Часть 4

Чтобы покинуть территорию больницы, требуется полчаса времени, большую часть из которого приходится провести над и под открытым краном с ледяной водой — пытки лица, шеи и рук приводят к трезвой голове и частичному восстановлению атрофированного восприятия реальности происходящего. Способ отнюдь не гуманный, но действенный и к тому же подсказанный самим наставником еще во времена выпуска из полицейской академии. Слова, любезно предложенные памятью, проскальзывают вместе с волевым, но добрым лицом Йоширо Сато: «Стажер Курой, если чувствуешь, что накатывает на месте преступления, есть способ обездвижить истерику в зародыше. Пока криминалисты работают, идешь в туалет, включаешь воду и обильно плещешь на себя. Чем холоднее, тем лучше». Родной голос проигрывается на повторе все время водного ритуала и загадочным образом тухнет, как только сердце начинает колотиться в пределах нормы здорового человека. И вот тогда Ханами решает: хватит прятаться, пора выходить. По дороге до дома тянет купить сигареты, и уже в супермаркете приходит осознание, что на кухне закончился последний сухпаек, а это удивительно живучее тело в самый неподходящий момент любит напоминать, что съесть что-то нормальное ему давали в лучшем случае утром, в худшем — предыдущего дня. В такие моменты оттянуть легкое чувство тошноты удается питательными батончиками. Они стабильно спасают организм до тех пор, пока в ход не пойдет самая дешманская, но при этом удивительно вкусная пачка заварной лапши. Как та, что легким движением руки уже летит с прилавка в корзину, свободно раскачивающуюся на сгибе локтя. Батончики отправляются туда же, да еще и с новым вкусом — вау, неужели в этот тяжелый день все-таки затесалась радость? Про сигареты удается вспомнить только на пороге дома. Сил на возвращение в магазин нет, их хватает только на череду шипящих ругательств и пинок беззащитной двери. Государственной, между прочем, как и всей ее квартиры в этом небольшом, но добротно сделанном малоэтажном доме. Жилище выдали после окончания академии, и Ханами быстро отнесла его к главным преимуществам работы в полиции. Приходится напоминать себе об этом плюсе довольно часто, возможно, чтобы не сойти с ума от огромного количества маленьких и больших минусов, с головой наполнивших ее жизнь после переезда от родителей. Родители. Мама просила позвонить после смены. Рюкзак с глухим стуком падает под ноги, девушка вслед за ним оседает на пороге и закрывает глаза. Дверь приятно холодит затылок, одежда кажется слишком тяжелой и заставляет обмякнуть каждую клеточку тела прямо здесь, на полу. Раздеваться не хочется, вставать не хочется, вообще ничего не хочется, поэтому приходится просто сидеть с закрытыми глазами, вслушиваясь в тишину пустой квартиры, и ждать, когда же отпустит. У нее есть пять часов, чтобы отоспаться, полчаса, чтобы принять душ и собраться, и еще полчаса, чтобы добраться до названного Санзу места. Голос здравого смысла, поддакиваемый желудком, тянет, что еще неплохо бы поесть, и тянет так надрывно, что девушка сдается: разувается, встает и, захватив рюкзак, идет в сторону кухни. Горячий бульон раздражает пищевод, стрекотание гудков — ухо. И вообще все раздражает, но… — Малышка Ми! Наконец-то ты позвонила, родная. Ну как ты там? Тяжелая смена? …И жить становится легче. — Привет, мам, — вырывается так хрипло, что пугается сама Ханами, спешно начиная откашливаться. В трубке сетуют на похолодание и простуду. — Нет-нет, мам, я не болею. Это так — не в то горло попало. Я в полном порядке! Ложь. — Будь осторожнее, а то я знаю, как ты там себя бережешь! Не ешь ведь ничего, вот иммунитет и снижается. Сама не заметишь, как сляжешь. Так у вас, городских, все и случается! — Ну чего ты начинаешь. Нормально все. Не волнуйся: питаюсь хорошо, — девушка разводит жижу от лапши по тарелке, — и разнообразно. Ложь. — Мам, лучше скажи, как там папа, как Хоши? Он на огороде? — Ой, чтобы я тут делала без Хоши! Да, он копается в овощах, тебе его позвать? — в динамике слышится треск, шум и отдаленный окрик: — Хо-о-оши! Иди сюда скорее, наша Ми звонит! Поговори с младшенькой! — Нет-нет, мам, я ненадолго, — тут же голосит девушка и тянет улыбку. Когда они еще жили всей семьей в деревне, брат часто прикрывал ее на грядках с томатами, запах которых Ханами не любила с детства. — Я сейчас спать лягу. — А, так ты после патруля сегодня? — Угу. Ложь. — Отоспись хорошенько, любимая! И все-таки береги себя. Звони почаще, как будет время. Я тебя боюсь сама тревожить: думаю, вдруг занята, вдруг дело тяжелое. Но ты звони, мы тебе всегда рады. Ну что, пока? — Мам, стой. Как папа? — резко оборвавшаяся речь в трубке с головой выдает мать, которая в отличие от Ханами не так искусна во лжи. — Ему не лучше? — Ну конечно же лучше, малышка Ми! Вот вчера, например, он… — Он все еще не встает? — Ханами… — Не говорит? — …Нет. Молчание оглушает обеих, но Ханами в этот раз спохватывается раньше матери: — Ладно, все будет хорошо. Я скоро переведу деньги, купите коляску. Может, с ней восстановление пойдет быстрее. — Ханами, оставь их себе. Ты присылаешь много, нас ведь трое — мы и сами сможем… — Вот именно. Вас трое, а я одна. Вам нужнее, — отрезает она жестче, чем следует, — и не волнуйся так. Ты же знаешь: жалование в спецотделе хорошее, да и за квартиру отдаю копейки. Мне хватает. Ложь. Слишком много лжи за один короткий разговор, из-за чего тошнит от себя самой. Или это остывший бульон виноват?.. — Хорошо, родная. Но не нужно себя изводить, ладно? Помни: главное, чтобы тебе там все нравилось. Мы любим тебя. — Тоже люблю, — говорит девушка и на гудках сжимает трубку так сильно, как хочет сжать в объятиях всех родных. Они не видятся уже давно, но созваниваются стабильно раз в два дня, перебрасываясь короткими фразами. Все важные новости обычно ждут своего часа до длительного разговора, который случается в выходные девушки — те наступают после череды сменных патрулей. Тех самых, от которых ее отстранили на ближайшие две недели. Это не значит, что работы вдруг станет меньше — нет, просто ее придется выполнять ночью в офисе, попеременно борясь то со сном, то со звоном заранее поставленных будильников. Вероятно, господин Кэтсу увеличит ей загруженность задачами делопроизводства, иначе ничего не останется, кроме как натурально куковать в четырех стенах в отчаянных попытках не уснуть от скуки. Господин Кэтсу хороший, господин Кэтсу гладит ее по спине и дает с руки выкурить сигарету, когда Ханами впервые после смерти Йоширо Сато приезжает в участок и ее простреливает мыслью, что она больше не увидит там наставника. Завернутую в объятия рук, ее трясет так, что зубы с гадким скрежетом ударяются друг о друга. Тело сводит в очередном толчке дрожи, и когда она вскидывает голову, то встречается взглядом не со знакомыми темными глазами старика, а с двумя бунтующими морями, в которых на дне проглядываются вкрапления зеленоватого аквамарина. Она зажимает рот руками, чтобы не закричать, и давится солью с привкусом металла — на пальцах кровь. Уводит взгляд вниз — на ее рубашке кровь, а на чужой жилетке разрезан бок, который стремительно окрашивается красным. Она тут же зажимает рану, пытаясь остановить поток, но чувствует, что все попытки тщетны, и задыхается от собственной беспомощности под аккомпанемент насмешливого голоса сверху: — Стажер, а стажер! Стажер, а стажер! Звонкая «р» ударяет по ушам так сильно, что тянет зажмурить глаза, а когда они распахиваются вновь, исчезает все, кроме трели будильника, звенящего рядом с девушкой. Миг — и комната тонет в тишине и темноте вечера. Ханами лежит на диване и смотрит на экран заспанным взглядом — 20:30. Через полтора часа у нее встреча с Санзу, и Курой начинает казаться, что в случае побега ей не скрыться от него даже во снах.