Глава 2. Задыхаясь от Чужой Жизни

                     Гермиона не помнила, когда в последний раз испытывала столь противоречивые ощущения. С одной стороны — невероятная тяжесть: груз знания давил на плечи сильнее самого толстого учебника по трансфигурации. С другой — почти невесомость: тело, которое она помнила мёртвым, теперь дышало, двигалось, ощущало. Но это было чужое дыхание, чужая жизнь.               Утренний свет пробивался сквозь тяжёлые бархатные занавески, рисуя на полу спальни гриффиндорского общежития причудливые геометрические узоры. Гермиона медленно поднялась с кровати, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённых плеч.               Перед тем как спуститься на завтрак, она остановилась у зеркала — старинного, в резной деревянной раме. В нём отражалась девушка с густыми каштановыми волосами, чуть растрёпанными после сна, с ясными карими глазами и гладкой, почти детской кожей.               Гермиона вгляделась в своё отражение.               «Кто это?» — пронеслось в голове.               Эта девочка в зеркале выглядела… неправильно. Слишком юной. Слишком нетронутой. Её лицо ещё не знало изнуряющих ночей без сна, когда приходилось бодрствовать, охраняя лагерь. Её глаза не видели того, что видела Гермиона: тел друзей, застывших в неестественных позах, руин некогда величественных зданий, объятых пламенем. На её коже не было следов испытаний — ни рубцов, ни ссадин.               Гермиона подняла руку, коснулась кончиками пальцев своего отражения. Зеркало было холодным. Реальным. А она… она чувствовала себя призраком, заглянувшим в чужую жизнь.               — Это я, — прошептала она, но слова прозвучали неубедительно.               Она провела рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. В этом тоже была какая-то неправильность: в последние месяцы её волосы стали ломкими от копоти и постоянной тревоги, а сейчас выглядели так, словно она только что вернулась из отпуска, а не из изнурительного похода.               Гермиона потянулась за школьной формой. Каждое движение было механическим, будто она училась заново владеть этим телом. Юбка, рубашка, галстук — всё казалось чужим. Или, наоборот, слишком знакомым, из той жизни, которую она считала безвозвратно утраченной.               Она ещё раз взглянула в зеркало. Попыталась улыбнуться — но улыбка вышла натянутой, чужой. Тогда она выпрямилась, расправила плечи, вдохнула поглубже.               — Ты знаешь, что делать, — сказала она себе твёрдо. — Ты помнишь. И ты не позволишь этому повториться.               Отражение молчало. Только глаза — те же самые, карие, но наполненные опытом, которого у этой девочки ещё не было — смотрели в ответ с тихой решимостью.               Гермиона опустила взгляд на свои руки. Никаких мозолей от постоянного держания палочки, никаких следов ожогов от зелий, которые приходилось варить в полевых условиях. Чистые, гладкие ладони подростка, а не воина.               «Всё впереди», — подумала она с горькой иронией.               Она последний раз оглянулась на зеркало.               — Пойдём, — сказала она своему отражению. — Пора притворяться, что всё в порядке.               И вышла из ванной, оставив позади образ юной, нетронутой девушки, которая ещё не знала, что ждёт её впереди.               Солнце заливало спальню Гриффиндора, окрашивая старинные гобелены в тёплые тона. Лаванда и Парвати уже проснулись. Их смех, звонкий и беззаботный, пронзал Гермиону насквозь.               — Ты сегодня такая тихая, — заметила Парвати, завязывая ленту в волосах. — Всё в порядке?               Гермиона заставила себя улыбнуться.               — Да, отлично, — ответила она, и вкус лжи показался горьким, словно пепел на языке.                     

***

              В Большом зале царил привычный гул. Сотни голосов сливались в единый поток. Гермиона медленно шла к гриффиндорскому столу, чувствуя себя посторонней в этом мире звуков и запахов.               За их обычным местом уже расположились Гарри и Рон. Они горячо спорили — конечно же, о квиддиче.               — Если бы ты тогда сделал ложный бросок, мы бы выиграли! — возмущался Рон, размахивая вилкой.               — Это был не ложный бросок, а стратегический манёвр! — парировал Гарри, откусывая огромный кусок тоста.               Их лица раскраснелись от азарта, глаза горели. Они выглядели такими живыми, такими настоящими… и такими далёкими от той реальности, которую знала только Гермиона.               «Они спорят о квиддиче, — думала она, опускаясь на скамью рядом. — А я до сих пор помню их крики в полуразрушенном замке…»               Она машинально потянулась к овсянке, но ложка дрогнула в руке. Еда казалась безвкусной.               — Гермиона, ты чего такая тихая? — спросил Рон, наконец обратив на неё внимание. — Опять за учебники зарылась?               — Нет, — она попыталась улыбнуться. — Просто… задумалась.               «Выжить — первая и главная задача», — повторяла она про себя, как мантру.               «Никому не доверять. Даже им».               Эти слова стали стеной между ней и миром. Стеной, которая душила.               После завтрака они втроём направились в класс. Гарри и Рон наперебой обсуждали нового вратаря сборной квиддичной команды — кто-то из Пуффендуя, кажется. Их голоса звучали всё дальше: Гермиона невольно замедляла шаг, отставая от друзей.               Когда они свернули за угол, она на секунду остановилась. Маска улыбки сползла с лица. Страх сдавил грудь, мешая дышать. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.               Глубокий вдох. Выдох.               Гермиона поправила сумку на плече и ускорила шаг, догоняя друзей. На лице снова играла уверенная улыбка.               — Эй, вы! — окликнула она. — Не так быстро!              

***

              Уроки тянулись бесконечно. Профессор Флитвик демонстрировал заклинание «Калидуса Аура» — тёплый ветерок, послушно струящийся из кончика палочки. А Гермиона смотрела на палочку в его руках и думала: «Что толку от этого волшебства, когда ты уже пережила смертельное заклятие?»               Её взгляд скользил по классу, но мысли были далеко. Она пыталась сосредоточиться на словах профессора, но перед глазами снова и снова возникала зелёная вспышка. Запах озона. Холодная каменная крошка на щеках.              — Мисс Грейнджер? — голос профессора выдернул её из размышлений. — Вы меня слышите?              — Да, конечно, — она моргнула, возвращаясь в класс. — Калидуса Аура.              Палочка откликнулась мгновенно. Ветерок взъерошил волосы соседки, страницы учебника взлетели, будто испуганные птицы. По классу прокатился смех — на этот раз добродушный.              — Очаровательно, мисс Грейнджер, — улыбнулся профессор Флитвик. — Только в следующий раз чуть потише.               После уроков, когда коридоры постепенно пустели, а солнечные лучи уже тянулись длинными золотистыми полосами по каменным плитам, Гермиона направилась в библиотеку. Ей нужно было время — перечитать заметки, упорядочить мысли, попытаться выстроить план.               Она шла, машинально касаясь кончиками пальцев холодной кладки стен. Каждый шаг отдавался эхом, будто отбивал ритм её напряжённого пульса. За поворотом, у окна с витражом в оттенках синего и зелёного, она остановилась. Здесь, где солнечный свет дробился на сотни цветных бликов, ей всегда удавалось чуть замедлиться, вдохнуть глубже.               Прислонившись к стене, она на мгновение закрыла глаза…               И тут услышала шаги.               Чёткие, уверенные.               Гермиона открыла глаза — и сердце провалилось в ледяную пустоту.               Из-за угла вышел Драко Малфой.               Он был один — без привычного сопровождения Крэбба и Гойла. В строгой чёрной мантии, под которой виднелась идеально выглаженная белая рубашка и слизеринский галстук — серебро с изумрудным отливом. Его платиновые волосы блестели в солнечном свете, а лицо выглядело не столько высокомерным, сколько… усталым.               Когда он приблизился, она заметила то, чего раньше не видела (или не хотела видеть): тень под глазами, складку между бровей, дрожание пальцев, сжимающих край мантии.               Их взгляды встретились.               На секунду в его серых глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание. Но тут же исчезло, сменившись привычной ледяной отстранённостью.               — Что, Грейнджер, решила поиграть в невидимку? — его голос прозвучал ровно, почти равнодушно, но Гермиона уловила в нём ноту раздражения — или усталости.               Она молчала. Слова застряли в горле: перед ней стоял человек, который однажды убьёт её.               А сейчас он просто стоял и смотрел, слегка приподняв бровь, ожидая ответа.               В коридоре пахло воском от свеч и старой бумагой из библиотеки. Где-то вдали слышался отдалённый гул голосов. А здесь, между витражным окном и холодной стеной, время будто остановилось.               Гермиона сглотнула, пытаясь вернуть голос.               — Я… — начала она, но тут же замолчала.              Малфой усмехнулся — коротко, без тепла.               — Забыла, как говорить? — он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. — Или боишься меня?               Её пальцы сжались в кулаки. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони, как холод камня под спиной смешивается с жаром, поднимающимся изнутри.               «Он не знает. А ты знаешь».               — Ничего я не боюсь, — наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.               Его губы дрогнули — то ли в усмешке, то ли в чём— то большем. Он медленно оглядел её — от взъерошенных волос до кончиков ботинок — и снова встретился взглядом.               — Тогда почему дрожишь?               Она не ответила. Просто смотрела, пытаясь понять, видит ли он её страх. Или, может, он тоже чувствует это странное напряжение между ними — напряжение, которое не объяснить ни враждой, ни ненавистью.               Где-то за спиной раздался смех — кто-то из младшекурсников пробежал мимо, не заметив их. Реальность вернулась резко, как удар.               Малфой отступил на шаг.               — Не стой на сквозняке, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Простудишься.               И ушёл, оставив её одну — с колотящимся сердцем, с холодом в ладонях и с вопросом, который она не решалась произнести вслух:        «Почему он не такой, как я ожидала?»              

***

             Гермиона толкнула тяжёлую дверь библиотеки, и знакомый запах пергамента, пыли и старого дерева окутал её, словно плащ‑невидимка. В этот час зал был почти пуст — лишь несколько старшекурсников склонились над столами в дальнем углу, а мадам Пинс, как всегда, бдительно следила за порядком из‑за своего высокого стола.              Она двинулась между стеллажами, пальцы скользили по корешкам книг, словно считывали азбуку Морзе из названий и авторов. «Маховики времени. Временные парадоксы. Хрономагия. Запрещённые артефакты…» — мысленно перечисляла она, стараясь не выдать волнения.              Наконец она нашла раздел по артефактологии. Вытащила с полки потрёпанный том «Хрономантия: от теории к практике», затем ещё один — «Маховики времени: история, ограничения, последствия». Взяв книги, она направилась к укромному столику у окна, где свет падал ровно, не слепя глаза.              Устроившись, Гермиона раскрыла первую книгу. Страницы шелестели под пальцами, будто предупреждая: «Ты ищешь то, что скрыто не только от глаз, но и от разума». Она углубилась в текст.              

«Маховик времени — артефакт редчайший и крайне опасный. Его использование ограничено строгими правилами Министерства магии: не более пяти возвращений в прошлое за один цикл, не далее чем на 12 часов, под надзором квалифицированного мага…»

             Гермиона хмыкнула. «Правила. Как будто они когда‑нибудь останавливали тех, кому действительно нужно».              Она перевернула страницу.              

«Побочные эффекты: временные петли, дублирование событий, необратимые изменения в потоке времени. В случае злоупотребления — стирание субъекта из хронологии…»

             Сердце пропустило удар, но она заставила себя читать дальше.              Внизу страницы — мелкий шрифт сноски:       

      

«Случаи несанкционированного использования маховиков зафиксированы в 1892, 1921 и 1943 годах. Все они привели к катастрофическим последствиям. Подробности засекречены Министерством».

             Её пальцы скользнули к следующей книге. Там, между главами о калибровке маховиков, она нашла то, что искала:              

«Существует гипотеза о “критической массе” временных вмешательств. Если сумма изменений превышает определённый порог, хронология начинает “самозащищаться” — либо уничтожая источник вмешательства, либо переписывая его судьбу вне зависимости от воли субъекта…»

             Гермиона замерла. «Переписывая судьбу…»              — Мисс Грейнджер? — голос мадам Пинс прозвучал, как удар колокола. — Вы знаете правила: книги по хрономагии нельзя выносить из библиотеки.              Гермиона подняла глаза. В взгляде библиотекарши не было злости — только усталость и предупреждение.              — Я просто изучаю, — тихо ответила она. — Для проекта по защите от Тёмных искусств.              Мадам Пинс вздохнула, но отошла, оставив Гермиону наедине с книгами.              Та снова склонилась над страницами. Теперь её взгляд цеплялся за каждую деталь: схемы маховика, формулы стабилизации, упоминания о «неучтённых случаях». Она достала блокнот и начала конспектировать — быстро, почти без помарок, как делала всегда, когда время было на исходе.              «Если есть способ… если есть хотя бы шанс…»              За окном сгущались сумерки. Свет лампы дрогнул, и тени на страницах будто ожили, складываясь в узоры, напоминающие спирали маховика. Гермиона сжала перо крепче.              Она знала: ответы, которые она ищет, могут быть опаснее вопросов. Но выбора уже не было. Она вновь вернется сюда за ответами.