8. Цена Второго Шанса

              Гермиона вошла в Большой зал в момент, когда шум стоял уже такой плотный, что казался частью архитектуры. Над столами летали совы, где-то звякала ложка о котёл с кашей, а из дальнего угла доносился смех — кто-то явно пересказывал свежую шутку. Но за всем этим слышался ровный подспудный гул: сегодня в Хогвартсе обсуждали только одно.               Она сделала несколько шагов, и волна взглядов поднялась на девушку. Будто кто-то незримо хлопнул по поверхности воды. Не прямые — нет. Быстро отведённые, скользящие. Но достаточно долгие, чтобы понять: слухи уже обросли новым мясом. Кто-то шептал, прикрываясь ладонью; кто-то нарочито громко задавал вопросы соседу, будто случайно повышая голос, чтобы услышали все вокруг.               Гарри, который мрачно размазывал кашу по тарелке, тут же выпрямился:               — Ты в порядке?               Гермиона кивнула. Не потому что было правда, а потому что другого ответа сейчас у неё не было.               Рон придвинул миску с овсянкой ближе, постучал по скамье ладонью:               — Садись. Не смотри по сторонам. Они скоро успокоятся.               «Успокоятся» — сомнительно. В Хогвартсе такие вещи не забывают быстро. Но Гермиона всё равно опустилась на скамью. Она чувствовала, как волной накатывают перешёптывания — не слова, а интонации: глухие, настороженные, иногда слишком восторженные. Кто-то произносил её имя с придыханием, кто-то — с недоверием, будто проверяя, как оно звучит.               Где-то левее прозвучало:               — …говорят, она остановила расщепление за секунды…               Справа:               — …нет, не так. Нотт уже терял руку, а она…               Гермиона глубоко вдохнула. Сосредоточилась на стакане с тыквенным соком — на его янтарной прозрачности, на бликах света, пляшущих на стекле. Это помогало не слышать.               Но одна фраза всё же прорезала гул:               — На самом деле это был Долгопупс.               Голос был молодой, излишне уверенный. Гермиона подняла глаза ровно настолько, чтобы увидеть говорящего. Пуффендуец. Лет пятнадцать. Волосы его выглядели так, словно их не укладывали, а полировали — долго, тщательно, с особым усердием. Лицо, на котором написано: «я слышал это от кого— то, кто слышал от кого— то, кто точно всё знает».               — Он, — продолжал тот, приобнимая за плечи друга, — так взбесился из-за какой-то шутки! Схватил Нотта и вылил на него котёл. Слизнорт чуть в обморок не грохнулся. А Грейнджер потом обоих вытаскивала…               Невилл, сидевший через сиденье, застыл с ложкой в руке. Медленно повернулся. Его лицо побледнело, будто из него выкачали кровь.               — Я что? — спросил он. Ложка дрогнула, но он так и не опустил её в тарелку.               Слишком тихо.               Он даже не смотрел на Гермиону — только на пуффендуйца, словно тот озвучил приговор.              Рон резко выпрямился.              — Ты сейчас что сказал? — его голос был ровным, но в нём появилось то опасное напряжение, после которого обычно летят столы.              Он повернулся к пуффендуйцу всем корпусом:              — Ты там был?              Тот моргнул, сбился на полуслове.              — Ну… мне сказали…              — Тогда заткнись, — отрезал Рон. — Если не видел своими глазами, держи язык за зубами.              Он ткнул вилкой в воздух, почти не глядя:              — Нотта задело зелье. Котёл рванул. Слизнорт стоял столбом, а Грейнджер вытаскивала его, потому что умела, а не потому что кто-то «взбесился».              Рон наклонился чуть ближе, понизив голос:              — И если ты ещё раз повесишь на Невилла чужую хрень, я лично позабочусь, чтобы у тебя внезапно закончились источники слухов.              Он только после этого положил ладонь Невиллу на плечо — крепко, уверенно:              — Не слушай его. Он херню несёт.               Она кивнула. Рон фыркнул. Невилл выдохнул, хотя нервное дрожание не исчезло полностью.               Но разговоры вокруг будто росли. Низы фраз цеплялись за воздух, за край стола:              

— …мгновенная реакция…

— …невероятная точность…      

— …видели, как она стояла? Словно знала…

              Гермионе вдруг стало холодно — под рёбрами. Как будто внутри что-то сжалось и не хотело отпускать. Она взяла себя за запястье, чтобы остановить едва заметную дрожь. Прижала пальцы к коже. Сжала. Так, как делала во время войны, когда нужно было удержаться. Когда нельзя было показать слабость. Когда каждый вдох должен был быть ровным, а каждый шаг — точным.               И именно в этот момент тень легла на стол.               — Мисс Грейнджер.               Макгонагалл стояла так тихо и уверенно, что Гермиона поняла: спорить бессмысленно. У неё было то спокойствие, за которым всегда следует решение, а не обсуждение. Профессор уже решила, что разговор состоится.               Гермиона поднялась.               Рон выдохнул сложное:               — Ну всё.               Гарри только напрягся, хоть и старался скрыть.               Макгонагалл коротко кивнула Гермионе, медленно развернулась и пошла к выходу. Гриффиндорка пошла следом, стараясь не слушать шорох разговоров, тянущийся за ними, как длинный хвост слухов. Никто не сказал слово «директор». Но это и не требовалось. Она знала, куда идёт. Но стоило им приблизиться к высоким створкам Большого зала, как они распахнулись навстречу. Слишком резко, словно кто-то влетел внутрь.               Так и оказалось.               На пороге появились Малфой и Забини. Оба шли быстро, хмурясь — видимо, их тоже успели накормить утренними «сенсациями».        Драко поднял взгляд первым. Увидел её. Остановился на полушаге, будто ударился о невидимую стену. Взгляд у него дёрнулся — вверх— вниз, оценивая… слишком быстро, чтобы быть случайным. Он открыл рот…               Гермиона не дала ему ни секунды. Она почувствовала, как напряглось всё вокруг — уши у половины зала растопырились, будто кто-то собирался записывать диалог. Она вдохнула. Сказала тихо, но безапелляционно — так, что даже Макгонагалл слегка замедлила шаг:               — Не сейчас. Позже. — В зале будто кто-то разочарованно выдохнул.               У Малфоя дёрнулся угол рта. Смех? Нет. Скорее… раздражение, смешанное с пониманием. Как будто он ожидал этого. Он едва заметно напрягся, будто слово уже сорвалось, но остановил себя. И всё же кивнул. Один раз. Коротко. Почти как обещание.               Забини стоял рядом, наблюдая за ними так, будто видел шахматную партию, где оба игрока ходят фигурами, которых у других просто нет.               — Позже, значит, — протянул он, уже явно не только себе.               Гермиона не замедлила шага. Прошла мимо обоих так, будто это был не разговор, а короткий обмен паролями. Но когда она миновала порог, она почувствовала на себе взгляд. Ровный, цепкий, внимательный.               Драко смотрел ей в спину. И это «позже», сказанное между делом, оказалось тяжелее любого обещания на сегодняшний день.               Макгонагалл даже не обернулась.               Но в воздухе закачалось что-то, напоминающее преддверие грозы.              

***

              Дверь за ней закрылась, будто сама, и Гермиона машинально выпрямила спину. В кабинете было тепло, пахло старой бумагой и пылью от многочисленных магических артефактов. Дамблдор стоял у окна, но обернулся едва она вошла, и жестом пригласил к маленькому круглому столику.               — Присаживайтесь, мисс Грейнджер. Составите мне компанию за чашечкой чая?               Гермиона опустилась на край кресла. Пальцы крепко сжали ручку чашки, словно это якорь, который не даст ей выдать себя лишним дрожанием.               Дамблдор, устроившись напротив, говорил мягко, почти буднично, будто обсуждал домашние хлопоты, а не вчерашний хаос на занятии.               — Я впечатлён вашим поступком. Профессор Слизнорт описал всё в красках. Он до сих пор под огромным впечатлением от вашего хладнокровия и… — он слегка наклонил голову — профессионализма.               Он сделал небольшой глоток чая, словно давая ей время.               — Я, конечно, тоже награжу ваш факультет. В меру разумного, — глаза его сверкнули улыбкой, — как это сделали профессор Снейп и профессор Слизнорт.               Он замолчал. Пауза зависла ощутимой, как тихий хлопок воздуха — после которого обычно что-то меняется. Дамблдор посмотрел на неё поверх очков— половинок — так, как смотрят не директор на ученицу, а человек, которого не проведёшь.               — Я обещал не задавать вам вопросов, — произнёс он медленно. — Но простите моё любопытство… У вас уже был опыт в подобной ситуации?               Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Лёгкое, неприятное. Она выровняла дыхание. Сказала правду — маленькую, безопасную, такую, что не изменит ничего.               — При других обстоятельствах.               Дамблдор кивнул почти мгновенно. Так, будто именно такого ответа и ждал.               — Вы очень интересный человек, Гермиона, — мягко сказал он, и на мгновение будто задумался, подбирая дальнейшие слова. Он поднял взгляд. — Как у вас обстоят дела с Драко Малфоем?               Гермиона повернулась так резко, что локоть задел чашку. Та качнулась, соскользнула с блюдца и ударилась о пол. Хрупкий фарфор раскололся, чай расплескался на ковёр тёмным, неровным пятном, которое расползалось шире и шире.               Она смотрела, будто в это пятно провалилась.               — Мисс Грейнджер?               Гермиона моргнула, подняла взгляд.               — Малфой? — голос сорвался, слишком тонко, она тут же взяла себя в руки. — Мы… договорились встретиться и поговорить. Сегодня.               — О чём? — спросил Дамблдор без нажима. Почти ласково.               — Я не знаю, — честно ответила она. Она и правда не знала. Она и хотела, и не хотела этого разговора одновременно.               Дамблдор улыбнулся — чуть шире, чем позволял бы обычный директор.               — Тогда я дам вам тему, с которой можно начать.               Гермиона задержала дыхание.               — Тайная комната.               Он сказал это почти небрежно. Слишком небрежно для таких слов. Но слова повисли в воздух, отпечатавшись в мозгу.              — И мисс Грейнджер, - остановил ее директор. —Все, что я делаю, я делаю ради победы.               И Гермиона поняла: разговор с Малфоем теперь неизбежен. И он уже не будет безопасным.              

***

              Дверь кабинета закрылась за её спиной без лишнего шума. Будто сам Хогвартс специально шепнул: «Ну давай, выкручивайся».               Гермиона стояла секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать: Дамблдор знал.               Ей даже не пришлось догадываться — мозг сам выдал нужное слово:               — Какого…               Она медленно выдохнула, но звук всё равно вышел резким, обожжённым.               — …хуя.               Коридор пуст. Можно.               Она прошла вперёд несколько шагов — быстрых, коротких, почти нервных. На повороте задержалась, упёрлась ладонями в холодный камень и прикрыла глаза. Камень отдал холодом так резко, будто хотел привести её в чувство.               Тайная комната.               И чем дальше она отходила от дверей кабинета, тем сильнее зудела одна мысль. Неприятная, липкая, от которой хотелось умыться ледяной водой:        Он знал тогда? В той жизни?               Знал ли Дамблдор про шкаф ещё до того, как Драко начал действовать?               Почему не остановил?               Почему позволил этому мальчику идти к точке невозврата, пока тот не стал тенью самого себя?               Почему смотрел, как тот ломается, и даже бровью не повёл?               Почему позволил, чтобы всё дошло до той башни, того заклинания, той ночи?               Слишком много «почему».               И слишком мало честных ответов. А теперь — снова.               Тот же объект. Тот же шкаф. Тот же Драко.        И тот же тон в голосе директора, будто он заранее знает, где расставит фигуры.               Что вы снова затеяли, профессор?               Если бы он был просто мудрым старцем, всё было бы легче. Гораздо легче. Но он играл людьми. Играл судьбами. Играл в будущее, как искусный гроссмейстер в шахматы, расставляя фигурки на доске.               Дамблдор ткнул пальцем именно туда, куда она не хотела лезть. И не потому что боялась — она давно прошла этот уровень. Просто слишком много нитей тянулось к этому месту сразу: Драко, будущее, война, собственная смерть.               И идея зайти к Малфою с фразой:               «Привет. Как дела? Что ты там в тайной комнате делаешь?» — была настолько идиотской, что даже Рон бы не рискнул.               Она оттолкнулась от стены.               Разговор состоится — это уже факт. Он сам попросил. И значит… пусть сначала говорит он. Пусть показывает, что ему нужно, чего он боится, чего хочет избежать.               Она должна слушать, а не лезть на пролом. Хотя это было бы по-гриффиндорски. И смертельно глупо.               Коридор постепенно вывел её к лестнице на башню. Шаги отмеряли решения: одно неправильное — и она снова поставит на кон всё, что пытается удержать.        В коридорах было непривычно пусто. Шаги отдавались глухо, как будто замок притих вместе с ней. Никто не окликнул, никто не задал вопросов. Даже портреты делали вид, что спят. Так было лучше.              Она свернула к винтовой лестнице и поднялась выше, туда, где воздух становился холоднее и пах пылью, перьями и ночным небом.              Совятня встретила её шелестом крыльев и тихим уханьем. Птицы дремали на жердях, нахохлившись, будто комки тени. В проёмах окон тянуло ветром, и где-то далеко мерцали огни Хогсмида.              Гермиона села на низкий каменный выступ у стены, вытащила из сумки тонкое, плотное письмо и положила перед собой перо. Не раздумывая долго — чтобы не передумать — написала:                    

Сегодня. Астрономическая башня. 22:00.

      

Г.Г.

             Ни слова лишнего. Ни намёка. Она сложила лист пополам, аккуратно запечатала.              Шорох за спиной она услышала сразу.              Чёрный филин спустился с балки почти бесшумно и сел рядом — тот же самый, что вчера принёс письмо. Он смотрел на неё внимательно, слишком внимательно для просто птицы. Словно ждал. Или знал.              Гермиона протянула конверт.              — Малфою, — сказала она коротко.              Филин сжал письмо когтями и взмыл в ночной воздух, растворившись в темноте между башнями.              Гермиона осталась сидеть, слушая, как крылья затихают где-то вдали, и только тогда позволила себе выдохнуть.        Гермиона осталась одна в комнате, чувствуя, как внутри поднимается волна — тревога, ожидание, злость, решимость. Всё сразу.               Сегодня ночью всё изменится, и она заранее ненавидела каждый вариант исхода.              

***

                     Драко валялся на кровати, уткнувшись взглядом в письмо, которое уже десятый раз перечитывал без всякой необходимости. Он мог бы процитировать его слово в слово, даже если бы кто-то разорвал пергамент на мельчайшие клочки и развеял по ветру.              

«Тебе нельзя оплошать, сын.

      Будущее нашей семьи зависит теперь только от тебя.»

                    Концовка всегда вгрызалась под кожу, как заноза. Почерк отца — ровный, уверенный, без единого дрожащего штриха. Будто каждую букву он выводил не пером, а ножом по камню.               Драко рассмеялся — коротко, резко, безрадостно.               — Спасибо, отец, — сказал он в полог кровати. — Что спросил, как я.               Он смял письмо так, будто оно могло ответить, и бросил его под кровать, туда, где давно лежало всё ненужное: потерянные перья и обрывки чужих ожиданий.        Как назло, в этот момент по стеклу ударили когти.               Сквозь кружево дождя на окне показалась круглая чёрная голова семейного филина. Он смотрел так, будто прекрасно понимал, что является очередной проблемой.               — Ну давай, — пробормотал Драко и распахнул окно.               Птица влетела внутрь, встряхнулась — так, что перья разлетелись по комнате, — и протянула лапу.               Из соседней кровати раздалось ленивое:               — Да ты сегодня сама популярность. — Блейз сидел, облокотившись об изголовье; выражение лица у него было таким, будто он уже второй день наблюдает цирк.        — Но всё равно тебе Грейнджер не переплюнуть, — добавил он, хмыкнув.               Драко развернул письмо, мельком скользнув взглядом по аккуратному почерку, и усмехнулся краем рта.               Грейнджер.               — Посмотрим, — бросил он в никуда.               Свернул письмо, сунул в карман и, откинувшись на подушки, позволил себе короткую, едва заметную улыбку. Без радости. Скорее — предвкушение какой-то странной, неизбежной игры, которую он ещё не понял, но в которую уже втянут.                     «Кто ты, Гермиона Грейнджер…?»              

***

              Драко посмотрел на часы. Время показывало 21:13. Схватив тёплую мантию, он направился к выходу. Голос Блейза остановил его уже тогда, когда он открыл дверь.               — Куда собрался? Свидание?               — Нет, есть кое— какое дело. Необходимо решить один вопрос.               Блейз усмехнулся:               — Ну, передай привет этому делу.               — Мерлин, Блейз, завали уже.               Путь до Астрономической башни занял чуть больше времени, чем он хотел. На выходе из подземелий он столкнулся со Снейпом. Тот напомнил, что скоро начнётся отбой и, если по милости Малфоя они потеряют баллы, то тот смело может переводиться на Пуффиндуй.               Малфой закатил глаза, но пообещал вернуться в гостиную вовремя.               Башня встретила его пронизывающим ветром. Радуясь, что он всё— таки прихватил с собой тёплую мантию, парень принялся ждать девушку.               Зачем он хотел встретиться с ней, он и сам смутно понимал. Порыв написать ей после инцидента с Ноттом был внезапным. Парень даже не отдавал отчёта своим действиям, когда схватил перо и написал эти гребаные две строчки.               Мысли перекинулись на виновницу этих мыслей, и Малфой дрогнул: какого хера он о ней так много думает? Мысль была раздражающей. Навязчивой. И совершенно неуместной.               Да, Грейнджер изменилась, но изменились все — время сейчас дерьмовое. Им не дали времени вырасти. Но девушка выглядела по— другому, совершенно. Он мало обращал внимание на гребаного Поттера и его свиту, но он помнил, как столкнулся с ними на перроне 9¾. И отметил, что Гермиона выглядит довольно счастливой. Она смеялась над какой-то тупой шуткой Уизли и хватала Поттера за плечо, пытаясь что-то сказать, но ей не хватало воздуха. И ему хватило всего одного взгляда на эту сцену, чтоб потом вспоминать и сравнивать ту гриффиндорку и эту, что сейчас ходила по Хогвартсу.               Было ощущение, что кто-то поменял девушек. И вместо настоящей Грейнджер по замку бродит её призрак или тень.               Он не помнил, когда впервые понял, что она стала смотреть. Часто, слишком часто. Он постоянно ловил её взгляд, и тогда он впервые испытал какое— то непонятное для него чувство. Её взгляд. Пустой. И только где-то в янтарных глазах можно было увидеть… страх? отчаяние?               И он не понимал, откуда такой интерес у неё к нему.               И этот случай с Теодором. Он видел, как парень добавляет ингредиент, но отметил это с какой-то замедленной реакцией, но Грейнджер… она как будто даже не колебалась. Его мозг не успел до конца проанализировать ситуацию, а девушка уже сидела на коленях у ног Нотта и вылила бальзам на то, что должно было быть рукой.               Ни секунды промедления. Она знала, что делать, и сделала это, не колеблясь.               И у Малфоя был только один вопрос:               — Какого хуя?               Дверь скрипнула, и на пороге появилась Гермиона. Худая, с тёмными кругами под глазами, она и правда казалась неживой копией той девушки, что он видел месяц назад на перроне.               Девушка оглядела башню и, заметив парня, напряглась.               Тишина сковала пространство. Даже ветер, что так беспощадно пронзал парня, вдруг утих. Давая возможность сделать правильный выбор.               — Как лето провела, Грейнджер? — Он сам не понял, зачем выбрал именно этот вопрос. Слова сорвались первыми, потому что те, настоящие, были слишком острыми, чтобы сказать их сразу. Но это стоило того, чтоб увидеть, как у девушки округлились глаза.               — Лето? — Гермиона явно была готова к любым вопросам, но только не к банальному «как провела лето».               — Да. — Малфой продолжил как ни в чём не бывало. — Интересно, как проводит лето самая умная ученица Хогвартса.               — Малфой, ты сейчас серьёзно хочешь поговорить именно об этом? Ты меня для этого вызвал сюда? — Гермиона взяла себя в руки, начала злиться.       Парень отметил, как девушка собралась, её взгляд стал строже — Макгонагалл бы оценила.               — Мне просто интересно, в каких же условиях прошло твоё лето, что ты, немедля, можешь спасти жизнь человеку. Откуда такая реакция? Это не простое: «Я всё знаю. Так в книжках написано».               — Ты бесишься, что это я спасла твоего друга, а не ты? — девушка поёжилась, когда поток ветра нагрянул в башню. И только сейчас парень отметил, что на девушке только школьная рубашка, даже мантии не было. — Не беспокойся, мне от вас ничего не надо. Я не попрошу услуги взамен за жизнь Нотта.               — Я не об этом, и ты это прекрасно знаешь. Что тебе от меня надо, Грейнджер?               Девушка оторвала взгляд от горизонта и посмотрела парню прямо в глаза. Какой-то непонятный блеск вспыхнул в её глазах и пропал.        Она засмеялась — зло, откровенно, и в этом смехе был надлом, такой, который обычно прячут от людей. Смех резанул воздух слишком резко для такой тишины.               — От тебя? — и снова смех. — То, что мне от тебя было бы надо, ты при всём своём желании не смог бы мне дать. — Гермиона отвернулась от парня и вновь поёжилась.               Тишина длилась всего несколько минут, но и этого времени хватило, чтобы понять: он в тупике.               Драко подошёл к девушке и снял с себя мантию. Смотря ей прямо в глаза, он укутал её в тёплое покрывало. Пальцы обожгло холодом её кожи, и он едва заметно дёрнулся — не от брезгливости, от неожиданности.               — Так попроси.               Девушка попыталась скинуть с себя мантию и отдать обратно слизеринцу, но парень повернулся и пошёл прочь из башни.               — Не попадись Филчу, Грейнджер, — обернулся парень у двери. — Гриффиндор не простит тебе потерю очков. — Сказал резко, почти отрывисто, будто пытался вернуть себе привычную маску              

***

              Дорога до подземелий оказалась короче, чем должна была. Малфой почти бежал. Почти — потому что бежать по— настоящему он себе не позволял. И дело было не в отбое. Время давно перевалило за полночь. Он бежал от себя. От своих действий. От мыслей, которые раз за разом вспыхивали, будто кто-то в его голове решил устроить фейерверк.               Путь от двери до комнаты он преодолел почти на автомате. Захлопнул за собой дверь и, не двигаясь дальше, уткнулся лбом в прохладное дерево. Дыхание было рваным, будто он пробежал несколько десятков километров.               — Как всё прошло? — Блейз поднял голову от книги, на удивление его голос был без издёвки. Редкость.               — Просто прекрасно, — процедил Драко, сдёргивая галстук и на ходу расстёгивая рубашку.               — По— моему, — протянул Забини, приподнимаясь на локтях, — когда ты уходил, на тебе было побольше одежды. Ты устраивал стриптиз и не пригласил меня?               Драко застонал так, будто его ударили. И только сейчас пазл сложился:               Ебаная. Мантия.        Он оставил её.        На ней.        На самой Грейнджер.               — Блядь… блядь. Блядь! — Малфой двинул ногой по стулу, и тот со звоном врезался в стену. — Твою же мать! — он пнул его ещё раз, будто тот обязан был разделить его позор и страдания.               — Малфой, хэй, — Блейз поднялся и подошёл ближе, осторожно, как к раненому грифону. — Успокойся, чувак. Хер с ней, с этой мантией. Что ты так завёлся? — теперь в его голосе звучала тревога. Не каждый день наблюдаешь, как Драко Малфой теряет самообладание настолько, что пинает мебель.               Малфой оставил то, что когда— то было стулом и с безумным взглядом уставился в окно.               — Какого хера происходит, Блейз? Как магглорожденная ведьма в состоянии среагировать быстрее чистокровных? Как так получилось, что пока Нотт находился на грани — именно Грейнджер стала той, кто не дал ему шагнуть за эту грань?               Забини замер. Он явно пытался найти хоть какой-то ответ, который не выглядел бы полнейшей чушью.               — Ты же знаешь, чувак… она самая умная, ну… всё такое… — неуверенно начал он.               — Самая умная, — повторил Драко, будто пробуя слова на вкус. — Да. Самая умная.               — Так ответь мне на вопрос: почему самой умной оказалась та, кого, по мнению моего отца, мы должны будем истребить?               Драко посмотрел на Блейза, но тот молчал. Только пристально вглядывался в лицо друга. И, не найдя там ответа, сказал:               — Я не знаю, друг. У меня нет ответа на этот вопрос.               Драко выдохнул. Слишком тихо, как будто не хватило воздуха, чтобы по— настоящему высказать всё, что кипит внутри.               — Мы в дерьме, Блейз, — сказал он, не отводя взгляда. — И с каждым днём нас затягивает глубже.               Он рухнул на кровать, откинув полог так резко, что ткань мягко хлопнула по воздуху. Потолок над ним всегда менял погоду, но сегодня тучи сгущались так быстро, будто отражали его собственное состояние.               Мысли роились, путались, налезали одна на другую, и каждая неизбежно возвращалась туда же.               К ней. Гермиона Грейнджер.               И впервые в жизни Драко Малфой не знал, что именно его пугает больше:               её реакция,        её глаза,        или то, что он не мог перестать думать о ней вовсе.