Часть II: Невозможный Альянс 7. На коленях перед Фениксом

                    Она снова бежала. Мир вокруг казался сшитым из чужих воспоминаний: мокрый камень под ногами, серый вязкий туман, гулкое эхо её собственных шагов, которые она не делала. Впереди мелькали две тёмные фигуры — Гарри и Рон. Их силуэты расплывались, будто растворялись в дымке, которая становилась гуще с каждым её отчаянным вдохом.               Гермиона попыталась крикнуть, но звук увяз в горле. Туман будто крал её голос, забирал его себе, не позволяя даже назвать их по имени. Пальцы дернулись, но тело оставалось неподвижным. Сон снова играл по своим правилам.               Мир дёрнулся, как перетянутая пленка, резко оборвался — и она уже стояла в другом пространстве. Каменные стены, размытый свет, холод. Туман рассеялся, словно кто-то сдёрнул полупрозрачный занавес.               И перед ней был он.               Малфой.               Но не тот, которого она видит днём. Не уверенный, не наглый, не живой. Его лицо было мертвенно— белым, как воск. На щеках — тёмные дорожки запёкшейся крови, стекающие к подбородку. Волосы спутаны, мокрые, липнущие ко лбу. А глаза…               Глаза были пустыми. Совсем. Как будто из него вынули всё, что составляет человека, оставив ровную, холодную оболочку.               Он шагнул ближе — в этом шаге не было ни силы, ни ярости. Только обречённость.               — Почему ты здесь? — голос был глухой, будто заглушённый толщей воды. — Я же убил тебя. Ты мертва.               Он протянул к ней руку. Кровь на пальцах была тёмной, почти чёрной, густой. На ногтях — грязь, запёкшаяся под самым краем. Пальцы коснулись её щеки — ледяные, как кусок мрамора. Холод мгновенно прорезал кожу, будто оставляя метку.               Она попыталась отшатнуться, но тело не слушалось. Воздух вокруг стал плотным, как смола.               — Ты мертва, — повторил он почти спокойно. — Я видел…               Но фраза оборвалась, словно кто-то выдернул нить.               Мир рухнул.               Чёрная пустота проглотила всё.               И Гермиона закричала.               Она вырвалась из сна как из ледяной воды — рывком, судорожно, с рваным дыханием, будто её действительно удерживали под поверхностью. Крик ещё дрожал в воздухе, готовый разнестись по комнате, но заглушающие чары плотной молнией легли вокруг кровати. Ещё один полезный навык из новой жизни: никто не должен слышать, как она тонет.               Горло болело так, будто она кричала уже довольно долго. Грудь вздымалась резко, слишком быстро. Пот холодил кожу под выданной школой ночной рубашкой. Комната была тёмной и тихой — слишком тихой. Парвати дышала ровно. Лаванда тихо всхлипывала во сне, как делала иногда после неудачных прорицаний.               Гермиона не посмотрела на прикроватные часы. Не нужно было. Она уже знала время.               Начало четвёртого утра.               Тихо, чтобы не потревожить ограждающие заклинания, она выскользнула из кровати. Пол был холодный, каменный. Тапочки, аккуратно поставленные рядом, спасли ноги, но не согрели. Она накинула мантию поверх рубашки и пошла в душевую, чувствуя, как напряжение скользит по позвоночнику, оставляя после себя ломоту.               Ледяной душ обдал её так резко, что дыхание сбилось. Но холод нужен был: он вымывал остатки сна, смывал липкую тяжесть и чужие руки, которые касались её щеки в кошмаре. Вода стекала по коже струями, которые разносили по телу дрожь, но она стояла под ним, пока не посветлело в голове.               Когда она вернулась в спальню, тишина была прежней. Никто не проснулся. Никто и не должен.               Она взяла сумку с учебниками. Быстрым, механическим движением проверила: перо, чернила, конспекты по зельеварению, эссе — ещё не дописано. Идя по коридору к гостиной, она уже собирала мысли в чёткую, строгую структуру. Зелья — сегодня Слизнорт, а значит, Слизерин. А значит… Малфой.               Ещё одна встреча, которую она должна выдержать.               Её не пугал он. Её пугало то, что она видела во сне. Пугало то, что этот сон был с ней с первого дня новой жизни. Пугало то, насколько знакомой стала эта сцена смерти, хотя она пережила её только однажды.               Гостиная встретила её мягким янтарным светом догорающих углей в камине. Покой. Пара кресел, в которых утром будут сидеть первокурсники. Стол, заваленный книгами. Свободно. Тихо. Слишком спокойно, чтобы быть правдой.               Она села, разложила чернила, развернула пергамент. Письма выстроились ровно — чёткие, уверенные. Пальцы работали привычно, автоматически.               Гермиона выдохнула, опуская взгляд в строки эссе.               Сон — сон.               Урок — урок.               Но реальность скрипела, как дверь, которая вот-вот сорвётся с петель.               И где-то в глубине она знала: сегодня что-то изменится.              

***

              Гарри и Рон спустились только к восьми, в том состоянии, когда глаза открылись, а мозг ещё не проснулся. Они прошли мимо Гермионы, на ходу натягивая мантии, и уже у двери обсуждали великий стратегический план: «как бы нагадить слизням, чтобы Слизнорт не отправил нас чистить котлы до Рождества».               Гермиона закатила глаза. И всё равно улыбнулась. Они были невозможные. И живые. И не имели ни малейшего понятия, насколько хрупко это всё.               — Доброе утро, — сказала она.               Оба остановились как вкопанные и синхронно обернулись.               — Ты опять не спала? — Гарри прищурился, будто пытался понять, что именно в её лице ему не нравится.               — И почему не разбудила нас? — возмутился Рон, хотя выглядел так, будто его бы и пушки не разбудили.               — Это что… эссе по зельям? — спросили они уже хором, наконец заметив раскрытый пергамент на столе.               — Отлично, — вздохнул Рон, хлопая себя по карманам, будто искал там мозги. — Слизнорт нас сегодня убьёт.               Гермиона подняла бровь.               — Слизнорт убьёт вас не за эссе, а за то, что вы опять собираетесь вывести из равновесия весь факультет Слизерина.               — Ничего мы не собираемся! — Гарри изобразил невинность. Получилось хуже, чем у Невилла на первом курсе. — Мы мирные, абсолютно законопослушные ученики…               — Гарри, — перебила Гермиона, — ты два дня назад отшвырнул шестикурсника Слизерина на несколько метров ни за что. И, кстати, из-за тебя мы лишились 20 баллов!               — Он обозвал Рона, — мгновенно нашёл оправдание Гарри.               — Он сказал, что я рыжий! — возмутился Рон.               — Но ты рыжий, Рон.               — Неважно! — Рон всплеснул руками. — Всё равно оскорбление.               Рон ткнул подбородком в текст:               — Про действие Мороцвета что написала?               Гарри тут же добавил:               — А про применение? Ну… чисто академический интерес.               Тон у обоих был тот самый, сладенький, фальшивый, которым обычно пользуются, когда пытаются выпросить у кухни ещё десерта. Гермиона фыркнула.               — Вы двое вообще мне рады? Или только моему эссе?               — Как ты можешь так говорить! — Рон положил руку на сердце и изобразил смертельную обиду. — Мы бы никогда не пришли к тебе только ради списывания.               — Потому что мы тебя любим, — продолжил Гарри, глядя ей прямо в глаза. А потом, с абсолютно жалобной мордой: — Ну… дашь списать?               Смех вырвался у неё прежде, чем она успела что-то сказать. Настоящий — звонкий, тёплый, такой, которого она не слышала от себя слишком давно. Гарри и Рон ухватили этот звук так, будто он был частью утреннего ритуала, каким он для них и был.               Она подхватила их под руки, и они втроём направились к выходу, топая по ковру вразнобой.               И единственное, о чём она сейчас молила Мерлина, — чтобы эта секунда, эта лёгкость, эта нормальность длились как можно дольше. Чтобы никто из них ещё не знал, сколько грязи, крови и судьбы висит на нитке над их головами.               Чтобы хотя бы одно утро осталось чистым.              

***

      Драко Малфой.              Аудитория Слизнорта дышала горячим паром. Воздух был плотным, тяжёлым, он оседал на коже, цеплялся за горло. Запахи металла, горьких трав, сушёной мирры и чего-то цитрусового переплетались так тесно, что уже нельзя было разобрать, где один кончается и начинается другой. Над котлами висел туман, мерцающий переливами — словно сама комната находилась в нестабильном состоянии.              Драко следил за своим зельем, машинально, привычно. Цвет. Консистенция. Температура. Всё шло правильно.              И всё же его взгляд снова и снова соскальзывал в сторону.              Слизнорт прохаживался между рядами, довольно покачивая животом, останавливался то у одного котла, то у другого. Говорил он с тем особым придыханием, которое появлялось у него, когда он был по-настоящему доволен:              — А вот это, мои дорогие… настоящее чудо. Эссенция Фрагментума. Ошибётесь хоть на полграмма — и получите не зелье, а… ну… маленькую трагедию. Пузыря быть не должно ни одного. Цвет — только туманный, только перламутровый. И запомните: это вещество работает, как неправильно выполненная трансгрессия. Расщепляет.              Он улыбнулся, словно рассказывал забавную историю.              — Никому лишний палец терять не хочется, мм? Само по себе зелье не опасно, но в момент приготовления прошу быть особенно внимательными. Я, разумеется, буду вас контролировать, но…              Несколько студентов нервно сглотнули.              Драко тоже. Но не из-за слов.              Грейнджер сидела через стол от него. Спина прямая, плечи чуть напряжены. Мантия сидела аккуратно, без перекосов, как у тех, правильных девочек. Он заметил, как из пучка выбилась тонкая прядь волос и легла ей на щёку. Она не убрала её. Даже не моргнула. И его рука почти дернулась, чтоб заправить ее за ухо девушки.              Её пальцы двигались спокойно, без спешки. Так красиво и точно. Она добавляла ингредиенты, будто заранее знала, как именно зелье отзовётся. Не сверялась с учебником. Не смотрела на таймер. Не ловила взгляд преподавателя.              Драко поймал себя на том, что следит за ней дольше, чем за собственным котлом.              Это было не похоже на заученную уверенность отличницы. Скорее на привычку. На рутину. Как если бы она делала это не в учебном классе, а в месте, где ошибка не оставляет времени на раздумья.              Слизнорт продолжал инструктаж, его голос плавал поверх шума:              — Помните, точность — ключ к успеху. Малейшее отклонение может привести к весьма неприятным последствиям…              Нотт, сидящий рядом с ней, потянулся за сушёным бататным корнем. Его пальцы дрогнули — Драко это заметил сразу. Ничего удивительного. Тео был хорош, но не в таких зельях.              — Нотт. Не так, — сказал он коротко, почти автоматически.              Он сам не понял, откуда в голосе взялась тревога.              Пробирка выскользнула.              Звук удара о край котла был сухим и отчётливым. Стекло разлетелось, и зелье брызнуло прямо на Теодора.              Одна секунда — звук капли.       Вторая — хрип.       На третьей он закричал.              Крик прорезал аудиторию. Котёл зашатался. Серый пар вспух на рукаве мантии, ткань начала исчезать, кожа под ней побелела, затем пошла багровыми прожилками.              Слизнорт застыл, широко раскрыв глаза.              Класс взорвался. Крики, движение, кто-то вскочил, кто-то опрокинул котёл. Паника пошла волной.              И в этот момент Драко увидел её.              Грейнджер не двигалась. Ни на шаг. Она смотрела на происходящее так, будто мир сузился до одной-единственной задачи. Взгляд — холодный, собранный. Она не металась. Не кричала.              Она оценивала.              А потом сорвалась с места.              Драко не успел понять, когда именно. Она оттолкнула Нотта на пол — резко, точно, так, чтобы ни капли не попало на остальных.              — Протего!              Щит возник мгновенно, плотный, режущий, словно из стекла. Капли зелья зависли в воздухе, удержанные силой.              Она уже бежала к шкафу.              Её пальцы нашли нужную склянку без колебаний.              Бадьян.              Драко узнал запах сразу — резкий, сладковатый. Его сердце пропустило удар.              Она действовала так, будто знала исход заранее.              Жидкость легла на повреждённую кожу, впиталась, остановив реакцию. Теодор выгнулся, выдохнул и потерял сознание.              Тишина накрыла класс резко, почти физически.              Драко очнулся вместе с Блейзом. Они оказались рядом с Ноттом почти одновременно, подхватили его. Кожа была красной, но целой.              Он поднял взгляд.              Грейнджер сидела на полу. Прядь волос всё ещё лежала у неё на щеке. Дыхание сбивалось. Пальцы были покрыты бело-серебристыми следами зелья.              Слизнорт что-то говорил про очки. Его голос дрожал.              Драко не слушал.              Он смотрел.              Не на девочку, которая спасла однокурсника.       На человека, который знал, как именно это сделать.              И от этого стало по-настоящему не по себе.              Он смотрел на неё так, будто пытался влезть в её голову. Теодор застонал, и Драко моргнул, будто разрывая нить.       — Пошли, — хрипло сказал он Блейзу. — Живо.              Они вынесли Нотта из класса — шаги быстрые, слаженные, натренированные. За ними тянулся след приглушённого шока: весь класс расступался, словно дорогу несли не раненому, а приговорённому.              

***

             Гарри подлетел к ней первым, схватил за плечи и чуть тряхнул — очень осторожно, чтобы не причинить боли.              — Сядь. Сядь, Гермиона, ради всего святого. Ты дрожишь вся.              Но она его не слышала. Мир стал мягким, вязким. Как кошмар. Как воздух, в котором она бежала, но не двигалась.              Рон стоял чуть дальше, глядя на неё так, будто видел не подругу — легенду. Он открывал рот, но закрывал снова — слов не было.              — Ты… это… это было невероятно. Ты вообще поняла, что сделала? — выдохнул он. — Ты же могла…              Он не договорил.              Она договорила за него — внутри себя.              Гермиона дрожала. Не от страха — он пришёл бы раньше. И не от облегчения — на него она не имела права. Её трясло от злости на себя. От того краткого мгновения, которое она позволила себе упустить. Секунды, когда внимание ушло не туда.              Она успела.       Но могла — быстрее.              Эта мысль вонзилась жёстко, без права на оправдания.              Она знала цену задержек. Знала, чем заканчиваются «ещё мгновение» и «я сейчас». В другой жизни именно так рушились планы — не сразу, а паузами между правильными решениями.              Она позволила себе забыть, что здесь она не ровесница остальным. Что её реакции сформированы не школьной программой. Что каждый рефлекс выкован там, где ошибка означала потерю.              Она закрыла глаза.              Внутри было тихо. Не спокойно — пусто. Холодно. Как в помещении после удара, когда всё уже сделано, а последствия только начинают проступать.              Испытание не закончилось.       Оно продолжается.              — Мисс Грейнджер! — Слизнорт едва запнулся, переведя взгляд с закрывшейся двери на девушку. — В лазарет. Немедленно. Такие пары вдыхать смертельно опасно, а вы находились слишком близко к эпицентру… да и адреналин… вы вся дрожите!              Она посмотрела на его руки — действительно дрожат. Не её. Его.              Слизнорта накрыло позже, чем остальных.              

***

       Коридор к лазарету был светлым и слишком тихим, и от каждого шага по камню казалось, что звук отдаётся в висках. Гермиона шла быстро, не потому что боялась замедлиться, а потому что каждое замедление давало возможность телу вспомнить, как падал Теодор, как кожа на его руке трескалась под зельем, как воздух в классе превращался в дымящийся хаос. Её собственное дыхание было ровным только на поверхности; под ним всё ещё дрожала тонкая, болезненная вибрация, похожая на то, что бывает сразу после выброса магии.               Она остановилась, едва дойдя до поворота, потому что уже оттуда был слышен низкий гул голосов. Лазарет не был пуст: перед дверью стояла плотная, почти монолитная группа учеников Слизерина. Они образовали живой заслон, как будто охраняли вход, и от этого зрелища у неё странно сжалось внутри. Пэнси стояла спереди, бледная, кусая губу. За ней возвышался Грэхем Монтегью, стиснув пальцами перила так крепко, что костяшки побелели. Рядом переговаривались двое старшекурсников. Блейз опирался плечом о стену, хотя было видно, что он напряжён, а не расслаблен. Драко стоял чуть в стороне, руки скрещены, взгляд тяжёлый и хмурый, будто он не видел ничего вокруг — только собственные мысли.               Она не ожидала увидеть здесь столько людей. Не ожидала увидеть… реакцию.               Они все пришли из — за Теодора.               Из — за того самого Нотта, которого половина школы считала настоящим шутом, чтобы о нём кто-то по-настоящему беспокоился.               И сейчас весь их факультет стоял тут стеной.               Гермиона остановилась, не переходя ту невидимую линию, которая отделяла их ожидание от её усталости. Она просто стояла, пока внутри всё постепенно, очень медленно начинало проваливаться вниз. Она не хотела идти через толпу. Не хотела объяснять. Не хотела ловить взгляды — благодарные, настороженные, изучающие. Не хотела видеть Драко, который наверняка смотрит так же пристально, как в классе. Она почувствовала момент, когда ещё шаг и кто-нибудь заметит её. И вовремя поняла, что она не готова.               Гермиона уже взяла дыхание, чтобы тихо развернуться, когда услышала:               — Грейнджер. Подожди.               Голос был ленивым только снаружи. Внутри него — ясная точность человека, который пришёл к ней не ради светской беседы.               Блейз оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов, чтобы перехватить её прежде, чем она исчезнет за углом. Он остановился достаточно близко, чтобы разговор не слышали остальные, но всё же оставил ей пространство — жест уважения, а не давления. И в этом было что-то правильное.               — Послушай… — начал он, и обычно насмешливые интонации куда-то пропали, растворились, стали тише, серьёзнее. — Мне не надо объяснять, что ты сделала в классе. И тебе не нужно выслушивать банальные «спасибо», от которых тебе будет только хуже. Поэтому скажу проще.               Он склонил голову чуть на бок, изучая её взглядом, в котором не было ни надменности, ни попытки выведать что-то лишнее.               — Тео жив потому, что ты действовала так, как большинство волшебников не смогли бы даже подумать. Ты спасла нашего человека. А у Слизерина с этим очень простая логика.               Он говорил спокойно, но под спокойствием чувствовалась чёткая внутренняя структура, как у человека, который произносит не комплимент, а формальное признание долга.               — Теперь мы в долгу перед тобой. Прямо и без игр. И если когда— ни будь тебе понадобится, чтобы кто ни будь получил проклятие «случайно», не засветив при этом твоего имени… — уголок его губ едва заметно дрогнул, возвращая ему фирменную ухмылку, — ты можешь смело обратиться к любому из нас. Даже к Булстроуд. Хотя она, конечно, сначала задавит, потом поможет.               Она позволила себе лёгкую, сдержанную улыбку. Не из вежливости — из признания.               Это было не подшучивание.               Это было, по-своему, обещание.               — Я поняла, Блейз, — сказала она, кивнув. Голос был ровным, без дрожи. — Спасибо. И… скажи Теодору, что я искренне надеюсь, что с ним всё будет хорошо.               — Скажу, — ответил он, и как будто на мгновение стал взрослее. — Он очнётся скоро. Ты дала ему куда больше шансов, чем мог дать этот урок.               Перед уходом она бросила взгляд на толпу у дверей.               На бледную Пэнси.               На старшекурсников, которые уже собирали в голове возможные версии происшествия.               На Драко… который смотрел не на дверь, не на Слизнорта, а прямо на неё. Внимательно.               Гермиона перевела взгляд обратно на Блейза, слегка наклонила голову и направилась к лестнице.               Её шаги были быстрыми, аккуратными, почти бесшумными, как будто она уходила от того, что не должно было её догонять.               Пока ножницы судьбы не сомкнулись, она должна держать ровную линию.               Она должна сохранять дистанцию.               Она должна помнить, что каждый её шаг — не просто шаг ученицы.               И сегодня ей было жизненно необходимо уйти, пока Драко не заговорил.               Пока не спросил.               Пока не поймал её взгляд ещё раз.              

***

              Мерлин, должно быть, решил сделать ей подарок — или едва заметный жест сочувствия, — потому что оставшиеся уроки прошли непривычно спокойно. Магия ровно ложилась на кончики пальцев, преподаватели не цеплялись к мелочам, даже первокурсники в коридоре обходили её по широкой дуге, будто на ней всё ещё искрились остатки разрушительного зелья.        Только на защите у Снейпа покой дрогнул.               Гриффиндор выстроился в привычном напряжённом ожидании его холодных замечаний, но профессор, откинув полы мантии и смерив класс ледяным взглядом, произнёс:               — Пятьдесят очков Гриффиндору. За идеальное применение Протего Грейнджер.               Гарри медленно повернулся к Гермионе, будто сомневаясь, что услышал правильно. Лицо Рона вытянулось так, словно кто-то сообщил ему, что отменили праздник шоколадных лягушек.               — Пятьдесят очков… за заклинание, которое мы учили два года назад? — потрясённо выдохнул Рон. — Гермиона, клянусь небом, если ты спасёшь ещё парочку слизней, нам можно будет смело забить на учёбу. Кубок школы сам уползёт к нам в гостиную.               Гермиона закатила глаза, но уголки губ дрогнули.               Не успела она сделать вдох, как кто-то тяжёлой ладонью отвесил Рону внушительный подзатыльник.               — Эй! — Рон возмутился, потирая затылок. — Ты что творишь?!               Семикурсник Слизерина развернулся к нему так лениво, будто вообще не считал это событием достойным обсуждения.               — Уизли, если ты хоть шепнёшь ещё раз про «угробить пару наших, чтобы Грейнджер их спасла», я лично засуну твою голову в туалет к Миртл, — спокойно сказал он, будто обсуждая погоду. — и держать буду настолько долго, пока ты не осознаешь свои ошибки.               Он повернулся к Гермионе — и лицо его смягчилось, как у человека, который сам не верит, что произносит подобное.               — А ты… — произнёс он почти уважительно, — Ты сегодня героиня дня, Грейнджер. И, знаешь… Поттер теперь официально занял второе место по популярности.               Он протянул руку.               Гермиона немного растерялась — но пожала. Твёрдо. По— взрослому.               Парень кивнул ей, смерил Рона взглядом «веди себя прилично» и спокойно ушёл.               И это был только первый.               По дороге к Большому залу слизеринцы всех курсов то и дело кивали ей, благодарили, приветствовали. Кто-то делал это сдержанно. Кто-то — искренне. Кто-то — с осторожностью, будто пытаясь понять, кто она теперь для их факультета.               То, что произошло на уроке Слизнорта, разлетелось по школе с такой скоростью, что к обеду об этом знали уже все, кто умеет говорить. Хогвартс жил этой новостью, как будто сам передавал её из стены в стену, и каждый коридор встречал Гермиону напряжённым вниманием, словно проверял, правда ли она — та самая девушка из утреннего хаоса.               Гарри хмыкнул, явно наслаждаясь ситуацией больше, чем стоило бы.               — Если так будет продолжаться, мне придётся брать деньги за твой автограф. И, возможно, сдавать время, когда можно будет сфотографироваться с тобой, по записи.               Она хотела огрызнуться, но не успела.               И как по заказу, из ниоткуда, с ловкостью охотника на удачные кадры, появился Колин Криви.               — Гермиона, улыбнись! — завопил он прежде, чем кто-то успел среагировать.               Мгновение — и вспышка ослепила весь коридор, будто молния.               Щёлк!               — Это для газеты! — вдохновенно выпалил Колин, подпрыгивая. — Мы делаем специальный материал о произошедшем! Можно интервью? Хотя бы пару слов — «как вы чувствовали себя, спасая Нотта»?               Гарри согнулся пополам от смеха. Рон захохотал так громко, что студенты обернулись.               Гермиона только крепче перехватила сумку, которую вдруг стало тяжело держать.        Она не спаситель. Не героиня. Она всего лишь делает то, что должна. Что обязана.        Но Хогвартс уже решил иначе.        Она развернулась — и направилась к Большому залу. Тихим, уверенным шагом. Сдерживая накатывающую внутреннюю дрожь, которая, казалось, должна была уняться ещё с утра.               Но не унялась.              

***

              Комната встретила её безмолвием, от которого звенело в ушах. Не тишина покоя — тишина после передоза адреналином, когда тело снова своё, но руки ещё помнят, как дрожали. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и позволила всему дню смять её внутрь, как бумагу.               До кровати добралась почти на ощупь. Мысли сыпались как пепел, не складывались в слова. Ни один учебник она бы сейчас не открыла, даже если бы кто-то приставил к горлу палочку. Она просто упала на постель, прикрыла глаза и впервые за сутки позволила себе не держать себя в кулаке.               Кошмар придёт, конечно. Когда он обходил её стороной? Он накопил право, как будто. Стоило ей только уснуть глубже, и туман снова потянется к горлу, снова будет тот взгляд, пустой как выжженная земля, и она опять проснётся с криком, который поглотят чары вокруг кровати.               Но бороться с этим сейчас казалось смешным. До смешного бессмысленным.               Если он всё равно вернётся — пусть. Сейчас она просто хочет упасть в забытье, хотя бы на десять минут. Хотя бы на вдох.               Она уже проваливалась, когда что-то тихо, едва ощутимо заскреблось по стеклу. Не звук, а его тень. Тонкая, настойчивая.               Гермиона открыла глаза.               Скрежет повторился. Чуть громче. Почти требовательно.               Она поднялась, медленно, будто сквозь густую воду, подошла к окну. На подоконнике, в прорезе между отражением и ночной темнотой, сидел чёрный филин.               Он протянул лапку.               Конверт — тяжёлый, плотный.               Гермиона открыла створки. Холод ночи ворвался в комнату порывом ветра. Филин, едва она взяла письмо, взмыл вверх и растворился в воздухе.               Конверт пах чернилами и чем— то острым, чуть металлическим.               Она разорвала край.               На листе — одна единственная строка, написанная размашистым почерком.                            

Надо поговорить.

                           

Д. М.