(не)смешные шутки

Прошло три недели. Наступил март – на удивление теплый и солнечный. Николь все так же заходилась кашлем, и десятки раз на ее ладони появлялись черно-бордовые розы, покрытые алыми капельками. И ее это очень пугало. Опять ранний подъем. Утренние ритуалы в ванной. Плетение косы. Тихое перемещение по квартире, чтобы не разбудить бабушку. Горячий кофе. Застегивание куртки. Дорога в школу. Гоголь видела, что Федор в перерывах между уроками разговаривает с Чуей. Не просто слушает, а реально общается, как когда-то с ней самой. Не укрывалось от ее взора и отсутствие Дазая, который заболел – так он сказал ей, когда девушка позвонила. Хотя вроде как завтра обещал прийти на занятия. Прозвенел звонок с очередного урока. Николь собрала вещи, направилась к нужному кабинету, и вдруг увидела Чую. Надо бы узнать, какого лешего она просто так базарит с Федором. Блондинка заговорила: - Привет, как дела? Она смерила Гоголь странным взглядом: - Лучше не бывает. – а по выражению лица и не скажешь… - Слушай, хотела спросить, а ты давно с Федором общаться начала? Он же у нас закрытый, молчаливый, все дела, - натянув вежливую улыбку, произнесла Ника. Ей почему-то не нравилось это. Ревность – страшная сила. - А тебе какое дело? – резко ответила Накахара, - с кем хочу, с тем и общаюсь! Наверняка ее подослал Дазай. Вероятно, парень с помощью подруги хочет узнать, каково ей без него? Обойдется! - Конечно-конечно, никто не смеет ограничивать твою свободу и отнимать право выбора. А что там с Осаму? - А мне какое дело до него? – голосом рыжей, казалось, можно было вскрыть вены консервную банку со шпротами. Чуя устремилась по коридору прочь от Гоголь, которая осталась стоять на месте. Возникло предчувствие чего-то нехорошего. Ну если учесть то, что она в прямом смысле слова кашляет цветами уже почти месяц, наверное, неудивительно. Ладно. Надо рассказать Федору о том, что влюблена в него. Если подумать, что терять? Призрачную надежду на светлое будущее? Освещать его нужно своими руками. Дождавшись конца всех уроков, девушка, попытавшись набраться смелости, подошла к Достоевскому. Тот уже собирался идти в сторону раздевалки, но был остановлен ей. - Федь, а Федь, можно с тобой поговорить? – неуверенно спросила Николь. - Ты вроде и сейчас со мной разговариваешь, - прохладно ответил он. - Наедине. - Зачем? - Ну надо! - Ладно, пошли во дворик. Двориком у них в школе называли небольшой клочок земли между школой и забором, находившийся за зданием – стоящих в нем людей увидеть можно лишь зайдя туда. - И что ты хотела? – Федор сложил руки на груди, пристально смотря на Гоголь. Девушка ужасно волновалась, это было видно невооруженным глазом. Он уже хотел сказать еще что-нибудь, но решил, что лучше она сама начнет. - Я тебя люблю, - выпалила Николь. Она долго думала, что же именно скажет ему – даже набросала примерный текст, но оказавшись на месте, испугалась. - Любишь, значит? - Да! - Не придумывай, это глупости, - отрезал брюнет. У Николь внутри что-то оборвалось. Резкая боль в легких, пульсирующая и отдающая в голову. - Но я не придумываю! Ты можешь меня выслушать до конца или нет? - Могу, но не стану. Ты ничуть не изменилась – что раньше была глупой девчонкой, которая импульсивно обвиняла всех вокруг в своих чувствах, что сейчас непонятно зачем обманываешь – или меня, или себя, или всех сразу. Только никак не могу понять, зачем. Так ты что-то еще хотела сказать? Девушка застыла на месте, а Достоевский развернулся и ушел, оставив ее одну. Николь сделала несколько шагов, вышла во двор и подставила лицо мартовскому солнцу. Он ее не любит и даже не захотел выслушать, пока она медленно умирает от своих чувств, из-за которых поверхность изнеженных воздухом легких шипами цветов прорастает давно. И что теперь делать? В голове так пусто, словно все оттуда выкачали насосом. Почему сердцу так больно? Где-то пели птицы, звонко и жизнерадостно, согреваемые теплыми лучами светила, небо ярчайше-голубого цвета чуть прикрывается облачками, на уже избавленных от снега участках земли прорастали подснежники, а среди всего этого стояла плачущая Николь.

***

Первая половина следующего дня тянулась бесконечно долго и нудно. Тяжело смотреть на радостно трещащую с Федором Чую, и Дазай сразу прекрасно ее понял. Выйдя с больничного, он хотел извиниться перед Накахарой и попытаться поговорить с ней, но увидев, как и с кем она проводит время, передумал. Понятно было, что девушка это делает ради того, чтобы позлить его, и подыгрывать ей шатен не собирался. Утром, зайдя в класс, Осаму увидел не только рыжеволосую с брюнетом, но и сидевшую за последней партой Николь. Недолго думая, прошел и уселся рядом. Похоже, что им двоим стоит создать клуб влюбленных, чьи возлюбленные стали мутить друг с другом. - О, Мумия, ты вернулся! – попытка радостно улыбнуться провалилась. - Как видишь, - приторная улыбка в ответ. Но стоило шатену взглянуть на Накахару, как подобие радостного выражения лица сменилось горечью, - а с каких пор они у нас лучшие друзья? - В душе не чаю, - фыркнула Ника в ответ, - хочешь анекдот? - Валяй, - парень начал доставать учебник, тетрадь и пенал. - Знаешь, какой одной фразой предотвратить инцест в семье грибов? Дазай бросил на блондинку любопытный взгляд. Взяв паузу, она продолжила: - Не спорь с матерью! Парень засмеялся. - О, а хочешь еще один? Заходит, значит, негр с попугаем в бар. Бармен спрашивает: «Ты где его купил?», а попугай отвечает: «Да тут на рынке неподалеку» Прошло десять секунд, прежде чем Осаму успокоился и прекратил смеяться. Наверное, это нервное. Раздался звонок. Как только все сели, Николь наклонилась к уху Дазая, зашептав: - Знаешь, почему в ЗАГСе не моют окна? Остаются разводы!

***

После окончания учебного дня Гоголь и Дазай вместе вышли и решили зайти за кофе в пекарню неподалеку. Выйдя оттуда со стаканчиками обжигающего напитка, направились в сторону библиотеки, решив немного прогуляться, благо погода все так же солнечна и хороша, пусть недавно и покапал легкий дождик, из-за которого радуга в небе раскинула все краски. Голые ветки деревьев отражались в лужах растаявшего снега, а серо-розовая плитка была побита, как и четыре года назад. Ника поймала себя на мысли, что невольно вспомнила тот день, когда начала общаться с Федором, если это можно так назвать. По этой же дороге они шли тогда… Они говорили о всякой ерунде, пока Дазай не напрягся: - Смотри-ка, кто идет впереди! – он указал на парочку, вышедшую из-за угла. Рыжая невысокая девушка шла за руку с брюнетом, и несложно было узнать Чую с Федором. - Ого… - только и смогла вымолвить Николь, - похоже, кто-то нашел общий язык. Дальше Осаму и Гоголь прислушивались к их разговору, и блондинка услышала, как Федор сказал: - Чу, я тебя люблю, - голос такой добрый, нежный… Николь больше ничего не воспринимала из их диалога, ее захлестнула чистая зависть к рыжеволосой. Как она смеет? И почему он рассказывает ей о любви? Ей, а не Николь! Девушка закашлялась. Дазай с беспокойством произнес: - Ник, ты в порядке? Она не прекратила, и парень осторожно усадил ее на скамейку, по счастливой случайности стоявшую рядом. Он уже начал беспокоиться, как на руке Гоголь опять появилась роза. Вот теперь для беспокойства точно нет повода. Осаму посмотрел на нее с печалью, поняв, что его давняя шутка о чувствах Ники оказалось правдой, и что девушка серьезно больна. - Мне очень жаль, - вот все, что Дазай мог сказать. Гоголь одна шла домой. Ей чудилось, что своей прелестью всем шепчет погода, что днем будет ясно, а жизнь - прекрасна, впереди еще столько всего, но только не ей. Николь казалось, что она слышит голос, шепчущий: «умри». В самом деле, ханахаки неизлечимо. Федор ясно выразил свой холод по отношению к Николь, но говорил о любви Чуе, так на что надеяться? Только на чудо.