. В нерешительности я хлопнула пару раз. Как вести себя с таким Богданом, я не знала. Мне нужны правила пользования, список мер предосторожностей, инструкция по сборке заново, потому что сломано и нуждается в починке. Сбой в стабильной работе, помехи в привычной уверенности, датчики весёлости зашкаливают, прыгая в красной зоне, показатели мягкости на нуле, показатели Богдановости сгорели. — Спасибо. Благодарю вас, — он сделал лёгкий поклон. — Сегодня? — Да. Представь, насколько мой отец конченный, раз под конец жизни умудрился испоганить нам даже праздник, — улыбнулся Богдан. — Завтра похороны. — Разве тебе не надо сейчас быть дома? — Зачем? Тело забрали в морг, ритуальную службу мы заказали. Я там только мешаться буду, — он вздохнул так устало, будто не спал всю ночь. — И… Теперь ты рад? — Я? — Богдан посмотрел на меня с замешательством, но быстро отвёл взгляд. — Ага, точно. Очень рад. В жизни не чувствовал такой радости. Я спросила это, чтобы вывести его на эмоции, чтобы он больше не был таким, чтобы хотя бы себе он смог признаться, что, кроме долгожданного облегчения, где-то там, на дне плавало нечто ещё — тёмное, непонятное, похороненное ещё раньше, чем его отец. — Ты так и будешь атаковать вопросами? Интересно, он бы разозлился на меня, если бы я извинилась? Что я вообще должна сказать? Я не умела говорить словами, только проклятиями. Они лились наружу, отравляя всё вокруг. Под моей кожей скопилось высококонцентрированное зло. Близость ко мне убивала, коснись я кого-то — и он рассыпется, как в моём сне, разлетится на ледяные осколки, которые уже не соберёшь. Мне не стоило подходить ближе к Богдану. Но… Он ведь не замёрзнет, если он в куртке. — Ну, я же не могу атаковать ответами, — я села рядом с ним. — Попробовала бы ради приличия. — Ладно. Куртка Богдана зашелестела под моими пальцами. Я нащупала карман и быстро вложила в него остатки своих денег. Тех самых, что вручил мне Слава. Я не долго думала над этим решением — так они хотя бы могли принести пользу, отмыть свою грязную суть. Вряд ли им нашлось бы лучшее применение. — Это что? — Ничего, — я накрыла его карман рукой, чтобы он не смог туда залезть. Будто это могло ему помешать. — Шутишь? — на его лице отразилось нечто между злобой и обидой. — Можем назвать это платой за услуги адвоката, — пробормотала я. — Тогда я увольняюсь. Да как же его заставить? В отличие от него, для меня эти деньги ничего не стоили. Я просто вернусь во время, когда Слава ещё не обременил меня ими. — Тогда мне придётся открыть вакансию. Богдан вздохнул, пересчитывая купюры: — Тебе выдали компенсацию в честь праздника или что? — Можно и так сказать, — я пожала плечами. — Если я их возьму, то уже не верну. — Я тебе и не в качестве долга предлагаю. — А в качестве подарка на Новый год? Видимо, я был очень хорошим мальчиком. — Ага, сбегай, принеси мячик. — Тебе обязательно всё сводить к этому? — Богдан взглянул на меня с деланным, подделанным недовольством. — А тебе обязательно всё сводить к этому? — я ответила ему тем же. Мы смотрели друг на друга чуть дольше, чем позволяли рамки приличий, рамки наших рабочих отношений, рамки, которые никогда не заполнятся нашими совместными фотографиями. Нельзя, нельзя, нельзя. Точно не сегодня, точно не сейчас. Это самый неправильный момент из всех возможных. Сегодня пыталась покончить с собой моя сестра и умер его отец, в его руках нечестные, нечестивые деньги, в моих грязный лёд со скамейки и нерушимое проклятие. Он не волшебная фея, которая может его снять. Он — тот, кто может наложить новое. Если минус на минус даёт плюс, то перекроет ли новое проклятие старое? Я уже не узнаю. У меня нет запасных шансов, чтобы так рисковать. Поэтому я отвернулась первой, вернулась домой ни с чем. Ангелина чувствовала себя лучше, но пока ещё не могла бодрствовать как обычно. Родители, пунктуально вернувшиеся только к вечеру, быстро заметили такую перемену. Точнее, её заметила мама. Папа быстро испарился из кухни, хотя, если бы и остался, он максимум разделил бы молчаливую участь стула. — Ангелина, что с тобой случилось? — поинтересовалась мама. — Ты какая-то бледная, вялая. — Я… Я это… — промямлила сестра. — Что? — Она приболела, — вмешалась я. — Голова болит, — вымученно подтвердила Ангелина. — Боже мой, на день уехали и уже. Чего же ты терпишь-то? — отозвалась мама с недоумением и подошла к шкафчику, начав в нём что-то искать. — У нас же тут Пенталгин где-то был. Странно. Неужели закончился? — Да ничего, я подожду лучше, — поспешно вставила сестра. — Ну как хочешь… Смотри, чтобы хуже не стало, — мама окинула её внимательным взглядом. — Кстати, я подумала о твоём предложении касательно празднования дня рождения. Так и быть, разрешу вам в качестве подарка. — Правда? — неверяще переспросила Ангелина. Кажется, она обрадовалась слишком сильно, потому что уже в следующее мгновение схватилась за висок. — Но организационными моментами будете заниматься сами. У меня совсем нет на это времени, — добавила мама. — Спасибо! Этот день не мог стать хуже, но стал.