Часть 3

Проблем со зрением у девушки отродясь не было, но чтобы попасть на прием к ведущему специалисту центральной больницы в Минато, пришлось приписать себе выдуманные глазные боли, а чтобы приблизить день записи — усилить их троекратно, сетуя о беде в телефонном разговоре с приемной. И вот она уже здесь, в холле со светло-желтыми обоями, ждет, когда из кабинета с табличкой «Врач-офтальмолог высшей квалификационной категории М. Савада» выйдет специалист и пригласит ее для осмотра, еще не зная, что на деле осматривать и допрашивать будут его. Поправка: ее. Оказывается, врач Савада — женщина с довольно приятной наружностью и деликатной улыбкой, пришитой к лицу не то прописанными правилами медучреждениями, не то шаблонной выдержкой приветливой души. После знакомства и более тесного общения с доктором Ханами явственно осознает: второе. Она начинает считать, что ее отчаянная вера в причастность этой личности к делу «Окулиста» не больше чем самообман и попытка свести воедино заведомо не сводимые вместе детали. Картина рушится окончательно, когда путем окольных расспросов о графике работы и отдыха выясняется, что на момент убийства Йоширо Сато женщина праздновала свадьбу сестры в Наха. — Ах, вы бы только знали, сколько там красивых мест! — восторгается врач, пребывая в высшем пике блаженной ностальгии. — Госпожа Сэки, вы не пожалеете, если когда-нибудь решите туда поехать. Очень советую! Фамилия матери, сказанная в регистратуре для отвода глаз, звучит инородно. Становится неловко за собственное вранье, но воспаленный одной единственной целью мозг удивительно быстро находит ему оправдание, и ложь принимается легче. Ханами хочется верить, что она поступает правильно, но на деле ничего правильного в ее действиях нет: она идет против приказа главы, она фиктивно допрашивает подозреваемую на запрещенной полицейским территории «Бонтена» и врет. Врет много и многим. Неловко закушенную губу удается скрыть натянутой улыбкой. Они прощаются на хорошей ноте, и Ханами зачем-то обещает, что обязательно посетит столицу префектуры Окинава. За дверью девушка остается одна, в руках у нее — листок рекомендаций для ухода за раздраженными компьютером глазами, в голове — ряд наслаивающихся друг на друга досадных мыслей. Среди них можно вычленить, пожалуй, главную за сегодня: окулист центральной больницы в Минато — это не «Окулист» из дела Йоширо Сато. Разочарованный вздох разбивается о тошнотворно бледные светло-желтые стены. Первый и главный подозреваемый — мимо. Алиби у женщины неоспоримое. Второй подозреваемый — хирург, но попасть к нему уже не так просто. И пока Ханами думает, как это сделать, она спускается с этажа в вестибюль, останавливаясь прямо перед табло с расписанием приема врачей. Краем глаза видит, как, отделившись от стойки информации, к ней идет девушка — вероятно, чтобы предложить помощь. Она поворачивает к ней голову и случайно цепляет взглядом яркое пятно на периферии. Розовое. Определенно, что-то розовое. Розовый маллет. И голову как простреливает. Он не смотрит на нее, идет рядом с высоким мужчиной со шрамом на лице, который наполовину закрывает Ханами обзор, но она готова дать руку на отсечение — это он. В противоположной стороне вестибюля, в считанных метрах от нее вышагивает Санзу. — Девушка, вам помочь? Вы… вам плохо? — доносится рядом не в меру звонкий и участливый голос сотрудницы больницы. Ханами не слышит его, она вообще больше не видит подошедшую и лишь заметно бледнеет у нее на глазах. Та пугается отсутствием адекватной реакции и начинает перебирать все, что можно вслух и громко. Очень громко: — Девушка, у вас приступ? Вам нужна вода? Таблетки? Ханами обращает внимание на наличие шума вокруг себя слишком поздно, лишь когда встречается взглядом с уже знакомой ей синевой бушующих смерчей, привлеченной к Курой раздающимися на ее орбите звуками. Они смотрят друг другу в глаза секунды, но те сравнимы по длительности с секундами перед эшафотом. Это непозволительно долго. Ханами отрывается первая, тут же спрашивает у сотрудницы, где находится туалет, и стартует к нему, отнекиваясь от помощи. Она думает-думает-думает, хаотично и судорожно рассуждает, что ей делать, и чертыхается, потому что придумать ничего не получается, когда она поглощена мыслью, что он уже спешно идет за ней. И хуже всего то, что ее слова подтверждаются размеренным стуком шагов позади. Санзу еще далеко, но она знает: он приближается. Когда девушка врывается в женский туалет, к груди подкатывает тошнота с примесью жалкого успокоения: хотя все кабинки пустуют, в помещении она оказывается не одна — какая-то дама подкрашивает ресницы тушью, стоя в углу у раковины. Это кажется хорошим знаком. Не тронет же он ее на глазах у свидетеля? Она оглядывает себя в зеркале и, теряя остатки уверенности, нервно сглатывает: тронет. В голову лезет другая наивная мысль, — что парень просто-напросто не сунется в дамскую комнату, — но и она начинает быстро крошится, как штукатурка от стены, в которую основательно входит распахнутая дверь. Та, что Санзу, похоже, секунду назад открыл ногой. Сам он стоит в дверном проеме, окидывает взглядом помещение и, задерживаясь им на перепуганной женщине, тут же рявкает: — Вон! Единственный свидетель бежит на выход, едва не роняя из рук косметичку. Девушка завистливо провожает ее глазами и понимает, что клетка захлопнулась ровно в тот момент, когда Санзу закрывает туалет изнутри. Она остается с ним наедине и в глубине души радуется, что в этот раз он хотя бы не под дозой. — Стажер, какая встреча, — тянет парень и разводит руки в приветливом жесте, довольствуясь тем, как в ответ на его действие дергается Курой. Лицо вмиг озаряет ухмылка, но голос наливается сталью: — Что забыла здесь шавка полиции? Девушка бесшумно мнет рукой лист с рекомендациями от окулиста и внезапно зажигается идеей: — Я не при исполнении, — Ханами показательно вскидывает вперед руку с заключением специалиста. — Была на приеме у врача. Просто осмотр проходила. — Херню несешь. И я далеко не тот, кто готов ее слушать. Копаешь под «Бонтен», а, стажер? — Нет. — Нет? — переспрашивает Санзу и делает шаг вперед. Курой продолжает стоять на месте, но руку медленно тянет к карману толстовки — там лежат ключи от дома. Лучше бы, конечно, складной нож, но тот убран в рюкзак за спиной, который достать сейчас никак не представляется возможным. — Врешь, — и делает еще один шаг, как охотник, который медленно близится к жертве. Та, будто под гипнозом, прирастает к месту не в силах ни двинуться, ни отвести взгляд. — Не вру. Видишь же: я в штатском. И делом «Бонтена» спецотдел не занимается. — Тогда какого черта ты здесь? Был уговор: копы не суются в больницу, но вот ты передо мной. Пахнет предательством, знаешь ли, а его я не терплю, — говорит он сурово, но, к удивлению, спокойно и даже без видимой желчи в словах, будто пока пытается понять, а правда ли она необходима. Курой, ожидавшая, что, как только Санзу нагонит ее, он будет рвать и метать, теряется в этой обманчиво благодатной гуманности. И даже начинает верить, что сможет уладить все мирным путем, когда произносит: — Я правда просто ходила к врачу. У меня дом близко, а больница хорошая. Это обычное стечение обстоятельств. — Заливаешь складно, — кивает он и растягивает одобрительную, как считает Курой, улыбку, еще не зная, что от одобрения в ней совсем ничего нет — по неопытности общения с Санзу девушка путает одобрение с предвкушением начала настоящего шоу во время его тягостного вступления. И тут же платится за собственный просчет. — Только вот я не верю ни единому твоему слову. Беретта перед глазами появляется резко и заставляет на автомате броситься вперед, чтобы выбить оружие из рук. И ведь сделать это получается… Почти. — Место! — гаркает Санзу и до безобразия небрежно трясет пистолетом, после чего раздается характерный звук щелчка предохранителя. — Дернешься еще раз — выстрелю, — и Ханами понимает, что он не шутит. С таким взглядом, заправленным сильным ударом ножа, вспарывают кожу подготовленному на убой скоту. Он смотрит на нее этим взглядом, и ей отчего-то не к месту становится жутко обидно — пелена непонимания застилает глаза: отчего он ей не верит? Что она говорит не так? Она же откровенно честна перед ним в своей лжи. А ему, похоже, мало и этого вранья, и этой откровенности — ему подавай только до смущения нагую правду, которую приходится держать под замком языка за крепко стиснутыми зубами. — У меня мало времени, не советую его тратить, поэтому отвечаешь быстро и четко: что ты здесь делаешь? Новый шаг парня выходит длиннее предыдущих, и Ханами по инерции отшатывается назад, ловя взглядом скривившееся в злобе лицо. Незнакомое ей ранее дыхание собственной смерти в тот же миг отчетливо пробирает спину, заставляя ту покрыться пятнающими честь мурашками и выбивая нервный грудной выдох. Из открывшегося рта предателями выбегают слова: — «Окулист»! Я здесь из-за дела «Окулиста»! Злобу на лице Санзу сменяет замешательство, и Ханами чувствует облегчение: в присутствии парня впервые становится ощутимо проще дышать. Он хмурит брови, а затем вскидывает одну в немом вопросе и оглядывает девушку с ног до головы. Обычные черные джинсы, рыжая толстовка с ремнем от рюкзака, темные волосы, убранные в низкий хвост, и полное отсутствие какого-либо макияжа — вся такая бледная и непримечательная, она едва ли походит на студентку и никак не вяжется с образом копа в форме, которую он видел на ней, когда Курой стояла рядом с отчаянно защищающим ее Макото Кэтсу. С каких пор тот переменил свое отношение к стажеру и бросил, считай, в пекло — на территорию «Бонтена»? Если только… — Урод Кэтсу послал тебя? — кидает он наугад и по одному ее вмиг переменившемуся взору понимает: вот оно. Точка давления найдена. Ему уже не нужно слышать ответ на этот вопрос, потому что она четко выдает его своей растерянностью, старательно скрываемой за неумело сделанной маской равнодушия. Он видел столько этих масок и еще больше примерял на себя, что смотреть за ее потугами становится даже забавно — как за провальным и от этого жутко смешным представлением комика. Сидишь в первом ряду, наслаждаешься зрелищем, периодически подбрасываешь из зала: — А-а, так он не в курсе, что ты здесь, — и продолжаешь упиваться жалкой картиной. Ради такого можно было бы и задержаться подольше, но телефон в кармане вибрирует, напоминая о встрече с Майки. Медлить нельзя. — Он не знает. И никто не должен узнать, — говорит Ханами и режется об отвратительно победоносную ухмылку Санзу, о его заинтересованный взгляд, направленный прямиком ей в переносицу. Она уступает, понимая, что он вполне может сдать ее господину Кэтсу, и даже не специально, а так — случайной фразой, брошенной во время их разговора. Невыгодное положение заставляет произносить неугодные ей самой слова. Она нехотя выдыхает: — «Бонтен» тут и правда ни при чем. Я могу все объяснить. — Объяснишь, — и вот теперь Ханами уверена, что видит скользнувшее одобрение в растянутой на лице нахальной улыбке парня, — но не здесь и не сейчас. Сегодня в 10 вечера, — трель звонка перебивает его, он тянется к телефону. Звонит Какуче, который все это время ждет его в машине. Санзу сбрасывает звонок, но телефон не убирает. На секунду замявшись, прячет в кобуру беретту, а затем называет адрес клуба и разворачивается к двери. Заведение девушке не знакомо, но место она знает — ехать от нее минут 15 на такси и 30 на общественном транспорте. Прежде чем покинуть помещение, парень бросает: — Выкинешь глупость, пожалеешь и ты, Ханами Курой, и твой любимый начальник. Как только дверь захлопывается, лишенная сил Ханами с заглушенным стоном оседает у раковины. Тот факт, что член верхушки «Бонтена» предельно точно помнит ее имя, ничего хорошего его обладательнице не сулит.