злая шутка, подготовленная вселенной

      Леон лениво разлепляет глаза и тянется рукой к телефону на прикроватной тумбочке, звонящему уже во второй раз. Он матерится про себя, понимая, что его отпуск в очередной раз заканчивается через пару дней после его начала. Он протирает глаза руками и берет трубку, приподнимаясь на локте и мысленно проклиная свою работу. — Извини, что разбудила, — бодро говорит женский голос на другом конце звонка. — Видел новости?       Он непонимающе моргает, прогоняя остатки сна из своих глаз. Ханниган никогда не церемонилась с ним и не думала лишний раз, чтобы вырвать агента из его давно заслуженного и только начавшегося отпуска. — Новости в три часа ночи? Ты шутишь? — Не важно, — Ханниган резко обрывает его недовольство. — Самолет с гражданскими упал, как только пересек границу с Канадой. Практически все пассажиры являлись гражданами США. Всего девять выживших.       Леон хмурится, пытаясь понять, как это связано с агентом, работающим лично на президента. Его серьезно разбудили посреди ночи, чтобы сообщить про упавший самолет? — Ханниган, ближе к делу. — Президент поручил сообщить тебе, чтобы ты был готов вернуться в штаб в любую минуту. Есть вероятность, что это был террористический акт со стороны вооруженных сил Канады. — Что? — Леон поднимается и свешивает ноги с кровати. — Канада? У нас слишком близкие отношения с этой страной, чтобы они решились на открытую атаку. Да еще и на гражданских. — Это мы и пытаемся понять, — спокойно отвечает Ханниган. — У нас есть свои люди в их правительстве для контроля ситуации. Не так давно они все одновременно перестали выходить на связь. — Бред какой-то…       Он потягивается и чувствует, как его тело покидают последние остатки сна. За окном мрак, и комнату освещает лишь тусклый лунный свет. Он встает на ноги и выходит на балкон, ощущая, как свежий воздух наполняет его легкие. — В общем, по указу президента тебе нужно быть на связи двадцать четыре часа в сутки. И следи за новостями.       Ханниган сбрасывает трубку, оставляя Леона наедине с его мыслями и сотней вопросов. Агент облокачивается на перила и смотрит вниз на город, где ночная жизнь только начинается. Он сжимает челюсти и чувствует закипающее в груди недовольство, которое быстро сменяется привычной пустотой. Годы тренировок и непрекращающихся миссий развили его самоконтроль до высочайшего уровня. — Блять…       Сжав телефон в руках, он делает глубокий вдох. Эта ситуация не стоит его нервов. Да, самолет упал, и люди пострадали. Это не является его проблемой, если самолет и люди в нем — не часть его миссии, чем они пока не являлись. Смерть всегда была рядом, дышала в спину, и он к этому привык. Леон давно смирился с тем фактом, что от смерти не сбежать, не укрыться, как бы он не старался. Она все равно догонит и заставит заплатить, заставит в его последние моменты прокрутить в голове худшие воспоминания и грехи, от которых он устал прятаться.       Со временем он забыл, что такое человечность. Что такое чувствовать и думать, как это делают другие люди. Понятие совести для него давно ушло на задний план, ведь с такой работой она только усложняла его существование. Любое проявление чувств он считал проявлением слабости, той самой человечности, на избавление от которой Леон потратил года. Она была лишней в его голове, сковывала его движения и лишала возможности здраво мыслить.       Агент моргает и заходит обратно в квартиру, закрыв дверь, ведущую на балкон. Леон понимает, что отдохнуть ему не дадут и в этот раз тоже, поэтому он ставит телефон на зарядку и включает телевизор, выбирая первый попавшийся фильм для просмотра. После прерванного отдыха в три часа ночи сна нет ни в одном глазу, и он расслабляется на диване, позволяя своим мыслям углубиться в бессмыслицу, звучащую из динамиков телевизора. Так было проще.

***

      Белоснежная больничная комната наполняется звуками аппаратов, индицирующими частоту сердцебиения пациента. Медсестра заходит в помещение, чтобы проверить пульс и поменять капельницу. За дверями больницы толпятся репортеры, желающие узнать детали авиакатастрофы от выживших, но этот хаос не просачивается в слепяще-белую палату, в которой лежит Сара. Стены, отделанные идеально белой штукатуркой, стоят вокруг больничной кровати крепостью, защищая ее от всего внешнего воздействия.       Девушка медленно открывает глаза, пытаясь удержать плывущий мир перед глазами на одном месте. Она поворачивает голову и тут же стонет, чувствуя невыносимую боль, расползающуюся по всему телу. Поднося руку к голове, она дотрагивается до перебинтованного лба и тут же отдергивает ее, морщась от резкого ощущения боли.       Медсестра тут же кладет пластиковый пакетик для капельницы на стол и подбегает к Саре, проверяя ее жизненные показатели на компьютере рядом с ее кроватью. — Где я… — Главная больница Оттавы, — отвечает медсестра, вынимая из ее вены капельницу. — Ты помнишь, что случилось?       Сара шевелит конечностями, удостоверяясь, что они на месте, и приподнимается на локтях, оглядываясь вокруг и пытаясь полностью прийти в себя. Она моргает несколько раз, пока анестезия отступает и заставляет ее мозг снова работать на полную, но вместе с четкостью возвращается и боль. — Крушение, — прочищая горло, говорит девушка. — Где Адриана Колеман? — Твоя мать в соседней палате, — медсестра вводит ей иглу в другую руку и присоединяет вторую капельницу. — Она отделалась переломом правого локтя. Вам обеим очень повезло.       Откидывая голову на подушку, девушка закрывает глаза и вздыхает. Ее мир перевернулся за пару секунд, когда она смотрела на куски пламени, обволакивающие один из двигателей самолета. Когда она наблюдала за тем, как самолет разваливался на части, и других пассажиров выдергивало из салона вместе с их сиденьями. Она помнила выражение лица женщины, сидящей слева от Адрианы, когда в ее живот вонзилась железная палка, свалившаяся откуда-то с потолка.       Но, самое главное, она смирилась со своей смертью. Она смирилась с тем, что закрывала глаза и чувствовала крепкое объятие своей матери в последний раз. И как она может возобновить свою жизнь снова, как будто ничего не случилось? Как она может вернуть свое стремление жить, улучшаться, становиться лучшей версии себя, если та версия ее сознания умерла в авиакатастрофе? Сара закусывает губу до крови, пытаясь отвлечься от уничтожающих ее изнутри мыслей. Теперь они стали еще хуже, навязчивее, грубее, разрушая последние остатки ее самоконтроля.       Девушка закрывает лицо руками и прерывисто вздыхает, пытаясь собрать себя по кусочкам. В голове, словно пчелы, роятся вопросы, которые она не осмеливается озвучить. — Что произошло? — Несчастный случай. Авария, — отвечает медсестра, пожимая плечами. — Все новостные каналы об этом говорят. — Класс… — Сара подавляет растущее волнение в груди, давящее на ее легкие и формирующее неприятный ком в горле. — Сколько выживших?       Медсестра замирает на секунду, избегая взгляда девушки. Она вздыхает и качает головой, дезинфицируя использованную ранее иглу. Спустя несколько секунд она поджимает губы и смотрит Саре в глаза с лицом, полным сожаления. — Я расскажу, что знаю. — девушка медленно кивает. — Половина пассажиров умерла еще в воздухе, когда самолет разорвало на части. Кого-то… убило обломками, кто-то задохнулся от дыма, и так далее, — Сара щурится, прогоняя всплывающие образы мертвых тел и всепоглощающего пламени. — Остатки самолета, где еще могли оставаться живые люди, упали на заброшенный дом недалеко от Оттавы. Это чудо, что они не взорвались, — медсестра вздыхает и переводит взгляд на металлический поднос с медицинскими инструментами перед ней. — Ты с матерью оказалась в числе девяти выживших, которым повезло сидеть посередине самолета. Кабина пилота, хвостовая часть и все остальное разлетелось на щепки или сгорело еще до того, как ударилось об землю.       Сара смотрит на медсестру пустыми глазами, не спеша отвечать ей. Она чувствует острый укол несправедливости, делающий комок в горле еще более невыносимым. Жизнь никогда не славилась справедливостью, девушка это знала, но из всех пассажиров она была последней, кто заслуживал выбраться невредимым из этой авиакатастрофы. Стараясь справиться с прерывистым дыханием и подступающими слезами, Сара сжимает ладони в кулаки и чувствует, как острые ногти впиваются в кожу. Физическая боль отвлекает от душевной. Так проще. — И что теперь?       Медсестра смотрит на нее на протяжении нескольких секунд, пытаясь понять, что она имеет ввиду. — Я понимаю, что это сложно. Ты, наверное, думаешь о репортерах и о людях, которым повезло меньше, чем тебе.       Конечно, она думает об этом. Ее и так давно вышедшие из-под контроля мысли теперь извиваются внутри ее головы как бешеное животное, пытающееся вырваться из слишком тесной для него клетки. — Жизнь продолжается, Сара. Вы с матерью отделались очень легко, если смотреть на масштабы авиакатастрофы, — тихо говорит медсестра, протирая медицинские инструменты и раскладывая их по своим местам. — Пару бесед с полицией, и все это закончится. В таких случаях государство предоставляет пострадавшим защиту от журналистов. Они тебя не тронут, если ты попросишь.       Сара вздыхает и проводит ладонями по лицу. Белые стены вокруг нее уже начинают давить на ее сознание, добавляя к отвратительному ощущению безысходности. Ей нужно выбраться отсюда, нужен глоток свежего воздуха и сбежать как можно дальше от всего, связанного с этой авиакатастрофой, пока она не выцарапала себе глаза из черепной коробки. — Я хочу выписаться из больницы. — Что? — неуверенно переспрашивает медсестра и замирает со спиртовой салфеткой в руке. — Я сказала, что хочу выписаться, — девушка выдергивает капельницу из левой руки и поднимается, игнорируя острую боль во всем теле. — Не заставляйте меня повторять. — Почему? Что случилось? — У меня есть незаконченные дела, — врет Сара, понимая, что не может вдаваться в подробности ее психического состояния и объяснять, как сложно ей сейчас дается каждый вдох, вызывающий фантомные спазмы в области грудной клетки. — Мне… просто нужно идти.       Медсестра делает два шага назад, загораживая собой дверь и качая головой. — Я не могу тебя выпустить, прости. — Еще как можете. В Канаде демократия, — Сара облокачивается на стол около больничной кровати одной рукой и смотрит на медсестру, не пряча растущее в ее глазах раздражение. — Отойдите от двери, пока я не кинула в вас использованной иглой с этого подноса. — Сара, послушай, — начинает медсестра, выставляя перед собой руки ладонями вперед. — Я правда не могу тебя выпустить.       Девушка замирает, сжимая в руке одну из иголок, поднятую со стола. — С какой стати? — Указ сверху. Нам не разрешено задавать вопросы, — Сара замечает слегка трясущийся голос медсестры. — Пожалуйста, присядь, и мы все обсудим. Я не могу потерять эту работу. — Мне все равно на вашу работу, если вы не можете выпустить человека из его палаты. В современном мире это не так работает, — Сара делает один шаг по направлению к двери. — Отойдите, последний раз говорю.       Медсестра открывает рот, очевидно пытаясь что-то сказать, но передумывает и опускает руки. Она делает глубокий вдох и прижимается спиной к двери, не намереваясь выпустить девушку из этой комнаты.       Видя поведение медсестры, Сара хмурит брови и делает еще один шаг ей навстречу, надеясь, что та уступит ей в последний момент. Девушка не хочет угрожать человеку, который ей помог. Однако она прекрасно понимает, что готова пойти на крайние меры, если это понадобится.       Внезапно, дверь резко распахивается, отталкивая медсестру внутрь палаты. Сара делает шаг в сторону и удивленно поднимает брови, наблюдая за тем, как в комнату входят двое мужчин в официальных костюмах. Они проходят внутрь, игнорируя поднимающуюся с пола медсестру, и встают напротив Сары. Ее сердце уходит в пятки, когда она понимает, что оказалась зажатой в углу. — ФБР, — произносит один из мужчин, показывая ей удостоверение. — Присядем?