Часть 4

      Около подъезда старой хрущевки, на втором этаже которой и размещалась та самая злополучная квартира, стояла большая группа людей: здесь были полицейские, медики, какие-то неопрятные ребята выбегали по очереди. Максима из этого дома с ошалелым видом посадили в полицейский фургон и заперли. Выбежала какая-то девушка, плача, теряя на ходу домашние тапочки, уткнулась в шею какого-то парня (он откуда-то взялся, может быть приехал на такси, потому что машина такси тоже тут была), и начала горько плакать. Следом вынесли носилки с чьим-то телом, я видела лишь высунувшуюся руку, было все как в фильмах — лицо и тело человека было полностью накрыто, но руку я видела отчетливо — кулаки были в разводах от крови, какие-то татуировки на кистях, а в вене что-то торчало, наверное, какая-то иголка. Этот человек определенно был мертв.       Елена Владимировна К. - очевидец       Таксист остался здесь, посмотреть, что же тут такое происходит. Я все время стоял и обнимал Аню, моего состояния было не описать — с одной стороны мне было безразлично что здесь происходит из-за таблеток, но откуда-то говорил трезвый голос, что нужно как-то посочувствовать чему-то или хотя бы узнать в чем причина здешнего собрания.       Из подъезда начали выносить носилки, мое затуманенное сознание начало понимать, что случилось что-то страшное. Страх постепенно входил в меня через исчезающие молекулы того человека, которого несли. Я стал замечать, что зона в том месте, где должна быть голова и грудь не шевелится, это значит, что человек не дышит, то есть мертв. Я начал прокручивать у себя в голове мысль и просьбу: "Хоть бы это был не Кирилл", но поведение Ани, ее истерика, доказывали обратное.       Мимо нас пронесли тело, я увидел на кистях знакомую татуировку цветка на кисти — у меня была такая же, рука была синяя и, как мне показалось, в вене был какой-то предмет, учитывая ту компанию, в которой находились ребята в этот день — не сложно догадаться, что это была иголка от шприца. А бездыханное тело все-таки, к несчастью, принадлежало моему другу — Кириллу.       Я сразу же отрезвел. В моей голове пронеслись куча вопросов: "Кто? Как? Зачем? Почему?", но ответов на них пока не было — нужно было узнать все у Ани. Я решил успокоить ее лучшим, как мне показалось, способом — дать таблетку, которая совсем недавно помогла и мне. Выпустив на пару минут Аню из своих рук, я спросил у теперь уже знакомого таксиста бутылочку с водой (пока я ехал в его машине я приметил ее, потому что хотел запить таблетку, но теперь вода нужна не для меня, и я не ссу спрашивать про нее, так что, я думаю, он не откажет), вернулся и дал ей таблетку, дал запить. Через минуты двенадцать после приема таблетки ей стало немного лучше, всхлипывания и неразборчивая речь хоть ненадолго прекратились, но все же, она никуда от меня не отходила - то обнимала, то держала за руку, будто моя рука - это единственное спасение для нее.       — Не уходи хотя бы ты, — почти шепотом сказала она.       — Я не уйду, но сначала расскажи мне что случилось.       Она немного подумала, помолчала, соединила мысли с набором связанных между собой слов, потом начала говорить:       — Мы весь день сидели и ничего не делали, те плохие ребята... Ну, наркоманы и Максим... (Я что ли не наркоманка?), они предложили игру — кто больше всего, тот и выиграл тысячу долларов... Я не участвовала, но Кир полез. Он думал, что выиграет, но у тех ребят даже таких денег не было, это просто была забава на выносливость. Спор на то, кто из них более прожженный. Максим все придумал, а эти уроды поддержали, пострадал Кирилл...       Из ее глаз снова потекли слезы, но истерики уже не было.       С нас взяли кое какие показания прямо на полицейской машине, вызвали Аню завтра в участок для дачи свидетельских показаний в отдел, проверили сумки на наличие наркотиков, но, слава богу у Ани ничего не было, пристально посмотрели в мои полупьяные от принятого глаза и уехали, ничего не спрашивая, ведь есть дело поважнее — убийство. Я показал фак Максиму, лицо которого еще мелькало на заднем сидении полицейского авто, но он этого, кажется, не увидел. Мы с Аней сели в машину к таксисту, который так и не уехал, и он по знакомому адресу повез нас ко мне домой. Аня и Кирилл временно проживали в той наркоманской квартире, потому что не успели снять жилье. Я понимал, что ее там не оставят, даже если она прибьет себя иголками к полу, поэтому я взял на себя ответственность, да и к тому же, обещал быть рядом в такой трудный момент.       Проезжая мимо заснеженных деревьев, снова разглядывая вывески, держа за руку уже уставшую и измученную Аню, я прокручивал у себя в голове воспоминания о наших весело прожитых днях, как вдвоем с Кириллом, так и с прибывшим новым участником нашей дружбы - Аней. Я их очень любил, хоть по-отдельности, хоть как один организм — одну еще, пока что не сформировавшуюся ячейку общества. Я задался вопросом что будет с его мамой, когда она узнает? Решил позвонить, хотя понимал возможность того, что она либо не захочет о нем говорить, либо еще спит, потому что время на часах было около четырех утра.       Я взял телефон и набрал, но не успел я прислонить телефон к уху, она уже взяла трубку:       — Артем, я знаю.       — Соболезную.       — Поговорим потом, только не говори, что ты не знал, чем он балуется.       — Знал.       Она заплакала и бросила трубку. Больше я ей звонить не собирался, ибо было стыдно за себя и за всю свою компанию.       Я расплатился, и мы вышли из машины прямо около подъезда — таксист позаботился о том, чтобы Аня не шла раздетая по улице, она ведь даже не заходила в квартиру, чтобы переодеться, а я, мудак, даже не дал ей свою куртку, потому что мои мысли были заняты совсем другим. Я пригласил Аню войти, она больше не плакала, а как будто потеряла все эмоции и смотрела на все стеклянными глазами.       Я нашел в шкафу какую-то старую теплую пижаму Оли, дал Ане и сказал, чтобы она немедленно легла в постель, указал ей на лежащие на столе таблетки, чтобы она брала их если хотела, а сам взял пачку сигарет и решил подняться на крышу, будто это значило то, что там я смогу отпустить всю боль сегодняшней ночи вниз с большой-большой высоты.       Я пролез через люк, который находился на самом последнем этаже, поднялся по лестнице и, преодолев небольшую деревянную дверцу, попал на летнюю террасу. Так как она была "летняя", то и функционировала она только летом — местные жители, которые о ней знали, очень часто здесь бывали, фотографировались и устраивали пикники, но были и такие, которым просто нравилось чувство опасности и приближающегося к тебе ветра, вместе с которым приходило невероятное чувство того, что у тебя появились крылья и ты вот-вот испытаешь это прекрасное и легкое чувство полета — таким человеком был и я.       Крыша была засыпана снегом, мне пришлось раздвигать его ногами и протаптывать себе тропинку к заснеженному шезлонгу. Я присел и закурил. Посмотрел на небо и подумал, что уже совсем скоро в нем будет загораться маленький красный огонек, который позже превратится в обжигающий желтый шар — солнце, освещающее все дома, кажущиеся сейчас только-только открывшими глаза ото сна — маленькими светящимися лампочками — окнами.       — Фу, — я услышал женский голос, доносящийся откуда-то со стороны самого края крыши.       Я побежал навстречу этому голосу, я второй раз за эту ночь снова почувствовал страх и близость смерти, но не своей смерти, а смерти того, кто сейчас сидит на самом краю.       — Эй, не думай!       Девушка сидела спиной ко мне, даже в такой позе можно было опознать ее отличительную внешнюю черту - высунувшиеся из-под шапки розовые волосы. Она повернулась в мою сторону и сказала:       — Я ненавижу, когда курят.       — Ну, что поделать?! — я пожал плечами и продолжил курить.       — Тогда дай сигарету.       — Ха-ха, держи, — я протянул ей пачку "Короны".       — Фу, такое дерьмо.       Я стал забирать пачку обратно, но она достала сигарету и сказала: "Где-то же у королевы должна быть корона", и закурила.       Фух, я надеюсь, она не имела ввиду болезни.       — Что ты здесь делаешь?       — Ловлю мух.       — Каких еще мух? — На улице зима, — ей, по-моему, было все равно на логику вещей, она отвечала то, что хотела.       — Снежных. А ты что здесь делаешь?       — Я пришел посмотреть на рассвет.       — Мне кажется, что ты чем-то обеспокоен.       — Да, может быть.       Она изменилась в лице. Когда я увидел ее лицо - оно было каким-то враждебным, будто бы я потревожил ее покой (хотя я так и сделал, если подумать), зеленые глаза были нахмурены маленькими складками-морщинками, плавно переходящими к носу, а сам нос, будто бы, тяжело дышал от злости так, что ноздри вздувались. Но это было мило. Шапка поднималась вверх, когда она недовольно жестикулировала, и тогда я мог видеть чуть больше розовых волос на ее лбу или висках. После того как я сказал ей, что я обеспокоен - она стала немного грустной, будто бы поняла меня, будто бы взяла себе частичку моей грусти и страха и мне, неожиданно стало чуточку легче. Может зря я связывал это облегчение с ней — может быть на меня так влияет волшебная крыша? На которой, кстати, мы очень часто бывали с Кириллом. Может быть это он пришел сюда попрощаться и забрать немного моей боли с собой?       Она была одета в розовую куртку, которая очень подходила к ее волосам, такая же была и шапка, только штаны с ботинками отличались —  джинсы обычные синие, а черные сапоги — очень сильно выделялись из этого приятного ванильного образа. Когда она вставала и протягивала руку, чтобы взять сигарету, я увидел, что она невысокая, с маленькими руками и маленькими плечиками, за которые без усилий можно было ее поднять. На вид ей было не больше двадцати лет.       — Я не помешал тебе тут кончать жизнь самоубийством?       — Нет, я не собиралась. Просто, когда я сижу на краю какого-то высокого здания, или горы, или в подъемнике и мне в лицо дует прохладный ветерок, то мне кажется, что я лечу, а я никогда не летала.       Как странно, ведь у меня такие же мысли.