Привычки, связанные с Суйгецу

            — Эй, очкастая!             Карин даже не поворачивает головы в сторону идиота, нарушившего её уединение. Прямо сейчас её внимания заслуживает только работа: крайне важный проект, связанный с разработкой и тестированием нового лекарства, по которому, к слову, ей вместе с Орочимару отчитываться перед Конохой. Не то чтобы ей очень нравится этот новый порядок, но от сотрудничества с научным центром и госпиталем Конохи их исследования в целом (и её амбиции в частности) определённо выигрывают. Сопутствующие неудобства — мелочи, которые можно перетерпеть.             Другое неудобство, не связанное с Конохой, но очень любящее влетать в её рабочий кабинет в самые неподходящие для этого моменты, терпеть становится невозможно. Хозуки — словно её личное наказание, посланное с небес для искупления грехов. Сколько было разбито пробирок, сколько запорото экспериментов, сколько потрачено нервов, когда он вот так подкрадывается, намеренно скрывая свою чакру (и прекрасно зная, что Карин, когда так увлечена работой, понижает своё восприятие, чтобы не отвлекаться), бесцеремонно вваливается в её обитель и кричит над ухом свои любимые дразнилки...             Карин старается глубоко дышать, считать про себя до ста и не реагировать на явные провокации. Её руки лишь слегка дёргаются от неожиданности и вспыхивающего следом раздражения, но, к счастью, лабораторная посуда остаётся целой, а образцы — на своих местах и без нежелательных реакций.             — Тц, Карин, так не интере~есно, — тянет Суйгецу, — ну же, оторвись от своих очень важных дел, никуда твои пробирки не денутся! Уверен, я гораздо интереснее всей вашей стрёмной научной лабуды, чем бы ты не занималась в этой холодной и стерильной комнате! — резкий тычок под рёбра и попытку пощекотать перенести спокойно Карин уже не в силах. Ей ужасно везёт, что она успевает убрать всё из рук до этого момента.             — Какого биджу ты творишь, каппа недоделанный?! — Карин размахивает руками по чётко выверенной траектории; в своей лаборатории она ощущает каждый миллиметр и позволяет себе столько экспрессии, сколько может позволить. Выглядит это, впрочем, действительно устрашающе — по крайней мере, если спросить об этом Суйгецу. В такие моменты он нисколько не сомневается, что девушка перед ним — самая настоящая Узумаки. — Я, конечно, прекрасно понимаю, Хозуки, что у тебя жижа вместо мозгов, но даже ты мог бы уже понять, что не надо меня трогать, когда я работаю!             Суйгецу не уклоняется и не превращается в воду, когда получает пощёчину. Карин знает, что он использует гидратацию, когда дурачится. Когда он в самом деле серьёзен, предпочитает встречать удары блоком или, как сейчас, и вовсе лицом. Карин смотрит, как на щеке напротив краснеет след от её ладони, а кривая ухмылка обнажает острые зубы. В фиолетовых глазах нет и намёка на веселье.             — Я хочу с тобой поговорить. Серьёзно.             Его тон, столь непривычный, не характерный для Суйгецу, даже пугает. Что-то внутри у Карин сжимается. Она встречает его взгляд своим, показывая, что готова к разговору. Суйгецу кивает:             — Супер. Твоя зацикленность на работе — это не нормально. Ты пропускаешь приёмы пищи, игнорируешь сон, безвылазно сидишь здесь и медитируешь на свои колбочки!             Карин удивлённо моргает несколько раз и думает, что у неё поехала крыша. Мозг отказывается воспринимать подобные слова от шиноби перед ней. Она хмурится, уточняет не слишком-то вежливо:             — Тебе какое дело?             — Карин, ау! Ты слышишь, что я говорю? — теперь злиться начинает Суйгецу. Сжимает кулаки, наклоняется к её лицу, чуть не сталкиваясь носом с её (Карин фыркает и немного отодвигается, чтобы каппа не заляпал ей стёкла очков). — Ты себя в зеркало давно видела? Бледная, словно стены в этой твоей лаборатории, мешки под глазами на пол-лица, осунулась вся, смотреть страшно. Ты скоро на Орочимару будешь похожа больше, чем сам Орочимару! Обедать не приходишь, ужины посещаешь через раз, на улице я тебя вообще уже сто лет не видел. А я, блин, волнуюсь! — Суйгецу отводит взгляд, последняя фраза звучит скорее сконфуженно, чем обвинительно, как все его слова до. Карин думает, что крыша её поехала абсолютно точно. А ещё ей вдруг становится стыдно.             Она вспоминает, что, действительно, Суйгецу нарушает её уединение в моменты, когда она увлечена работой настолько, что почти забывает о том, чтобы дышать, не говоря уже о таких глупостях, как сон или еда. Физические потребности кажутся ей ничтожными, когда на кону стоит очередной невероятно важный и захватывающий проект, который может привести её куда угодно — к самым неожиданным открытиям, к масштабным прорывам. Да, Суйгецу отвлекает её совершенно намеренно, но не ради собственного развлечения. Суйгецу, которого дрожь берёт от одного только вида стерильных лабораторий Орочимару, по своей воле приходит в её кабинет явно не из желания побесить её. Он и правда беспокоится о ней, и сейчас Карин вдруг видит это так отчётливо, словно к ней вернулось стопроцентное зрение. Его чакра — бурлящие, беспокойные воды, клубящийся над ними плотный туман — только подтверждает его слова о волнении. Хозуки Суйгецу волнуется за неё. Карин вздыхает, чувствуя, как накопившаяся усталость напоминает о себе, как тело наливается свинцом.             — Прости меня, — произносит она, вновь поймав его взгляд. — И спасибо, Суйгецу.             Спустя двенадцать минут, когда в лаборатории все колбы уже покоятся в шкафах, гудение приборов сменяется тишиной и гаснут холодные белые лампы, двое идут по тёмному коридору в сторону кухни на очень поздний ужин.             — Дура очкастая.             — Пустая башка.             Эти двое громко смеются.