Часть 5

— Девушка, я еще раз говорю: любой документ, удостоверяющий личность, — и идите спокойно. Без него прохода нет, — крупный мужчина в черном костюме не позволяет преодолеть этап фейсконтроля, бестактно указывая на, видите ли, слишком юный возраст гостя перед ним. И плевать ему на все объяснения Ханами, что той уже стукнуло 21 пару месяцев назад. — Не загораживайте проход, девушка! Карман джинсов, как назло, греет только удостоверение стажера, на котором почетно красуется печать Токийского департамента полиции — определенно, не лучшая бумажка, чтобы попасть в клуб, но выхода нет. Время стремительно близится к 10 вечера, а ей еще нужно отыскать внутри этого дорогого гадюшника Санзу, который не сказал, в каком именно месте заведения его следует ждать. Предчувствуя бурную реакцию охраны, Ханами цепляет удостоверение пальцами и вскидывает руку перед собой — на, выкуси, нравится? Судя по тому, насколько стремительно бледнеет лицо мужчины, по мере того как он вчитывается в строчки документа, подарок пришелся ему отнюдь не по вкусу. На губах предательски тянется победоносная ухмылка, которая, впрочем, тут же стирается, когда до ушей доносится приглушенное и сказанное в рацию: — На вход, живо. Почти сразу на пороге появляются два амбала, и те остаются с девушкой, пока принимающий ее охранник уходит внутрь здания с телефоном в руках. Ханами закусывает губу и, понимая, что происходит нечто, совершенно точно не входящее в ее планы, выкрикивает: — Позовите Санзу, — тут же ловит на себе косые взгляды всех мужчин разом. Тот, впрочем, и сам появляется минут через пять, рассеянным взглядом проводит по Курой в окружении двух здоровых парней, и лицо его сразу искажается в злобе. Он бросает в сторону звонившего охранника: — Тупой ты уебок, когда трезвонишь, что приехали копы, уточняй, что это, блять, стажер без ордера! — переводит взгляд на девушку. — Идешь за мной, — и вмиг скрывается внутри заведения, кидая за спину: — Не смей отставать. Пока Ханами пытается протиснуться вслед за проворно идущим парнем, перед которым, кажется, даже танцующие гости расступаются сами по себе, он перебирает контакты в телефоне, преподносит к уху трубку и спустя пару секунд выкрикивает, заглушая звучным голосом играющую на фоне музыку: — Коко, отбой! Нет, эти дебилы перепутали. Ага, — и тут же сбрасывает звонок, впервые оборачиваясь на идущую по пятам Курой. Та, не ожидавшая внезапной остановки, едва не летит ему в спину, но вовремя успевает затормозить. — Ты бы сюда еще в форме заявилась, стажер, — едко выплевывает он и смотрит-смотрит-смотрит на нее в упор своими искрящими глазами. Стиснув зубы до предела, она молчит, четко понимая: Санзу — далеко не тот, перед кем можно бездумно огрызаться. Он в ответ голову целиком откусит, точнее, отрежет. Интересно, было ли в его практике подобное?.. — Блять, хватит игнорировать. Ненавижу такое. — Да что мне говорить-то? — все же вырывается наружу. Санзу в ответ на это ухмыляется и продолжает путь к двери в углу клуба. — Меня не пускали внутрь. — И ты показала им служебное удостоверение. Потрясающая тупость! У копов, что, какие-то особые курсы по бестолковости или это только ты среди них такой отличающийся индивид? — произносит он и пускает пару смешков. Тем временем дверь открывается. Парень придерживает ее и издевательски галантно ждет, пока в пространство импровизированной клетки первой не зайдет жертва. — Вперед, стажер, — та сглатывает оскорбления и все же ступает внутрь. Обычная комната с минимальным количеством мебели и приглушенным синим светом. Вдали у стены — диван с журнальным столиком, в центре стоят кресла, по углам — шкафы с выдвижными ящиками. Раздавшийся позади щелчок заставляет оторваться от изучения помещения и резко обернуться на источник звука. Санзу, только что закрывший дверь, сначала окидывает вздрогнувшую девушку удивленным взглядом, но после, озаренный внезапным осознанием, тянет с издевкой: — Что, нервишки шалят? — он по-хозяйски проходит внутрь и останавливается у напольной тумбы. — Да расслабься ты. Посидим, поболтаем тихо-мирно, — открывает дверцу шкафчика, который оказывается мини-холодильником, и вытягивает оттуда неизвестную Курой жидкость — этикетка повернута стороной от нее, а синий цвет в комнате мешает разглядеть цвет напитка внутри. С бутылкой в руках парень идет дальше и плюхается на диван. — Иди уже сюда, я не кусаюсь, — но как только девушка силой заставляет себя двинуться к нему, он вдруг щелкает пальцами, будто что-то вспомнив, и указывает на шкаф сбоку. — Стажер, захвати стаканы, — замечая, как она достает только один, уточняет: — Ты не пьешь? — и кривится от ее отрицательного ответа. — Сегодня будешь. Бери второй. Конечности двигаются будто со сбоем между сигналом от головы и наружной отдачей — все получается делать с несвойственной в быту заторможенностью: медленно выполнить не то приказ, не то просьбу, медленно подойти к дивану, медленно поставить посуду на журнальный столик перед парнем и, словив его кивок в сторону свободного места рядом, медленно сесть. Санзу, в противовес Курой, быстро двигает к себе оба стакана, быстро откупоривает бутылку и быстро плещет жидкость едва ли не до краев. Так же быстро взяв в руки свою порцию, не говорит — стреляет: — Валяй, я слушаю. Горло и рот, как назло, сушит от нервов, но распивать алкоголь неизвестного происхождения с членом верхушки «Бонтена» — кажется самой абсурдной идеей в мире, поэтому желания взять свою порцию со стола так и не возникает. Ханами начинает объяснять, стремясь сразу расставить все точки над «и», чтобы закончить разговор и покинуть клуб или хотя бы невыносимое для нее общество экстравагантного парня: — Как я и и говорила, «Бонтен» тут ни при чем. «Окулист» — моя личная цель, я занимаюсь им отдельно от спецотдела. В больницу пошла только чтобы выяснить, где были подозреваемые врачи во время убийства Йоши-… первой жертвы. — И как? Выяснила? — парень смотрит вглубь комнаты, не замечая или не придавая значения косым поглядываниям на него Курой. — Я попала только к офтальмологу Саваде, которая… — …Очевидно, не является «Окулистом», — заканчивает за нее Санзу и резко поворачивает лицо. Девушка давится его изучающим взором, заставляющим выворачивать нутро наизнанку, но стойко держит взгляд — глаза в глаза — ровно до тех пор, пока он не произносит: — Что у тебя за личные терки с этим убийцей? — и в голове не вспыхивает всячески заглушаемая в обычное время картина распластанного в переулке тела наставника с до безобразия аккуратно вырезанными глазными яблоками. Чтобы смахнуть видение, приходится перевести взгляд вбок, цепляясь им за стакан на столе как за соломинку, по которой можно влезть обратно в реальность — менее скверную, чем ту, что сшита галлюциногенными эскизами прошлого, но не менее неприятную. — «Окулист» убил дорого мне человека. — О, так ты собралась мстить? — голос сквозит небрежной издевкой, как считает Ханами, но, поворачивая голову обратно к Санзу, она не видит насмешки, лишь ухмылку снисходительного одобрения. И от этого одобрения преступника становится еще пакостнее, чем от мысли, что он вообще-то прав. — Я не собираюсь его убивать, если ты об этом. Всего лишь хочу засадить виновного за решетку. — Тогда какого черта бежишь впереди паровоза? Мы — разбираемся с больницей, вы — ждете, — недовольно выплевывает парень. — Или этот ваш Кэтсу не сказал тебе о сотрудничестве? — надеется уколоть или задеть неожиданной правдой, не зная, что девушка уже раскрошена ею ранее. — Сказал. А после отстранил меня от дела, — немой вопрос в глазах Санзу нехотя заставляет продолжить: — Вероятно, хотел уберечь от новой встречи с тобой или твоими коллегами. Парень на мгновение замирает, но спустя секунду разражается откровенным хохотом. От абсурда ситуации хочется то ли взвыть, то ли тоже рассмеяться, и хотя Курой выбирает ни то ни другое, на лице все же тянется неуемная улыбка. Знал бы господин Кэтсу, где и с кем она проводит свободное время, в которое ей велено не светиться и по возможности сидеть дома... Если он узнает, что сделает? Впадет в ярость, гнев? Разочаруется? Выгонит из спецотдела за несоблюдение приказов? От перебирания всех мыслимых и немыслимых вариантов смеяться хочется сильнее, почти до истерики — и Санзу на фоне совсем не делает ситуацию проще. Безудержные смешки вырываются первыми, вслед за ними идут переливы звонкого смеха, которые волнами прокатываются по комнате, отталкиваясь от одной стены к другой. Курой смахивает выступившие слезы и вновь обращает внимание на улыбающегося парня — тот сидит свободно, закинув ногу на колено, пальцами одной руки держит напиток, другой — покоящейся на спинке дивана, — отстукивает ритм приглушенной музыки аккурат позади девушки. Заметив ее взгляд, кивает в сторону нетронутого стакана на столе, и Курой впервые берет его в руки, поднося к пересохшему от смеха рту. — Да-а, проебалась ты по всем фронтам, стажер, — тянет охотник, с улыбкой наблюдая за жертвой. — В участке проебалась, в больнице проебалась, здесь… Ханами, скривившая лицо от терпкого вкуса виски и не менее горьких слов, между глотками силится остановить парня: — Пока не по всем. Я же еще жива. — Ну, это легко поправимо, — бросает Санзу так небрежно, как сбрасывают на пол сор и крохи со стола. Курой мгновенно стекленеет. Присутствие охотника вмиг ощущается в помещении резче. Что-то внутри заходится знакомым голосом наставника: «Внимательно, Ханами», «Не расслабляйся Ханами», «Ханами, гляди в оба», — и та, с накалившимися до предела чувствами, принимает внезапно выделившийся стук пальцев позади себя за треск сломанной ветки, выдавшей зверя. Он слишком близко, захочет — в одно движение вцепится в шею. Осознание этого заставляет резко толкнуть корпус вперед, вскочить с дивана и ловко обогнуть столик — тот теперь стоит между ними, выступая мнимым барьером. Санзу скалится. В его глазах ни грамма удивления. Он тянется к карману и, пока выуживает оттуда небольшой пузырек без надписей, уточняет: — Ты всегда такая дерганая, а, стажер? Шуток не понимаешь? — Шутки понимаю, тебя — нет, — говорить на расстоянии становится легче. Язык развязывается, пускаясь в вольности, которые еще минуту назад, сидя в непосредственной близости от парня, нельзя было себе позволить. Нутро пульсирует в лихорадочном вихре: ты слишком беспечна, ты слишком расслабилась, ты забыла, где ты и с кем ты. Ты, ты, ты… — Ты... что ты делаешь?! — с ошалевшими глазами выкрикивает Ханами, провожая взглядом разноцветную таблетку, уже скрывающуюся внутри рта Санзу. Следом за ней идет и вторая. Он кивает пузырьком в ее сторону, предлагая. — Ты в курсе, что это незаконно? Я тебя и повязать могу за такое. Парень одаривает Курой снисходительным взглядом, поговаривая: — Ты не при исполнении — это раз. Два… да уж, не думал, что из всех своих действий я сяду за наркоту, — и улыбается так беспечно, что сводит зубы. Видеть его невыносимо, быть в одном пространстве с ним тоже. Дико хочется сплюнуть под ноги, но приходится сдерживать себя и отсчитывать секунды до желаемого ухода. В конце концов зачем здесь еще оставаться? Они же все прояснили. — Господин Кэтсу не знает, что я была в больнице, и я не скажу ему ни об этом, ни о нашей с тобой встрече. Тебе нечего опасаться. Мне больше нечего говорить. Мы закончили? — Мне-то опасаться нечего, а вот тебе стоило бы, — тянет Санзу, намеренно оставляя последний вопрос без ответа. — Может, мне поговорить с твоим начальником о правилах обучения некоторых особо дерганых стажеров? — Курой в ответ хмурит брови и чувствует, как внутри пузырится подкатывающее к глотке разочарование. — Ты не сделаешь этого, — в душе сомнение, но в голосе его нет. — И?.. — Что «и»? — «Не сделаешь этого, потому что я…», — передразнивает парень и закидывает голову на спинку дивана, устремляя затуманенный взгляд в потолок. — Я жду продолжения, которое меня не разочарует, стажер, — улыбка его гадкая врезается в память, выхватывая себе отдельный кусок в пространстве далеко не радужного внутреннего мира Курой. Играть в игры с профессиональным манипулятором — а Ханами не дура, она понимает, что такие, как он, любителями в подобных вещах не бывают — последнее, что хочется делать. Усталость резко накатывает волной, из-за чего опасения за сохранность собственной шкуры неожиданно кажутся не такими уж и важными. — Чего ты хочешь? — выдыхает она утомленно. — Тц, как скучно. Даже не пофантазировала, — куксится парень и доливает в стакан алкоголь. — Записи с камер. В ближайшие три дня. — Это невозможно. У меня нет доступа к системе, — ложь во спасение перед преступником выглядит иррационально правильной. И Курой нравится это плохо знакомое ей чувство: когда что-то идет правильно, по плану. Оно приятно растекается по телу, отдает дурманом в голову. Санзу, кажется, не любит, когда кайф испытывает кто-то, помимо него, поэтому решительно выбивает дурь из головы девушки бойкими фразами, не терпящими возражений: — Значит, получи его. Мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужен результат, так что постарайся, стажер, постарайся. Каждый кадр, где засветился или технически мог засветиться паршивец Шион в тот злополучный для него день. Да и записи по первой жертве не помешают. — Они чисты, — вырывается на автомате. Все, что касается Йоширо Сато, просмотрено не один, не два и даже далеко не три раза — потрачены десятки часов свободного времени, чтобы можно было уверенно заявить прежде всего самой себе: ничего необычного на видеозаписях нет. Последний раз мужчину фиксировала камера на выходе из центральной больницы в Минато, и это стало одной из причин, по которой подозреваемыми в деле «Окулиста» сейчас выступают ее врачи. Возможно, наставник что-то нашел, не исключено, что это «что-то» связано с «Бонтеном», и именно поэтому его устранили. Но предположения неточны: все, что касается больницы, — зыбко и неизвестно для спецотдела, за исключением камер снаружи, которые весьма четко дают понять: мужчина вошел в больницу и спустя несколько часов вышел из нее. Больше его никто не видел ровно до тех пор, пока орава парней не наткнулась на труп в переулке, расположенном не так уж далеко от медучреждения. Санзу смеется с желчной злобой, со стеклянными и мутными глазами, в которых пляшут расширенные бесы-зрачки. При этом говорит он так довольно, что Курой даже не верит, а из его ли рта вырываются слова: — Врешь ты просто уебищно херово, стажер. Доступа к системе у нее нет — ха, — и только после этого она понимает, как глупо и нелепо спалилась. Стыд не появляется, его место занимает осознание, что если до этого шанс отвертеться у нее был минимальный, то теперь он исчез полностью — просто испарился. Ищи по свету — не сыщешь, пока по этому же свету не ходит такой вот Санзу, кривая дорожка которого удивительно ловко пересекается с вертлявым жизненным путем девушки. И уже не один раз. — Это не отменяет того факта, что видеозаписи чисты — они ничего не дадут. Нужно искать в больнице. Врачи… — Не виноваты, — резко выбрасывает парень, заставляя Курой осечься и замолчать. В ее глазах — неверие и неприятие. В его — неожиданно вспыхнувшая озадаченность. — Но этого не может быть. Доктор Савада непричастна, да, но остается хирург. — Он не замешен в этом деле. — Да откуда ты знаешь?! — Ханами едва не давится возмущением, так как внутри подкрадывается осознание: что-то рушится. В главной теории спецотдела что-то рушится от слов Санзу, и она ничего не может с этим сделать — это заставляет нервничать. — Потому что его проверял лично я, — парень говорит удивительно спокойно. Становится непонятно, как и куда он так быстро растерял свою невменяемую злобу. Или все, что касается настоящего дела, заставляет его быть серьезным, даже будучи не в самом адекватном состоянии?.. Это что, какая-то особая способность? Доведенное до привычки обыденное поведение? Ханами не знает. Чего-то не знать Ханами откровенно не любит. Санзу, кажется, тоже не в восторге от ситуации, говорит он нехотя и слегка удрученно: — Персонал больницы ни при чем. Советую поверить на слово. Впрочем, проверить ты все равно не сможешь. Ты же вроде не тупая, да? Хотя для особо нервных стажеров с отбитым чувством самосохранения на всякий случай озвучиваю: еще раз сунешься на территорию «Бонтена» — я тебя лично уебу, и никакие договоренности Такеоми с копами тебя не спасут, — увидев, что его словесные старания остаются незамеченными, кривит лицо в гримасе неудовольствия и резво выплевывает: — Что? Погруженная в свои мысли, Курой находится здесь и не здесь. Снаружи — бесстрастная пустая оболочка, отсутствующая в реальности, но присутствующая в пространстве как элемент декора, поразительно успешно напоминающий тощую и угловатую статуэтку — поставленную и забытую кем-то почти посередине комнаты. Но внутри… Внутри крошится гранитная глыба и разверзается хаос мыслей: дело «Окулиста» приобретает новые подробности, будто кто-то свыше, насмехаясь, оттягивает кульминацию раскрытия смерти наставника, заставляя злиться на себя за беспомощность и думать-думать-думать, подбирая другие трактовки к уже изученным вдоль и поперек деталям. Бессилие сыпется сквозь пальцы песком и застилает глаза, словно девушка находится в пустыне в песчаную бурю. Бессилие Ханами не любит так же, как незнание. И как Санзу — игнорирование. — Блять, Курой! — собственная фамилия из уст парня звучит сигналом или, скорее, входящим вызовом: алло, вселенная, мы потеряли Ханами, верните на базу. Приписка: срочно. Но в реальность ее выдергивает отнюдь не окрик, а резкое движение, которое глаза выуживают в пространстве с приглушенным светом невероятно четко — взбешенный Санзу вскакивает с дивана с целью то ли влепить затрещину, то ли одернуть за плечо, то ли как-либо иначе вывести из чудаковатого транса замершую перед ним девушку. Огибая столик, он направляется к ней и далеко не с мирным настроем — этого достаточно, чтобы разом сгруппироваться и, сыграв на опережение, резко толкнуть в грудь, в развороте успешно заламывая руку. Когда парень, повинуюсь болезненному захвату, гнется к столику, Курой лавиной накрывает дежавю. Против воли вырывается смешок, заглушаемый звоном бутылки — та опрокидывается, разливая алкоголь по столешнице. Рубашка и жилетка начинают впитывать жидкость, их обладатель шипит и несдержанно матерится. Голос Санзу и его трепыхания на удивление хорошо приводят девушку в чувство. Очнувшись, она жестко обрывает поток ругательств: — Хватит уже! Ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе — это мы уже поняли. Мы только и делаем, что мешаем друг другу. Так мы «Окулиста» не поймаем. — Какое еще «мы»? — рычит тот. — Ты что, предлагаешь объединиться с тобой? Совсем свихнулась? Ни о каком объединении речи не идет, но в голове мысль парня все равно оставляет осадок, заставляя задуматься о его идее чуть дольше, чем следует для того, чтобы просто отбросить ее в сторону. А что если и правда попробовать?.. Собственные размышления о возможном союзе ошпаривают Курой, и та заминается на секунду, прежде чем раздраженно выдать: — Я-то свихнулась? Это ты здесь бросаешься на меня, еще и под дозой! Как, по-твоему, я должна реагировать? Я всего лишь хочу выйти на этого ублюдка, — она нервно сглатывает и медлит, перед тем как произнести: — Как и ты. Так ведь? — слова звучат глухо и неуверенно, поскольку внутри все сводит от одной только формулировки идиотски-примитивной фразы о возможном взаимодействии. — Проще найти его, работая сообща или хотя бы не мешая друг другу. Санзу хмурится. Курой, наблюдая сверху за его лицом, повернутым на бок, видит косой прожигающий взгляд, от которого вмиг становится неуютно. Она чувствует, как напряженное тело под ее хваткой расслабляется, когда парень тянет: — Свали. Я весь промок в этом дерьме, — но не спешит выполнять повеление, пока не слышит: — Не трону я тебя, дерганая. Приходится силой заставить себя отойти. Демоны внутри шепчут, что вот-вот Санзу достанет оружие и направит на нее, но тот, вопреки ожиданиям, лишь снимает жилетку и начинает критически осматривать промокшую рубашку. Даже не говорит ничего едкого — удивительно. Курой делает в уме пометку: под дозой состояние парня от предельно сконцентрирован и серьезен до взбешен и импульсивен разгоняется за доли секунды как в одном, так и в другом направлении. Он окидывает ее взглядом и бросает: — Жди, скоро буду, — выходя из комнаты в туалет, как думает она. Но проходит 15 минут, а парень все еще не возвращается. Через полчаса прокручиваемое в голове «скоро буду» начинает восприниматься как насмешка, потому что время-то идет скоро, а вот Санзу, судя по всему, нет. Через час уже кажется, что про Курой, все еще пребывающую в комнате, просто-напросто забыли или случилось нечто из ряда вон выходящее, из-за чего парню пришлось… Что? Спешно покинуть клуб? Бред какой-то. Но другое объяснение в голову не лезет, в отличие от сна — еще немного, и она натурально заснет на диване, который с ее состоянием тотального недосыпа и атмосферой безмятежности вокруг — без Санзу в комнате стало троекратно спокойнее — выглядит лучшим лежбищем бренного мира. Музыка, раздающаяся с танцпола за дверью, трактуется извращенным мозгом как уродливая колыбельная, звуки которой умасливают осторожность и благоразумие заманчивыми предложениями о сладкой дреме. Пока тяжелеющие веки не опустились вовсе, Ханами решает встать с дивана и, в буквальном смысле стряхнув с себя сон, уйти на поиски парня. За дверью становится ощутимо громче. Неоновые лампы слепят глаза, привлекая взгляд к ярко выделяющейся одежде сотрудников заведения. У бара толпится объемная часть гостей — Санзу среди них не видно. Лавируя между танцующими, Ханами вглядывается в лица, но тоже не находит в них знакомые черты и шрамы парня. Гомон вокруг начинает раздражать, теснота тел смыкаться сильнее. Хочется сбежать домой и тут же залезть под душ, чтобы смыть ощущение липких касаний к чужой коже. Отходя к колонне, девушка окидывает взглядом столики вдали и — о, чудо — за одним из них видит макушку Санзу в окружении каких-то девиц. То есть пока она ждет его, как брошенная невеста в темной комнате, он тут наглым образом развлекается?.. Лавина гнева вскипает под ребрами, подкатывая к глотке и ожидая извержения. Быстро преодолев расстояние между ними, она возникает перед парнем, прожигая его взором и ловя на себе его взгляд и взгляды двух девушек рядом. — О, ты еще здесь? — звучит изумленный голос спустя пару секунд переглядываний. — В смысле «еще здесь»? Ты сам сказал ждать тебя! — девушки, пошептавшись, вероятно, решают не впутываться в разборки и покидают компанию Санзу. Тот показательно фыркает, встает и, заметно пошатываясь, идет прочь от Курой, захватив с собой бутылку со стола. — Да куда ты?! — К тебе. Ты же ждешь, — говорит разборчиво, но речь медленная, будто парень с особым усердием вслушивается в собственные слова. Он смотрит на нее, она смотрит на него, и оба понимают, что ничего не понимают. — Ты сколько выпил? — первая прозревает девушка. И ей уже не нравится то, что она может услышать. — Понятия не имею, я за таким не слежу, — переминается Санзу с ноги на ногу и, вскидывая бутылку ко рту, делает новый глоток, плавно заваливаясь вбок. Ханами на автомате хватает его за локоть, пресекая попытки упасть или осесть на пол. На нем рубашка с разводами на груди и пиджак, накинутый поверх. Она оглядывается — жилетки, с которой он уходил, нигде нет. — Ну что, партнер, пошли на поиски «Окулиста»? — голосит тем временем парень и, высвобождая руку, фамильярно закидывает ее на плечо ошалевшей девушки. — Не кричи о таком. И что значит «партнер»? — То и значит. Блять, стажер, хватит тупить. Я начинаю расстраиваться, что согласился, — жмурится «партнер». — Но ты и не соглашался! — Согласился. Я просто тебе не сказал, — делая шаг вперед, Санзу спотыкается на ровном месте и тянет Курой за собой. Та вовремя подставляет ногу для опоры и, цепляя бок парня рукой, позволяет ему завалиться на себя. Желание спать выветривается полностью, сердце заходится в бешеном ритме как при лихорадке. Ханами, которая ранее в кабинете начальника едва не плевалась в сторону сотрудничества полиции с «Бонтеном», теперь сама успешно заключает союзы с верхушкой группировки. Абсурд, дикость и уродливая реальность бьют под дых, мешая вздохнуть и учащая пульс. Нависший сверху парень в невменяемом состоянии тоже ничуть не помогает прийти в себя. Спустя немного времени он становится подозрительно неподвижным и тихим. — Эй, ты там жив? — реакции ноль. Скосив взгляд, удается увидеть только опущенную голову парня, челка которого закрывает глаза. — Санзу, ответь! — Не ори в ухо, — мямлит наконец тот и зевает, уткнувшись носом в плечо девушки. В ту же секунду желание скинуть его с себя наполняет чащу терпения до краев — Курой возвращается к столику, за которым он сидел ранее, и сбрасывает балласт на диванчик, критично оглядывая его и отнимая накренившуюся в руке бутылку. Санзу кривит лицо и прячет глаза в сгибе локтя, ерзая на месте в попытке устроиться в лежачем положении удобнее. Надо подумать. Надо определенно подумать, что делать дальше. Девушка занимает место напротив задремавшего парня и тянет пальцы к голове, оттягивая волосы. Хвост ерошится, но на такие мелочи Ханами плевать и в более повседневных ситуациях, чего уж придавать значению этому сейчас. Если Санзу не шутит, то теперь они «партнеры» — от слова все еще хочется плеваться, хотя последствия объединения сил звучат не так уж и плохо: ей не придется рисковать и крысить на территории «Бонтена», ему — по крупицам вытягивать из господина Кэтсу информацию по делам жертв. Господин Кэтсу… Ханами, закусив губу, тонет в последствиях собственных вероломных решений. Она подставляет начальника, подставляет весь их отдел и наверняка центр, который априори не может быть не замешан там, где фигурирует «Бонтен». Своими действиями она срывает обязательства, установленные между полицией и преступниками, но убеждает себя: так нужно. Ради Йоширо Сато так можно. Ради людей, которые еще не стали жертвами «Окулиста», но могут ими стать в недалеком будущем, так стоит сделать. Наставник всегда говорил, что жизни людей первичны — «остальным можно пренебречь». И вот она пренебрегает, тщетно успокаивая себя тем, что поступает правильно. Если бы ей дали право вести дело и дальше, она, конечно же, поступила бы иначе. Она бы вообще никогда так не поступила. Но выбора у нее нет. Ведь нет же? Нет?.. Нижняя губа едва не трескается под напором стиснутого ряда верхних зубов. Боль чувствуется не своей, но отрезвляет. И Ханами решает: выбора у нее нет. Ровно в ту же секунду рядом возникает яркое пятно — подошедший сотрудник клуба в светоотражающий накидке кивает в сторону парня: — Девушка, у нас тут не отель. Вызовите такси и увезите вашего спутника, пока охрана не пришла. Санзу на диванчике предательски молчит, хотя Курой уверена: одно его слово — и за такое «предложение» пацан в лучшем случае поплатится оравой нервных клеток, в худшем — работой или целостностью конечностей. Ханами куда добрее, она понимает, что вымещать злость на выполняющем свою работу сотруднике не стоит, поэтому глушит разногласия в скрипяще-вежливом: — Хорошо, разберемся, — и ждет, пока ее не оставят одну. Поправка: с Санзу, который все еще лежит на диване и не подает признаков жизни. Она подходит к нему и слабо пинает по голени носком кроссовка. — Эй, «партнер», нас выгнали из клуба. Подъем и на выход, — ответа нет. В голове — тысяча мыслей, все они — отростки главного столпа: Санзу — та еще заноза в заднице, и теперь это кажется еще одной ее проблемой. — Санзу! — тот лениво сдвигает руку с лица и всматривается в Курой, недовольной глыбой нависающей над ним. Впрочем, глаза его тут же закрываются. — Ну и куда мне тебя девать? — шипит она под нос. В голову лезет одна логичная, но далеко не приятная мысль.