everything is decided

Прошло два дня. Сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут, сто семьдесят две тысячи восемьсот секунд метаний между остывшим кофе из автомата, своим номером и смятым листком в кармане. Бумага истёрлась на сгибах, но слова «Если устали от руководств» жгли пальцы при каждом прикосновении. Это была не надежда. Это было отчаяние. Утром третьего дня, когда деньги окончательно превратились в горстку звонких монет, Анна приняла решение. Не из храбрости, а из истощения и безвыходности. Если уж прыгать в пропасть, то лучше в неизвестную, ведь так? Адрес привёл её к неприметному зданию. Не к небоскрёбу посреди города из стекла, как она ожидала и какие она видела, а к крепкому многоэтажному зданию. На табличке у двери скромно висела табличка «открыто», а вывеска кафе «Сузумаки» приветливо мигала своими яркими неонами. Никаких намёков на сверхъестественное. Маяковская замерла на тротуаре, сжимая ручки своей сумки так, что костяшки побелели. «Что ты делаешь?» — шептали мысли обеспокоенно, сея семена сомнений — «Это ловушка. Он маньяк. Или торгует людьми. Или и то, и другое», — Перед глазами встало его лицо с той улыбкой, что не добиралась до глаз. Но тут же всплыла другая картина: её пустые карманы, взгляды, отскакивающие от неё, как от огня. Руководство Цуруми лежало в сумке, точное и подробное. Последняя надежда– надежда на это место дышала жизнью. Неуверенной, сомнительной, но жизнью. «Хватит, — отрезала она себя мысленно — Терять нечего. Чего же это я?» И тогда лицо Анны приобрело холодный, немного высокомерный и спокойный вид. Она расправила плечи, хотя под повешенным на них пиджаком всё ещё проступал контур корсета, стягивающего трепыхающийся страх в животе и слышался звон цепочки, пришитой к нему же. Поправила несуществующие складки на рубашке. Глубоко вдохнула, выдыхая вместе с воздухом дрожь и страх. Её лицо стало гладким, непроницаемым ни для чьего взгляда. Глаза, ещё недавно бегающие и потухшие, приобрели стеклянную твёрдость. Она была Анна Маяковская — не сломленная беглянка, а девушка, которая никогда не опустит голову и будет смотреть высоко и гордо до последнего конца. С этим лицом, приклеенным к своей сущности, она поднялась по лестнице и твёрдо постучала в дверь. Внутри послышались звуки — торопливые шаги, что-то упало, чей-то сдавленный возглас. Дверь распахнулась не сразу, только через минуту-две. Перед ней стоял не Дазай. Молодой человек в белом лонгсливе, с красной кофтой на талии и в джинсах, немного растерянным лицом и пышными рыжими волосами, переливающимися медью. — З-здравствуйте! — выпалил он, и его взгляд быстро скользнул по её костюму, задержался на решительном, спокойном выражении её лица. — Чем могу помочь? Вы к кому-то? Лицо не дрогнуло. Анна сделала лёгкий, вежливый полупоклон, как изучала в тех самых бесполезных пособиях. — Добрый день. Меня зовут Анна Маяковская. Я по поводу вакансии — её голос прозвучал ровно, чуть глубже обычного, без тени акцента, который она подавила как могла. — Мне дали этот адрес. Она не стала уточнять, кто дал. Пусть думают, что у неё есть связи. Молодой человек заморгал. — О! Вакансии? То есть… извините, мы не размещали… то есть… — он обернулся и крикнул вглубь помещения: — Куникида-кун! К нам… гостья! По вопросу работы! Внутри агентства открывался на офис, чем-то похожую на запущенную, но обжитую квартиру. Бумаги, стенды с книгами, кружки, диван, столы и стулья. Запах старых книг, дерева, кофе, стерильности и чего-то ещё… неуловимого, как воздух. Из другой комнаты вышла девочка в традиционном японском наряде, с хладнокровным и не по годам оценивающим взглядом. Она молча изучала Анну, и под этим взглядом Анна чуть не вздрогнула и не отвела глаза. Но она выдержала. Не отвела. Рыжеволосый молодой человек, представившийся Джуничиро Танидзаки, засуетился. — Прошу прощения за беспорядок! В общем… да, иногда нам действительно требуются специалисты… с нестандартными навыками. Вы… вы, случаем, не… Он не договорил, но Анна поняла. «Не как мы?» Она медленно кивнула, односложно: —Да. Эспер. В воздухе повисла пауза. Даже холодный подросток — «просто зовите меня Кёка» — выразила лёгкий интерес, чуть склонив голову набок и став прожигать взглядом дальше. — Ваша способность? — спросил вышедший с одной из комнат блондин в черной рубашке и бежевом костюме деловым тоном. В его глазах читалась серьезность, и было понятно, что человек он собранный. Анна сделала ещё один вдох, подпитывая спокойствие и «маску». Теперь она говорила не о своей боли, а о своём оружии. Отстраненно, чуть ли не ежедневно. —"Куда уйду я, этот ад тая». Я могу… проецировать интенсивное чувство экзистенциальной вины и опустошения. На короткой дистанции. Без физического контакта. Танидзаки присвистнул, невольно потирая предплечье. —Звучит… невесело. Для объекта воздействия, я имею в виду. А для вас? Этот вопрос был неожиданным. Прямым. Девушка сдержалась от прикусывания губы и не отвела взгляд. «Для меня это значит погружаться в ту же пустоту, что и они. Это значит чувствовать их стыд, вину и угнетения совести как свой собственный» — хотелось сказать. Но вместо этого она просто пожала одним плечом, изобразив лёгкую усталость профессионала. —Управляемые последствия. Вопрос тренировки. Она лгала. И все в этой комнате, казалось, знали, что она лжёт. Но ложь была частью её новой роли, и они, похоже, это приняли. — Нам нужно обсудить с президентом, — сказал Танидзаки, кивая. — И… с Дазаем-саном. Это он вас направил, верно? При этом имени лицо окончательно застыло, превратившись в ледяную гладь. —Он дал адрес. Ничего более. — Подождите здесь, пожалуйста, — Танидзаки жестом пригласил её к дивану, усаживая. — Могу предложить чаю? — Нет, спасибо, — отклонила Анна, оставаясь стоять. Сидеть означало расслабиться, а расслабиться — дать холодной невозмутимости на лице дрогнуть. Она стояла посреди чужого пространства, сохраняя позу целеустремлённой, нейтральной искательницы работы, и чувствовала, как под её безразличием бушует ураган всего. Страх. Надежда (крошечная, но не менее ядовитая). Любопытство. Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Разговор за стеной был невнятным, но она уловила бархатный, игривый тон, знакомый до мурашек и два других голоса: того ушедшего блондина, который явно был чем-то недоволен, и голос мужчины взрослых лет. Её сердце, закованное в лёд маски и корсета, глухо и тяжело стукнуло один раз от собственного напряжения в теле. Игра начиналась. И какой бы странной и опасной она ни была, это была игра, в которой она ещё дышала. А пока дышишь — можно жить. Можно бороться. Можно просто ждать, какая карта ляжет следующей.