Академия Ниндзя

            Деревня, Скрытая в Траве, была слишком маленькой в сравнении со Скрытыми Селениями Великих Стран, чтобы иметь полноценную Академию Ниндзя. Будущих генинов в Траве воспитывали в небольшом здании со скромной вывеской «Курсы подготовки шиноби». Однако эта школа так же, как Академии других деревень, набирала детей в классы и обучала их до момента, пока они не будут готовы принять повязку генина.             Карин смотрела на радостных первокурсников, спешащих в свой первый день в школу, с какой-то непонятной ей самой жадностью. Детей провожали родители, семьи были разные, в основном — где один или оба родителя сами были гражданскими, но у их чад проявились способности к манипуляциям чакрой. В Кусагакуре было мало потомственных семей ниндзя, поэтому разделение на клановых и бесклановых, по сути, отсутствовало. Эти дети были объединены общей целью, общим стремлением. Общей мечтой, если угодно.             Иногда ей становилось интересно, каково это — учиться вместе со всеми, учиться быть шиноби. Карин могла пойти в школу ещё два года назад, когда её одногодки поступили на первый курс подготовки. Сегодня они начнут осваивать программу третьего — без неё. Должно быть, они уже все сдружились, научились метать сюрикены в мишени и вовсю изучают что-то интересное о чакре… Карин не взяли в школу, сказали, что она принесёт деревне больше пользы, работая в госпитале, чем выполняя миссии, к тому же обучение занимает годы, а раненым её помощь нужна сейчас.             С подобными рассуждениями Карин сначала пыталась спорить, но быстро поняла, что это бесполезно. В конце концов, она свыклась с тем, что в Кусагакуре у неё может быть только одна работа — такая же, какая была у мамы. Но её мучало любопытство: хотя ей не очень-то хотелось быть шиноби, природа чакры и собственных способностей занимали её мысли, когда её оставляли наедине с собой. А провожая взглядом сверстников, бегущих на учёбу (тогда как сама Карин в госпиталь еле плелась), она чувствовала, как пустота внутри, появившаяся где-то под рёбрами после смерти мамы, медленно растёт. Этому чувству Карин не сразу подобрала подходящее название, потом решила, что это, должно быть, одиночество.             Ей тоже хотелось дружить, бегать на переменах за ан-панами в соседнее здание, получать похвалу от сенсея. Если бы вместо похвалы ей предложили нагоняи за проваленные тесты или забытое домашнее задание, она с радостью обменяла бы свою жизнь на жизнь кого-то из её несостоявшихся одноклассников. Даже в госпитале никто не хотел брать её в ученицы, хотя она обошла каждого ирьёнина с этой просьбой. Все говорили одно и то же: «Это долго и сложно, времени и сил на тебя у меня нет. А работа для тебя есть уже сейчас. Так иди и работай!» И Карин кивала, возвращалась в палату к раненым, закрывала глаза и пыталась просто не думать о том, чем сейчас занимаются её ровесники.             Потом, к следующему набору учеников на «Курсы…», Карин поняла, что пустота, увеличиваясь, поглощает её, а взамен производит зависть. Зависть росла из обиды и одиночества, разливалась по телу вместе с чакрой и медленно отравляла её, но Карин не могла с ней бороться. А может, не хотела. Пока она жила в аду, все эти дети с горящими глазами бежали к сенсеям, чему-то учились, становились сильнее. Кусагакуре щедро вкладывалась в каждого из них. А из Карин деревня лишь тянула чакру, а вместе с ней — и жизнь.