Черная роза

Николь бросила какой-то пустой взгляд на Дазая, подсевшего к ней за деревянную, давно изрисованную парту. Такую мебель невозможно полностью отмыть, как и вычеркнуть из памяти все дурное и неприятное, произошедшее раньше. Сколько ни три тряпкой, какие средства не используй, пятна останутся. Прошло уже две недели с надолго запомнившегося Гоголь февральского вечера. Кашель не прекращался, а лишь участился и стал чуточку надсаднее. Федор все это время сидел один за книгами, безразличный ко всему происходящему вокруг него, - впрочем, это как раз нормальное поведение для парня, и перекинулся парой фраз с Николь, когда девушка подходила к нему – вроде и не отталкивал от себя, но и инициативы особо-то не проявлял, вел себя так, словно и не было встречи в переходе. Она же все сильнее убеждалась, что Достоевский ей небезразличен, и что с этим делать - оставалось для нее непостижимой загадкой, прямо как программа по геометрии за одиннадцатый класс. Каждый раз, когда блондинка подходила к Федору, ее охватывало неведомое доселе чувство, приятное, но вместе с ложкой дегтя в виде некоего подобия страха быть отвергнутой. Кто-то из ее знакомых, вероятно, сказал бы, что у нее «бабочки в животе», но саму девушку эта фраза невероятно, просто до невозможности раздражала. Потому что единственная бабочка, которая вообще может быть у человека в животе – это, блин, нож! И, откровенно говоря, Николь немного подустала. И так стабильно мучимая бессонницей на протяжении последних лет, к которой теперь добавилась смутная тревога из-за Федора и своих чувств, кашель и большая нагрузка на учебе, девушке иногда хотелось сдохнуть отдохнуть от всего этого, что, по всей видимости, и привлекло Дазая. В кабинете, где они находились, почти никого не было – кроме Николь и Осаму, там находилось еще пару человек в другом конце комнаты, что-то увлеченно обсуждавших. Дневное солнце проникало во все окна, заливая светом своих лучей деревянный потрескавшийся пол, темно-зеленую доску с выведенной изящным почерком сегодняшней датой на ней, стены с выцветшей и отходящей в некоторых местах бледно-желтой краской, стенд с расписанием и фотографией класса перед началом учебного года. На ней все такие довольные, не знающие, что их ждет, но надеющиеся на самое лучшее. Класс был таким знакомым и почти родным… Дазай, высокий кареглазый шатен, парень с забинтованными руками и шеей, сел рядом и с легкой улыбкой посмотрел на блондинку. - Ну привет, Николь. Чего киснешь одна? Гоголь, до этого лежавшая на парте, села и посмотрела на собеседника. - Привет-привет, - ответила Николь, - ты, смотрю, тоже один, - она фыркнула. – а где же твоя ненаглядная Чуя? Дазай уже несколько месяцев встречался с девчонкой-катастрофой, как иногда называл ее за глаза – если произнести такое при ней самой, то риск получить по лицу или другим уязвимым частям тела заметно рос, чего не скажешь о девушке. Ее звали Чуя Накахара – миниатюрная, рыжая, дерзкая, до грубости прямолинейная и либо подкалывавшая Дазая, либо ссорящаяся с ним, а через пять минут уже весело смеющаяся. Николь немного удивлялась, как эти двое вообще сошлись, но Осаму и Накахара стоили друг друга. - Один-один, - рассмеялся парень. – у тебя такой вид, будто ты на тот свет хочешь. Веревка нужна? – Дазай начал хитро улыбаться. Прежде чем он успел продолжить, Николь, усмехнувшись, ответила в тон: - Без обид, но моя нежная шея не любит веревки. Вот окно… - девушка поглядела на стекло, преломлявшее яркий свет. - Только не смей без меня! - Ага, размечтался. Они оба прекрасно понимали, что дальше шуток это не зайдет. Дазай вообще славился своими рассуждениями о жизни и смерти, самовыпиле и подобном. Чуя всегда злилась в такие моменты и говорила, что единственной причиной, по которой Осаму уйдет в мир иной – это она сама. Гоголь же, сама вечно шутившая на порой несмешные темы, продолжала разговор в том же ключе, правда, только когда Накахары рядом не было. Жить-то хотелось, и желательно без травм и синяков. Осаму подпер голову рукой и произнес: - Гоголь, ты вообще какая-то странная в последнее время, только без обид. - Что ты имеешь ввиду? – девушка скептически подняла бровь вверх, внутренне начиная волноваться. Неужели так заметно, что внутри нее что-то изменилось? Парень вздохнул, подбирая слова. - Я как на тебя ни гляну, ты на Федора смотришь. И вообще иногда с таким выражением лица стоишь, будто тебя камнем по голове ударили. Хотел уже несколько раз с тобой поболтать, а ты к Достоевскому шла. Неужели твое холодное сердце растопили? – Дазай явно собирался начать подкалывать Николь, судя по его тону и формулировке последнего предложения. Он как пиявка – если начинал капать на мозги, то все, можно было сразу звонить в дурдом, чтобы сдать туда и его, и себя. - Даже если и, - Николь не успела договорить, как снова начала кашлять, надсадно и до хрипа в горле. - Ты как, в порядке? Не заболела? – Осаму с беспокойством взглянул на девушку. – Что-то ты зачастила, прям как туберкулезом больная. - Ну спасибо за позитивные прогнозы! - Вообще-то, - с умным видом начал Дазай, - выздоровление после туберкулеза возможно, просто лечение долгое. Если начать его своевременно, все будет нормально. Так что ты мне еще спасибо можешь сказать! - Пф, тоже мне, медик нашелся, на физмате-то. - Ну конечно, - Дазай приторно улыбнулся. – быстро ты тему меняешь. Ну, Федор человек сложный, не знаю, как он на чувства ответит… Николь шутливо подняла руку, словно замахнулась ею для подзатыльника, с явным намеком на прекращение этого разговора. Она действительно удивилась – неужели так заметна перемена в ней? Девушка уже собиралась задать этот вопрос, как в класс забежала Чуя. Стремительно подойдя к парте, за которой сидели Гоголь и Осаму, она что-то сказала и куда-то позвала Дазая, на что тот согласился, улыбнулся и пошел с ней. Николь от волнения пропустила все слова рыжей мимо ушей и только кивнула на прощание. С одной стороны, ей было интересно, что бы ответил брюнет, и как он догадался. И все-таки она была благодарна Накахаре за прекращение столь необычной для них беседы.

***

Придя домой, Николь бессильно бросила рюкзак в коридоре прихожей. Сняв куртку и помыв руки, девушка прошла к себе в комнату. Ни есть, ни садиться за уроки совершенно не хотелось. Желание было лишь одно – просто уснуть и проснуться летом, когда можно ни о чем не думать и шататься по дворам вместе с Чуей, Дазаем и кем-нибудь еще, наслаждаясь теплыми вечерами. Чтобы немного побездельничать на законном основании, блондинка, зайдя на кухню, решила сделать себе несколько бутербродов с чаем. Она взяла в руки нож и хлеб, положила их на доску, и уже начала опускать руку с острым предметом, как закашлялась. Девушка почувствовала резкую боль в указательном пальце и выругалась. Из свежей ранки на указательном пальце тоненькой струйкой засочилась алая кровь, окрасившая хлеб и попавшая на нож. Ощущение, мягко говоря, было болезненным. Гоголь поспешила в ванную, чтобы обработать порез и остановить кровотечение. Николь взяла перекись водорода, ватный диск, и уже наклонилась над раковиной, но снова закашлялась. Вдруг она почувствовала, что в глубине горла словно что-то есть – небольшое и колючее. Ее охватил панический страх, и кашляя, чувствовала, как это нечто поднимается по гортани. Наконец оно упало в белую раковину, забрызганную красными капельками. Это была роза черного цвета с темно-бордовыми краями. Она была удивительно красивой, чарующей, притягивающей к себе взгляд. Миниатюрная, примерно три с половиной сантиметра в диаметре, невообразимо эстетично смотрелась на белом фоне с потекшими алыми струйками, которыми вскоре покрылся и цветок. От кашля у девушки на глазах выступили слезы, и когда роза упала в раковину, она не сразу смогла разглядеть ее. У Николь отвисла челюсть, как только черное творение природы было увидено ей. В первую секунду Гоголь подумала, что это лишь галлюцинация, вызванная усталостью и недосыпом, но потрогав цветок, она не имела возможности отрицать его реальность. Вот он, лежит прямо перед ней, на ощупь совсем как настоящий, будто срезанный несколько минут назад. Николь молча стояла и смотрела в раковину, пока кровь сочилась из ранки, все больше окрашивая поверхность и цветок. Как можно было поверить в то, что ты выкашляла розу? Это ведь абсурдно. Всегда считавшая себя довольно умным человеком, девушка пыталась осознать ситуацию и дать хоть какое-то рациональное объяснение случившемуся. И тут в голове всплыла давняя статья, прочитанная в интернете, рассказывавшая о редкой и практически неизлечимой болезнью влюбленных – ханахаки. Человек, слишком сильно и не взаимно любивший кого-то, начинал кашлять цветами. Единственным лекарством от верной смерти было ответное признание в чувствах. Вспомнив об этом, Гоголь застыла, как громом пораженная. Еще раз приглядевшись к розе, она вдруг подумала, что цветок чем-то похож на облик Федора. Он тоже темноволос и носил преимущественно черные вещи, а бордовый цвет символизировал собой некую силу. Боль в пальце отвлекла девушку, она принялась обрабатывать довольно глубокую царапину – кровь все не прекращала идти. Николь словно резко утратила способность трезво рассуждать – единственной мыслью, крутящейся в голове, было то, что ханахаки практически неизлечимо. Николь вновь закашлялась, и в раковине появились еще несколько таких же темных роз.