Часть 11

Чернота, сомкнув пространство обсидиановыми рукавами, пачкает объекты внутри и снаружи. Справа, слева, снизу, сверху — все путается в шелках темноты и теряет явные очертания, превращая хронотоп в бездну с остановившимся в ней временем. Санзу в центре. Он и есть центр. Абсолют неиссякаемой тьмы, вернее, подпитки для нее. Если бы тьму можно было кормить подобно тому, как свет разжигают огнем, то он бы справился с ролью хранителя темени. Она бы, эта роль, идеально вклинилась в ряд между официальным статусом замглавы «Бонтена» и более личным званием цепного пса Майки. Но в бесконечном пространстве зияющей бездны главенствует не только тьма; ее наполняют пустота и холод, управлять которыми Санзу не по силам. Первая — отдает смрадом реки Стикс, загрязняя окружающий воздух невозможной вонью, второй — заставляет конечности плясать в лихорадочном треморе, хорошо знакомом по худшим отходнякам в жизни. Они не отпустят его, добровольно клейменного убийцей, они — бремя, которое вынужден нести на себе хранитель темени. Пустота и холод усиливаются при любых воспоминаниях о Мучо на пристани — отогнать их наступление и погрузиться в спасительное забвение помогают лишь таблетки, и то на время. Пустота и холод въедаются в кожу, Санзу безуспешно пытается избавиться от них: дома снимает перчатки, трет руки мылом, антисептиком, потом снова мылом, в исступлении доходит до порошка и хлорки, до боли скребет ими костяшки и пальцы, но все равно чувствует, как воняет фантомная кровь и трясутся руки — и так каждый раз, и так каждое убийство, потому что любое новое воскрешает в памяти обрывки прошлого, незабываемого, первого. Санзу знает это, поэтому закидывается до и сразу после, и можно во время, и обязательно перед сном, иначе он задохнется сидеть в своей бездне — пустота и холод съедят его до конца. В тот миг, когда смердящая пустота сменяется свежим порывом ветра, а холод — жаром, Санзу пугается непривычным ощущениям так, что цепенеет всем телом. В висках пролетают десятки вопросов, сформулировать которые не получается — остается только бездумно дышать и наслаждаться теплом, судорожно моля, чтобы наваждение не покинуло его слишком быстро. Он прислушивается: жар трескуче шипит где-то на периферии, за пределами его бездны, если она вообще имеет границы. Ветер, кажется, дует отовсюду и несет с собой странный сладковатый запах. Когда аромат приобретает явственные черты гари, Санзу нехотя разлепляет прищуренные глаза и натыкается на миниатюрный силуэт в конце комнаты. Водит полусонным взглядом по босым ногам — маленькие девчачьи ступни наверняка принадлежат Сенджу. Если это действительно она, то ему нужно так много ей сказать, нужно заставить себя проснуться и наконец поговорить с ней. Нужно предупредить ее, чтобы она, такая надоедливая, но все же родная выскочка, держалась подальше от «Бонтена» и не пробовала связаться с ним самим. Нужно вбить в эту идиотскую башку с заколкой-арбузом простую истину: у группировки есть много врагов, которые надеются сделать больно ему и другим, выбирая для этого проверенные способы — похищение близких, шантаж и убийство. Нужно напомнить, что она для него не приоритет и далеко не главный выбор, и если до нее все же доберутся, то он не сможет гарантировать ей безопасность. Нужно объяснить все это так же терпеливо, как он учил ее математике в детстве — иначе она же, тугодумка такая, не поймет с первого раза. Он ведь знает ее как облупленную, да. Нужно сказать, нужно так много сказать, пока не стало… Поздно. Санзу распахивает глаза, впиваясь в силуэт с остервенелым порывом. И рассмотрев его отчетливо, выдыхает грузно, разочарованно — первый раз; размеренно, смиренно — второй. Поздно. Это не Сенджу. Черные распущенные волосы. Белая не то сорочка, не то платье. Лопатка для готовки, скачущая по рукам и размахивающая темный дым над плитой. Это не она. И не может быть ею. Сенджу никогда больше не появится. Ее кровь не на его руках, но ему все равно чудится, что его трясущиеся ладони мокрые. Как тогда, как на пристани, как с Мучо. И смрад веет кругом. — Воняет, — роняет парень вслух сиплым голосом и морщится, давя зевок в натянутый на нос плед. Курой, вздрагивает от неожиданной ремарки, тут же поворачивая голову к дивану. — Я тебя все же разбудила? Прости, этот дурацкий омлет решил пригореть в самый неподходящий момент. Но я уже ухожу из кухни, так что можешь спокойно спать дальше. Сейчас всего около 6 утра. — Да как же, — недовольно доносится следом, — уснешь тут с тобой, ну-ну. Всю квартиру спалить решила, а меня вместе с ней? — Эй, я же извинилась. Да и не все так плохо: запах скоро выветрится. Форточка вон открыта, — говорит девушка, наблюдая за отрешенным видом партнера. Его взгляд расфокусирован, он упорно глядит им вперед, но не видит ничего перед собой, смотрит куда-то сквозь и, кажется, даже забывает моргать. — Санзу?.. — звучит глухо оклик. Спустя пару секунд она решается позвать его вновь. Парень наконец сбрасывает наваждение и направляет усталый, но куда более осмысленный взгляд на хозяйку своего ночного крова. Голос звучит бодрее, наполняясь нотами фирменной издевки: — Ты всегда такая геморройная по утрам, а, стажер? Та возмущенно фыркает и отворачивается к плите, откладывая в закоулок памяти редкий момент «сбоя» партнера. Все же, насквозь пропитанный иронией и сарказмом, он выглядит более обыкновенным и предсказуемым, а значит, менее опасным по крайней мере для нее. Насколько сильно его настоящее поведение отличается от того, что он выдает перед ней в наигранном спектакле, выяснять она не желает. Девушка слышит приближающийся к ней комок шороха, но пока игнорирует его. Она скребет лопаткой пригоревшие ошметки неудавшегося завтрака и думает о том, что со следующей зарплаты придется покупать новую сковородку — предыдущая стала подводить ее в последнее время слишком часто. Санзу, завернутый в плед, встает рядом. Облокачиваясь о выступ плиты и заглядывая в посуду на ней, заявляет: — М-да, твои кулинарные способности просто поражают, — и Курой, не выдерживая неугомонных язвительных комментариев, все же оборачивается на источник звука. — Да знаешь что!.. — начинает она, но осекается. Укутанный в покрывало, с помятой после сна щекой и прилипшими ко лбу волосами, парень выглядит настолько обманчиво бесхитростным и по-домашнему простым, что скажи ей «перед тобой верхушка самой опасной преступной организации Японии», она покрутит пальцем у виска и обвинит шутника в неудачной попытке ее одурачить. — Ну? Что же? — звучит с откровенной издевкой и желанием подначить девушку на продолжение словесной дуэли, но ее затяжной взгляд заставляет мигом растерять запал и нахмуриться. Девчонка продолжает беззастенчиво пялиться, заглядывая в его лицо с полминуты, в то время как на ее губах отчетливо мелькает тень улыбки. Он точно видит ее, да, вот только причина ее появления на чужих устах остается ему неизвестной — и это бесит. Она что, смеется над ним? Что, блять, смешного в его лице? Он натягивает плед на голову и поднимает облаченные в него руки вверх, закрывая тканью рот, нос и оставляя только прорезь для глаз, из которой умело плюется враждебным прищуром, выдавая вместе с ним хлесткое: — Что?! Курой уже не таит улыбки. Она заливисто смеется, сгибаясь над плитой и держась за живот так, будто тот лопнет, перестань она это делать. Сквозь смех раздается: — Я не могу! Это… вот же умора! — Эй, завались! Да заткнись же ты, — он тычет ей в плечо кулаком, чувствуя одновременно досаду, растерянность и накатывающую волнами злобу. — Ты совсем с катушек слетела, стажер? — Похоже на то, — со смехом тянет та, защищаясь локтями и пихая его в ответ. — Ну и к черту! — она бросает лопатку из рук в раковину, а затем резким выбросом кисти подхватывает сковородку, пережившую безуспешную попытку реанимации, и прямо с неудачным омлетом в ней отправляет ту в мусорную корзину. Довольная собой разворачивается к Санзу. Тот смотрит на нее как на шута в цирковом представлении: со смесью жалости и выторгованным за гроши весельем. Пусть так. Пускай смотрит. В конце концов не цирком ли становится ее жизнь, когда она начинает звать преступника «Бонтена» на ночевку и спорить с ним о завтраках. Смех да и только. — Ты прав. Омлет вышел отстойным, но я не так уж безнадежна! — продолжает девушка с наигранным запалом. — Вон смотри, тосты получились нормальными. Или как ты там выражаешься? «Сносными», да? На них можно намазать… Погоди, у меня точно было что-то сладкое. Ты любишь сладкое? — тараторит она скороговоркой и начинает открывать все навесные ящики подряд, впрочем, практически тут же захлопывая их обратно. — Да где же… Нашла! Вычурная банка оказывается перед глазами Санзу, но исчезает быстрее, чем тот реагирует на ее внутреннюю составляющую. Там наверняка прячется либо джем, либо мед. Ничего против них он не имеет. Наблюдая за тем, как девушка судорожными движениями пытается отвинтить наглухо прилепившуюся крышку, тянет руку и, накрывая ее ладонь своей, с нажимом крутит до характерного хлопка. «Спасибо» между ними не звучит, зато им пропитан мимолетно брошенный, но все же замеченный адресатом взгляд — обоим кажется, что этого достаточно. Санзу все еще продолжает кутаться в плед, изредка зевает и молча следит за действиями Курой, которая орудует ножом и, залезая им в банку, неспешно смазывает ее цветастым содержимым поджаренный хлеб. Первый кусок идет в рот хозяйки квартиры — девушка удовлетворенно кивает и выносит вердикт: — Съедобно, — она протягивает другой тост через плечо, ожидая, что парень возьмет его, и вздрагивает всем телом, когда вместо этого он склоняется к ней и кусает ломоть прямо из рук. — Блять, Курой, хватит дергаться. Меня измажешь и сама испачкаешься, — слова впиваются в девушку вместе с недовольным взглядом, и она послушно замирает, чувствуя на себе их давление. Санзу она тоже чувствует. Он стоит совсем близко и, вероятно, сам того не осознавая, колышет в ней воспоминания о прошлом: тогда, в коридоре, он тоже навис над ее плечом и… Предательские мурашки бегут по спине — что это? Страх? Нельзя. Отставить. «Таким, как мы, бояться не разрешено по уставу», — пульсирует в голове неединичная шутка наставника, и Ханами, безоружная, но отчаянно смелая, разворачивается и намеренно смотрит в глаза своему страху. У того, оказывается, невероятный оттенок глаз — яркий такой и при нормальном состоянии зрачков отдает удивительной чистотой цвета. Она понимает, что любуется им слишком долго, только когда слышит со стороны раздраженное: — Что?! Какого черта ты опять смеешься? Смеется?.. О чем он? — Но я молчу, Санзу, — удивляется Курой в первый раз. — Издеваешься надо мной? Сотри эту поганую улыбку со своего лица! — и во второй. Пораженная тем, что он прав, девушка теряется и уводит уголки губ ниже вместе со взглядом. Она тут же натыкается им на шрамы парня, подмечает спасительную деталь рядом с одним из них и тянет уже хорошо контролируемую, но сардоническую гримасу, выплевывая с запалом: — Сотру. Но только после того, как ты сотрешь с лица остатки джема! Уязвленные, оба отходят друг от друга. Санзу цыкает и направляется в ванную, по пути захватив штаны и рубашку, до этого мирно греющие спинку дивана. Курой передергивает, когда она замечает их в руке уходящего парня. Получается, он тут все время почти что голый был?.. Хотя сама она не лучше, но кто же знал, что короткий план с «по-быстрому приготовить что-то съедобное» перерастет в испорченные омлет, сковородку и настроение сразу у двух людей. Вот и она не знала, поэтому не стала заморачиваться с переодеванием ночной сорочки. И ведь, к собственному удивлению, не вспомнила об этом ныне смущающем ее факте ни разу за все время утреннего общения с партнером. И что это за улыбка? Что вообще на нее нашло? — Ханами Курой, поздравляю, ты действительно сходишь с ума, — выдыхает она глухо в пустое пространство кухни и уходит в комнату, где меняет одежду на более привычный бытовой вариант — штаны и футболку, — а после собирает волосы в низкий хвост и возвращается обратно к еде. Санзу уже сидит за столом, поедая вторую порцию. Он окидывает вошедшую коротким взглядом и ехидно подмечает: — Платье мне нравилось больше. Мысленно его посылают к черту, словесно — вон: — А мне больше нравилось, когда по утрам тебя здесь не было. Видишь, как все честно вышло: мы оба недовольны. Идеальная справедливость, — наблюдая за тем, как кривится лицо парня, Курой вновь позволяет себе улыбнуться. — Забываешься, стажер, — тянет тот и, проглотив кусок, добавляет: — Совсем страх потеряла? В прошлые встречи ты была более сдержанной, а сейчас открыто язвишь мне тут. Не порядок. — В прошлые встречи ты казался мне опасным придурком. Санзу даже перестает жевать, слабо веря, что не ослышался. Девчонка играет с огнем, и ему нравится наблюдать за этой плохо известной ему чертой Курой. Он подыгрывает, беззлобно улыбаясь в ответ: — И что же послужило причиной изменений? — А кто сказал, что что-то изменилось? — выдает та. — Я просто привыкла. Повисшее на пару мгновений молчание оглушает обоих. Стажер, похоже, изучает границу терпения Санзу и подходит к ней слишком близко, оставляя свои отпечатки пальцев во время наглого прощупывания ее шаткой поверхности. Поступок смелый, признает парень, но рационально необоснованный. А еще — дерзкий, а за излишнюю дерзость в отношении замглавы «Бонтена» обычно следуют последствия, и чаще всего без предупреждения. Именно поэтому, когда он говорит опасно накалившимся тоном: — Ебнутая. Еще хоть слово — пристрелю, — и осознает, что дал девчонке очередную нехарактерную для него угрозу-поблажку вместо ожидаемой сиюминутной кары, то на мгновение удивляется собственным действиям. Или, вернее, бездействиям. Хайтани бы определенно пошутили, что он размяк. Он бы определенно им врезал. Но братьев тут нет — есть только Ханами Курой, которой почему-то не хочется раскрошить череп за вольности языка и тупое бесстрашие. По правде говоря, и то и другое его знатно веселит, и он хочет увидеть, куда они приведут их обладательницу. Опыт быстро подсказывает: в могилу. Смелые и тупые всегда мрут первыми, и вряд ли стажер с ее стартовым набором «нахамить "опасному придурку" за завтраком» избежит подобной участи в будущем. Возможно, во время одного из патрулей погибнет бравой смертью от руки какого-нибудь неизвестного подонка… — И тебе приятного аппетита, — слащаво улыбается партнер в ответ на откровенный призыв заткнуться. …Или все-таки от его руки. Санзу скалится и тянет ладонь вперед: специально резко вскидывает кисть, желая поселить огонь страха в глазах напротив, но встречает лишь озадаченный холодный взгляд и тут же понимает: не боится. Эта полицейская шавка его больше не боится. Он начинает внимательнее вглядываться в ее лицо, будто замечая его впервые, и все равно не находит в нем отражение ожидаемого испуга. Глаза цвета жженой карамели — такую он готовил с младшей в детстве, используя только зажигалку, ложку и пару ирисок, а после получил нагоняй от брата за испорченный столовый прибор — заставляют его усмирить пыл. Он тушуется и смазанным жестом тянется к стакану с водой. — Чай налить? — раздается участливо следом. Хочется сказать что-то колкое, обезоружить стажера и приспустить с небес на землю ее непонятно откуда взявшуюся храбрость, но он продолжает молчать и едва заметно ведет головой вниз — кивает; потом проводит взглядом удаляющийся силуэт, говорит себе, что вот сейчас бросит ей в спину очередную едкую фразу, но снова не говорит ни слова и только наблюдает за проворными руками, которые открывают ящик и тянут из его глубин упаковку с напитком. Откуда он вообще у нее взялся? Сама же говорила, что не пьет зеленый. Врала? А смысл врать о таком? Кто вообще врет о чае? — Ты в порядке? — голос звучит сверху, и Санзу не сразу понимает, что Курой, уже закончив возиться в глубине кухни, стоит рядом, у стола, и ждет, когда он примет напиток из ее рук. Парень, не поднимая головы, обводит взглядом сцепленные вокруг кружки пальцы и хмыкает, впервые замечая загрубевшую кожу на ее заживших костяшках. У него было похлеще, но это в детстве, давно, еще до «Бонтена», во времена «Токийской свастики» и забивов бок о бок с Мучо. Тот тоже готовил ему чай — и это пакетированное недоразумение в доме Курой не выдерживает с ним никакого сравнения, — и тот тоже бросался этим саднящим «ты в порядке?», после чего, не дождавшись ответа, нес аптечку и заматывал кровоточащие кисти бинтами. Тот тоже заботился. Да, точно, забота — вот оно как называется. Что-то такое было в его жизни, то самое, от чего он давно отвык. — Беспокоишься, что ли? А, стажер? — привычный нахальный тон мажется и отдает неконтролируемым унынием. Гримаса развязной ухмылки режет собственное лицо, и Санзу, раздражаясь, прячет его половину в отобранной резким движением кружке. Хочется как минимум — закурить, как максимум — закинуться, а еще совершенно точно быть сейчас не здесь. Квартира Ханами Курой маленькая, но обжитая, в ней пахнет домом и сквозит уютом, в отличие от его жилища, куда он заезжает пару раз в неделю, и то при лучшем раскладе. Квартира Ханами Курой оставляет на нем отпечаток тепла, оно кажется инородным и вызывает желание скинуть с себя или стереть, чтобы нечаянно не привыкнуть к чуждому ощущению. — Волнуюсь, скорее. Ты сам не свой с того момента, как проснулся. — Прошу напомнить: мое утро началось с горелого омлета, — глумится парень, но все же нехотя приписывает стажеру плюс за наблюдательность. Та вскидывается: — Ты мне теперь всю жизнь его напоминать будешь? И вообще, я тебя тут тостами кормлю, а в тебе нет за это ни капли благодарности, — Курой осекается, услышав из глубин спальни приглушенный звон будильника. Уже выходя из комнаты, она тихо сетует себе под нос: — Хотя кому я это говорю… — не зная, что у Санзу предельно хороший слух. Телефон рядом с подушкой надрывно заходится в привычном рингтоне. Глаза улавливают на экране 8:00, после чего округляются до неприличных размеров: за утренними посиделками незаметно прошли два часа, хотя раньше казалось, что вынести больше пяти минут с партнером — задача непосильная. Спешить сегодня некуда — заслуженный выходной позволяет заняться собой и квартирой, уборка которой часто откладывается за неимением времени, или душевных сил, или наличием более важных дел, будь то раскрытие убийцы наставника или встреча с Такеши. Последний, к слову, уже давно не звонит и ничего не пишет — Ханами подмечает эту странность и обещает себе разобраться с ней позже. Она крутит телефон в руке, шкрябая пальцем скол на одном из углов гаджета, когда входит в кухню и едва не роняет его из рук. Санзу с закатанными рукавами рубашки стоит у раковины и буднично моет тарелку под напором тихо журчащей воды. Поправка: вторую тарелку. Первая уже сохнет рядом, как и стакан с парой чайных ложек внутри. Что? Зачем? Почему?.. Незаметный щипок за сгиб локтя подтверждает, что увиденное — это не сбой разыгравшихся фантазий девушки. Вопросы скапливаются на языке, но Курой толкает их внутрь себя, не позволяя им сорваться с губ: вдруг это отвлечет гостя, неожиданно решившего проявить учтивость? Она прислоняется к стене и стоит так, застыв на пороге комнаты в приятном изумлении. Санзу ее определенно видит, но тоже ничего не говорит ровно до тех пор, пока последний прибор не оказывается на подставке-сушилке. После разворачивается и, вытирая руки кухонным полотенцем, произносит: — Я умею быть благодарным, стажер. Вот как. Что ж, похоже, этот день придется окрестить днем открытий. — Я и не… — начинает девушка, но, в голову лезут обрывки собственных слов, и она, ведомая ими, сконфуженно затыкается. Санзу тем временем накидывает пиджак, проверяет карманы, а затем выдает: — Флешки у меня. Если будет еще что-то… Третий труп, например, — специально уточняет он, довольно улыбнувшись от скривившегося лица напротив, — пиши. — Уже уходишь? — невольно вырывается следом. — Воу, стажер, — голос сквозит наигранным удивлением. Парень на пару секунд прерывает сборы, отрываясь от застегивания пуговиц, — что это? Неужели я слышу грусть в твоих словах? Хочешь, чтобы я остался и… Договорить не дают — Курой впопыхах давится весьма негостеприимным: — Да иди уже, — закатывает глаза и исчезает в коридоре, направляясь в сторону входной двери и всем видом показывая, что еще чуть-чуть и она начнет выталкивать засидевшегося гостя за пределы дома силой. Тот, естественно, ее настрой замечает, но лишь безобидно посмеивается, вышагивая следом. Прежде чем скрыться с глаз долой, партнер, заметно повеселевший, прислоняется к косяку и, оглядывая лицо девушки цепким взглядом, шутливо тянет: — Хотя бы не с такой счастливой миной меня провожала. Я ведь и обидеться могу, — на что ловит толчок в плечо, заправленный паршиво скрытой улыбкой. Чувствуя совсем уж мальчишеское желание оставить последний удар за собой, Санзу дает стажеру ощутимый щелбан и со звучным гоготом выбегает на лестничную площадку. Они расходятся без прощаний — каждый понимает, что встреча точно не последняя, и этот факт оба принимают на удивление покорно. Возможно, будь у Ханами больше времени и желания на обдумывание ее изменившегося отношения к парню, она бы удивилась, как быстро то перерастает из принципиального «видеть его не хочу» до «с ним бывает не так уж и плохо». По крайней мере иногда он может быть не таким неуравновешенным и бесящим ублюдком, как в их первые встречи — искать аргументы против этого факта бессмысленно, да и желания нет, ведь место размышлений о гамме собственных чувств довольно быстро занимают гораздо более насущные вопросы: куда подевалась половая тряпка и где чертово ведро, когда оно так нужно. Уборка течет вяло, но отлично отвлекает от сторонних мыслей. Девушка так и ходит из угла в угол, приводя в порядок то одну вещь, то другую, при этом не зацикливаясь всерьез ни на одной из них. Разум пребывает в прострации, изредка клонит в сторону дум об участке, о Такеши — все-таки с ним нужно связаться — и, что удивительно, обходит стороной убийство наставника. Конечно, груз нераскрытого дела все еще тяготит плечи и пронзает мозг болезненными «надо найти виновного», или «хватит медлить», или «ты пропускаешь что-то важное», но его вес становится легче — Ханами разделяет свою ношу с партнером, и тот охотно берет на себя возложенную долю. У них разные причины, разные методы, но одна цель, и девушка верит, что, действуя сообща, они смогут выйти на убийцу Йоширо Сато и Мадараме Шиона. Ночной разговор с шуточным обещанием придает слепой вере больше смысла, превращая ее из абстрактного убеждения в самое настоящее знание. Она справится. Нет, не так. Они справятся вместе. Вскидывая голову к зеркалу, чтобы очистить его от слоя пыли, Ханами замирает, оглядывая собственное отражение: широкая улыбка, озаряющая лицо, кажется непривычно чужой. Она с удивлением замечает, что эта угрюмая и уставшая девчонка, которая вечно смотрит на нее в ответ с той стороны стекла, все еще способна так улыбаться. Взгляд поднимается выше, цепляет лоб, который тут же начинает чувствовать фантомную боль от щелбана Санзу, и девушка, не сдерживаясь, проводит по нему тыльной стороной ладони, чтобы заглушить чересчур реальные ощущения. Она едва не смеется, мысленно называя виновника ее причудливого состояния придурком. Впрочем, обиды на него не держит. Да и какие могут быть обиды в перепалке двух друзей?..