Часть 12

— Ты что здесь делаешь?! — вскрикивает Юу, с удивлением озираясь на девушку в спортивном зале участка. Фраза вырывается изо рта резко, мешается с буйством удивления и эхом отскакивает от стен. Разлетевшись по кусочкам, она цепляет звуковой волной всех присутствующих в тренажерке, заставляя их обернуться ко входу. Ханами, до этого не заметившая коллегу, резво подскакивает на месте.  — Не кричи, — шипит страдалица, показательно прижимая руку к сердцу. — Так и заикой стать можно.  — Это ты меня заикой сделаешь, — устало выдыхает парень. — У тебя же выходной сегодня. Ты чего тут забыла? Серьезно, Ханами, вместо того чтобы выспаться нормально, ты торчишь в участке. Тебе работы мало? — Фактически я на тренировке, а не на работе. Это не считается! — со знанием дела отвечает та и всячески игнорирует скептический взгляд, направленный в свою сторону. — Ну не смотри так, Такеши! Мне становится стыдно, — раздается следом вкупе с неловким посмеиванием. — Вот и правильно! Ходишь тут, глаза мозолишь…  — Отвлекаю бравых офицеров от тяжких забот, — подхватывает Ханами, важно покачивая головой. — …отвлекаешь бравых офицеров… Тьфу ты! — не выдержав, сдается парень и тоже начинает смеяться. — Ладно, проехали. В любом случае рад тебя видеть. Давненько мы тут не были вместе.  — Звучит как отличный повод устроить спарринг. Да-а, я знаю, как сильно ты этого хочешь! — навеселе тянет Курой и щурится от широкой улыбки. Юу всматривается в ее лицо пару секунд, а после натурально зависает — он не отводит взгляд так долго, что приходится озадаченно спросить:  — Что-то не так?  — Кто ты и что сделала с Ханами Курой? — раздается неожиданно серьезно. Девушка начинает хмуриться в непонимании. — Нет-нет-нет, верни! Верни ее! — выдает парень, протягивая руки к уголкам рта Ханами и тыкая в них пальцем. — Колись, что случилось. Я век тебя такой счастливой не видел.  Девушка смеется, отбиваясь от чужих ладоней, которые принимаются ее щекотать:  — О чем ты? Выходной просто, вот я и… — Простой выходной не мог сотворить такого чуда, — качает головой любопытный Юу. — С отцом что-то? С Хоши? Он наконец девушку нашел? — говорящий резко распахивает глаза и тон его меняется, голос начинает звучать по-заговорщицки тихо: — А может, я чего-то не знаю, и это у нас тут кто-то влюбился?  Ханами замирает, но уже спустя мгновение взрывается безудержным хохотом: — Шутишь, что ли? Одно предположение несбыточнее другого! Хватит говорить чепуху. Влюбилась — хах, да было бы в кого! — раздается в перерывах между смешками. На парочку косятся другие сотрудники, коротающие время за силовыми тренировками, и девушка, видя, что они с Такеши стали источником лишнего внимания в зале, цепляет того за руку и начинает настойчиво тянуть к отдельной комнате с рингом.  — Ханами! Да стой ты! Я не размялся даже! — верещит тот, слабо отбиваясь. — Я тебя всего лишь разок завалил, а ты все никак не угомонишься.  — Требую реванша! Прямо здесь и сейчас. И если тогда тебе удалось меня отвлечь — очень подло, между прочим! — то теперь даже не думай, что это сработает. — Подло? Да я просто сказал тебе комплимент, — улыбается парень, прожигая взглядом боевую макушку, обладательница которой ведет его за собой, плутая между тренажерами. Он больше не сопротивляется — пальцы перехватывают чужую кисть и едва заметно трут браслет, свисающий на запястье девушки. Носит. Его подарок носит, думает он и растягивает улыбку шире.  — Даже слышать не хочу! Ты и сейчас пытаешься меня отвлечь этими своими речами, — говорит Ханами. — И вообще, — она неожиданно останавливается и разворачивается всем корпусом к парню: — Если я в кого-то влюблюсь, обещаю: ты узнаешь об этом первый, — смотреть на друга становится неловко, потому что для девушки это почти что признание, хоть и косвенное, а она всем сердцем к нему еще не готова: не хочет ни давать его прямо, ни принимать на него ответ. Она тушуется, расцепляет их руки и легонько подталкивает Такеши в сторону со словами: — И ты все-таки прав. Иди-ка разомнись сначала, а то будешь говорить потом, что моя победа была нечестной, — после чего скрывается за дверью, не давая времени на возражения.  В комнате никого нет, и это хорошо — можно привести сознание в порядок: выдохнуть, пару раз хлопнуть себя по щекам, подпрыгнуть на месте, а после сделать несколько ложных выпадов с подсечкой. Коротать минуты в ожидании второго бойца приходится привычным способом — наматывая круги трусцой. В голову лезут нелепые предположения Юу, которые приходится натурально гнать прочь, надеясь, что парень вернется быстро и избавит ее от дурацкой компании отравленных чужими словами мыслей. Так оно и выходит: Такеши хлопает дверью, сообщая о своем приходе, но Ханами не спешит оборачиваться к нему — стоит спиной и, закрыв глаза, прислушивается. Вот шаг, второй. Левая, правая, левая. Он идет не спеша, плавно перекатываясь с пятки на носок — пробует настил и заземляется, готовясь занести удар. Раз, два… «Три» обрывается, застыв в пустом пространстве, где еще секунду назад мелькало плечо девушки. Та перекатывается в сторону после приседания и заносит ответный удар — тоже мимо, но это и не удивительно, ведь перед ней далеко не любитель. Они сцепляются друг с другом в третьем ударе и затягивают череду выпадов, во время которых Такеши интересуется: — Как там твои?  На что получает незамедлительный ответ: — Как всегда. Точнее, — Ханами отступает, но маневр обманный и нужен лишь для того, чтобы с новой силой вступить в бой, — мама жалуется на брата. Брат опять чудит.  Такеши блокирует удар и вынуждено пятится назад. Он ставит новый блок, перед тем как натужно спросить: — А с отцом есть улучшения? Ожидаемый удар выходит ожесточеннее предыдущих:  — Все еще лежит в лежку. Помнишь, обсуждали коляску? Теперь вся надежда только на нее, — обеспокоенный взгляд парня вытаскивает наружу фразу, которая порой, в бессонные ночи, заставляет девушку сомневаться в ее правдивости: — Он выкарабкается. Ты же знаешь, какая я живучая. А у меня это от него. — Вот уж чего не отнять, — безобидно посмеивается Такеши. Небольшая заминка выступает отличной передышкой, за время которой он собирается с силами достаточно, чтобы перейти в наступление. Теперь отбиваться приходится Ханами. Противник пытается завалить ее на бок, но девушка, наученная горьким опытом, изворачивается и, сделав подсечку, отскакивает в сторону. — Ты как сам? Как патрули?  — Соскучилась? — звучит с издевкой. Оба переводят дух, обхаживая друг друга кругами. — Еще бы! Без них совсем тяжко. В офисе коротать ночь просто невозможно. Худшее наказание, которое только можно придумать. Не смейся, ну! Я серьезно. — Ты же знаешь, что это вынужденная мера. Если бы не… тот случай, наш старик бы тебя не отстранил. Я тоже не в восторге проводить ночи без тебя, но лучше так. Кто знает, какие бредни могут возникнуть в голове шизика. — Ты о… — перед глазами всплывает образ Санзу, но голос не называет его — обрывается. — Тот раскрашенный урод. Черт, будь моя воля, я бы его лично за решетку затолкал. У него же на морде буквально написано: псих опасный. Ты бы видела, как наш старик его утром поносил.  — Сегодня? — удивляется девушка, вспоминая, как относительно мирно они беседовали с «раскрашенным уродом» в первую половину дня. И когда он успел что-то учинить? — Ага. Они должны были пересечься, но он перестал выходить на связь. Забрал документы по делу и свалил в закат. Впрочем, этого стоило ожидать от такого типа, как он, — Такеши заносит руку и удивляется, не встретив сопротивления очевидному прямому удару. Ханами морщится, потирая болезненно пульсирующее место выше солнечного сплетения. На немой вопрос о самочувствии кивает, мол, все в порядке, таким ее не убить, а последующим замахом сигнализирует, что готова продолжить.  — Да, Санзу весьма… неодназначный, — вырывается вслух, на что парень кривит лицо. Непонятно, вызвана ли его реакция произнесенным именем ненавистного преступника или виной всему задевший его плечо кулак. — Это еще мягко сказано. Жаль, что нашему старику приходится вести с ним дело. Уверен, ничем хорошим это не кончится. — Думаешь? — девушка хочет увернуться, но в последний момент передумывает и ставит блок, готовясь принять удар на себя. — Определенно, — ожидаемо бьет Такеши. — Мы помогаем тому, кого сами должны превзойти. Усложняем себе же задачу, — объясняет он и начинает медленно кружить вокруг Ханами, которая силится разгадать его отвлекающий маневр и в то же время не потерять суть разговора. — О чем ты?  Удар замечен, следующая за ним подсечка — нет. Юу пользуется шансом и клонит девушку в сторону, проговаривая: — Что сделает этот урод, если найдет «Окулиста» первым? Думаешь, просто сдаст его нам? Да брось, очевидно же, что это не так. «Очевидно» колет по нутру острой пикой и оставляет тянущий след, ощутимый в разы сильнее и болезненнее, чем ноющее от жесткого соприкосновения с настилом предплечье. «Очевидно» заставляет стиснуть зубы и едва не выругаться вслух. Ну конечно же! Почему она не думала об этом раньше? Когда она найдет «Окулиста», то первым делом скрутит его и заявится с ним в участок — естественно, долгих объяснений с господином Кэтсу избежать не удастся, но, как только они завершат тяжелый разговор, убийца наставника пойдет под суд, и она уверена: заслуженного наказания ему избежать не удастся. Вместе с главой спецотдела Токийского департамента полиции они упекут виновного за решетку, кем бы он ни был.  Но что если «Окулиста» получит не она? «Справедливости нет. Есть действия и их последствия». «Ебнутая. Еще хоть слово — пристрелю». Что сделает Санзу, когда выйдет на того, кто доставил «Бонтену» так много хлопот, что им пришлось связаться с полицией?  Господи, это же «очевидно». Какая она дура, беспечная идиотка! Он же просто убьет его. Без раздумий и пресловутых вторых шансов. Без сожалений, зато, вероятно, с искривленными в довольной усмешке губами. Нажмет на спусковой крючок, легко обрывая чью-то жизнь и превращая Ханами в невольную соучастницу нового преступления. И что ей делать тогда? Что ей делать сейчас? Что ей делать? Оборвать с ним связь — равносильно тому, чтобы пробить себе колено. Их взаимоотношения улучшились и продолжают улучшаться, но она все еще у него на мушке. Захочет — выстрелит, ранит, и для этого ему даже не придется использовать оружие, ведь ничто не мешает ему связаться с господином Кэтсу и сдать ее, устранив мешающее звено на пути поимки «Окулиста». Да и не факт, что без его помощи она вообще сможет добраться до убийцы. Паршиво признавать, но работа с Санзу, которая пока не продлилась и недели, уже позволила ей продвинуться в деле больше, чем самостоятельное изучение улик на протяжении месяца. Она нуждается в нем — осознание и принятие этого факта дается нелегко, но его отрицание вовсе не имеет смысла.  — Эй, не вини себя, — доносится приглушенный голос Такеши, и девушка холодеет: на мгновение ей кажется, что она выдала себя перед ним словами или поведением, что он не знает, но знает — от этого становится жутко. Но когда он продолжает говорить, она оттаивает, понимая, что ее подозрения беспочвенны: — Всю эту операцию с бесполезным объединением ведет центр, не ты. Не взваливай на себя ответственность за их решения. Каким бы ни был результат, твоей вины в нем нет, ровно как и в смерти господина Сато. Ты ведь понимаешь, да? — молчание в ответ. — Ханами?.. — брошенный в его лицо взгляд вытягивает горькое:  — Черт, мне не стоило вообще все это начинать. Прости.  Распластавшаяся на полу девушка, разом потерявшая все силы, тянет раскинутые руки в стороны и смотрит вверх. Ищет глазами потолок, который мозг хочет принять за точку опоры, как в сказке с искаженным пространством и перепутанными сторонами, но так и не находит его: Юу закрывает обзор собой, нависнув над безвольным телом. Она некстати начинает злиться. На него, на Санзу, на «Окулиста», большего всего — на себя. Чтобы случайно не выплеснуть злобу на невиновного коллегу, глушит в себе недовольство парой безмолвных выдохов и только затем выдает рассеянное: — Ты прав, — имея в виду совсем не то, что думает Такеши. Тот стискивает челюсть и вытягивает ладонь вперед, предлагая подняться. Примиряющий жест заставляет вспомнить, где они находятся, и Ханами наконец приходит в себя: тянет натужную улыбку, цепляется за подставленную руку и живо встает, бросая не в меру бойкое: — Признаю, ты меня сделал, — видит, как приободряется Юу, — но это только первый раунд. У нас их три. Погнали. Последнее слово тонет в протяжном вое коллеги. Оборвавшийся разговор оба решают не возобновлять. Упавшее на ринг безмолвие накрывает скачущих на нем бойцов невидимым куполом, защищая их от неозвученных вопросов и, что еще более страшно, — ответов на них. Когда Ханами победоносно вскидывает кулак вверх, а дважды опрокинутый противник издает протяжный стон, спарринг решают остановить. Взмокшая парочка идет к раздевалкам, условившись встретиться на выходе.  — Так, значит, едешь к племянницам? — уточняет подошедшая Ханами, отворачиваясь в сторону от порывов поднявшегося к вечеру морозного ветра. Поднимает голову наверх и всматривается в потемневшее небо, на котором совсем нет облаков. Ее передергивает — не от холода, а от мысли: такое же небо было в тот день, когда умер наставник. — Передавай привет. Давно их не видела. — Обязательно. Только сначала до них еще добраться нужно. Сама же знаешь, дорога туда никакущая, — сетует рядом стоящий парень, попутно вытягивая из кармана спортивной сумки телефон. — Думаю, все-таки потрачусь на такси. А ты домой? — Ага, домой, — устало выдыхает девушка. Изрядно измотанная после внепланового боя и надрывов души, полученных во время непредвиденного разговора с Юу, она грезит погрузиться в объятия теплого одеяла и мягкой подушки. Почти бессонная ночь тоже дает о себе знать. Хочется забыться во сне, но, как назло, в голову лезут воспоминания о наставнике, а значит, сегодня вряд ли придется спать спокойно. Обычно после подобных мыслей, навязчиво посещающих голову в течение дня, ночью вновь снятся кошмары. Впрочем, мизерная надежда, что в этот раз они обойдут бедовую голову стороной, все-таки есть. Вслух вырывается: — Может, даже получится выспаться. — Да, нам бы всем не помешало… Вот же черт! Они бы еще с другого края города машину прислали. За это я такси и ненавижу, — бурчит Такеши, и его притихшей спутнице ничего не остается, кроме как слушать поток чужих недовольств. — Ну серьезно. Этих таксистов постоянно приходится ждать. Но это еще ничего. Обиднее всего, когда ждешь-ждешь, а машина все не едет. И вот только зажигаешь сигарету, чтобы хоть как-то скрасить миг ожидания, а такси вдруг появляется из ниоткуда. Прикинь, какая несправедливость: и покурить не дали, и простоял на холоде, считай, просто так. Ханами кивает, на ощупь проверяя карманы — пачка ожидаемо не с ней. Жаль. Хоть из них двоих машину ждет не она, но сигарета ей бы сейчас не помешала. С ней в руке стоять за компанию с Такеши было бы еще приятнее.  Сигарета, ждать, компания… — Зябко так стало. Похоже, скоро снег выпадет, — продолжают говорить под боком. — Интересно, а… — Что ты сказал? — неожиданно откликается девушка. Ее лицо нахмурено, а отчетливо проявившаяся складка у бровей сигнализирует Юу о тяжелых думах, умещающихся в черепной коробке озадаченной коллеги.  Парень засматривается на нее, вмиг ставшую собранной, и тянет не сразу: — Снег скоро выпадет, наверное. — Нет-нет! Другое, — допытываются до него, вперив в глаза ошарашенный взгляд прозревшего пророка. Лихорадочная резвость собеседницы пугает. — Сигарета! Ты говорил про ожидание! Все еще не понимая, что случилось, он роняет наугад: — Такси приходится ждать долго… И попадает в цель. — Да! Точно! Такси, — выплевывает Ханами со смешком и хлопает себя по лбу. — Ну конечно же! Такси! Все это время мы просто искали не там, — она бросается в сторону и успевает отбежать на приличное расстояние, прежде чем вернуться и со смесью испуга и судорожной горячности сказать: — Мне нужно идти. Это срочно, Такеши, очень срочно. Прости, пожалуйста. Я потом все объясню. Сейчас я пойду, ладно? — и не успев получить никакого осмысленного ответа, снова убегает прочь от пребывающего в шоке парня. Он продолжает стоять на крыльце с открытым ртом, провожая взглядом удаляющуюся от участка девушку. Та бежит так, будто чувствует за собой погоню. Бесцельно несется вперед, на ходу врезаясь в двух случайно попавшихся на дороге людей — им не посчастливилось пойти ей навстречу и преградить путь. Увидев узкий проулок, Ханами ступает в его темень, буквально вбивая себя в стену. Найдя точку опоры, пытается отдышаться и трясущимися руками тянется к телефону — роняет его, подбирает, находит в контактах незаписанный номер и без колебаний нажимает на кнопку вызова. Ей долго не отвечают. Она набирает вновь. Первый раз — сброс, во второй раз в трубку гаркает знакомый голос: — Да какого черта тебе надо? Знаешь, сейчас не лучшее время для еще одного трупа. — Такси!.. — только и хватает сил выплюнуть в ответ. Гнетущее молчание подстегивает сформулировать более подробные, но не менее путанные объяснения: — Мы искали не там. Мы отталкивались от конечных точек пребывания жертв: больница, паб… Но что, если это все неважно? Если дело вовсе не в них? Вспомни: когда Шион вышел из паба, он закурил, но тут же выкинул сигарету, как только увидел что-то на дороге. Как будто бы дождался чего-то. И наставник тоже. Он вышел на улицу и начал оглядываться. Подумай, Санзу! Их убили в пути. Они оба сели в… — Такси, — заключают на том конце трубки. Больше не звучит ни слова. Партнер молчит, пока Ханами шумно дышит и стискивает телефон деревянными пальцами. Ими, кажется, управляет вышедший из строя нерв, поскольку попытка разжать фаланги заканчивается неудачей — сигнал где-то теряется и не находит отклика в уже немеющей кисти. Она ждет, не понимает, чего именно ждет, но предвкушение терзает все тело. Для успокоения приходится закрыть глаза, которые, впрочем, тут же распахиваются, стоит ей вновь услышать чужой голос: — Нужны камеры на въезд и на выезд с улицы. Проверим каждую машину, — на фоне слов Санзу раздается скрежет металла, из-за чего тот отвлекается и ругательством затыкает кого-то рядом с собой. Только потом договаривает: — Этим займутся мои люди. Сегодня же. Курой чувствует, как по телу расползается тепло, источник которого смутно определяется в груди, будто там, глубоко внутри, секундой ранее лопнул шар с тянущим душу предчувствием. Пальцы мякнут, разжимая телефон — тот, многострадальный, едва не падает вниз, повторяя ранний виток своей незавидной судьбы. К счастью, в этот раз поймать его удается до фатального удара с асфальтом. Не проверяя, идет ли все еще вызов, девушка спрашивает: — Что требуется от меня?  В ответ раздается смешок, а после: — Пока ничего. Свяжусь с тобой позже, как только появится новая инфа, — звонок сбрасывают.  Ханами не сразу отнимает телефон от уха — так и стоит, прижимаясь к стене и слушая мерные гудки. Когда сквозь легкую куртку лопатки начинают отчетливо холодеть, приходится наконец отойти от здания и спрятать мобильник в карман. Покинув проулок, она наугад идет в сторону ближайшей остановки, доходит до нее, все еще пребывая умом не в реальности, но, осознав, куда попала, разворачивается — решает отправиться в сторону дома пешком. Разум пухнет от переизбытка мыслей, чувств и захлестнувших эмоций разного спектра. Из-за наслаивающихся друг на друга множественных смыслов удержаться в настоящем мире не получается — ощущения пьянят похлеще коктейля, выпитого сдуру в дерьмовом баре в 15 лет. Она не помнит, как доходит до дома; не помнит, как раздевается, как принимает душ, готовит себе еду. Все происходит на автомате, будто бы и не с ней вовсе, словно она все еще там, у стены — стоит, прижимаясь к ледяной поверхности, и со всей силы стискивает мобильник. Гудков нет, вместо них различима лишь тишина. На том конце провода никого, убеждает себя Ханами, но отчего-то не меняет положение рук: она все еще вжимает телефон в ухо. Вслушивается, едва дыша, и наконец, вознагражденная, различает трескучее: — Ми, кроха, если ляжешь сегодня пораньше, завтра с утра, так уж и быть, поедем купаться.  Голос — намного более хриплый, чем у наставника — ей определенно знаком, но она не слышала его так давно, что теперь он кажется совсем новым. Его владелец хохочет, а после продолжает говорить бодро, с лихим свистом и характерным сельским диалектом. В перемешку с предложениями он роняет в трубку вопросы, на которые Ханами ответить не может: мешают ком в горле и онемевший во рту язык. Ее трясет как от холода, но какое ей дело до этого, когда здесь такое — отец снова говорит, будто бы никакого инсульта не было; будто бы она еще ребенок, который в очередной раз не хочет засыпать в положенное время. Родитель бормочет в трубку, а Ханами чудится, что он стоит у нее за спиной и говорит ей прямо в ухо. Ему хочется многое рассказать, но из груди вырывается лишь протяжный всхлип. Отец на него никак не реагирует. Он все говорит и говорит. Изначально осмысленные словесные конструкции превращаются в бессвязный набор звуков, и даже так Ханами радуется: слышать его голос — это уже высшая степень счастья. Она не оставляет попыток сказать ему, как сильно она скучает и как ее любовь сильна, но с каждой новой попыткой лишь злится сильнее: все они терпят крушение. Всхлипы удается сменить на надрывное мычание, которое тоже никак не помогает исполнить задуманное.  Когда она собирается с силами и все же выжимает из себя одно единственное слово, ликование простреливает голову, а голос в трубке разом меркнет. Появившийся перед глазами лик отца тоже исчезает — тухнет, как отгоревшая спичка, дым от которой раздражает обонятельные рецепторы, заставляя хлюпать носом и спустя мгновение по-детски разреветься в уже мокрую от слез подушку.  Проснувшаяся в ночи Ханами беспомощно повторяет в пустоту комнаты сорвавшийся ранее зов: — Папа!.. Никто не откликается — темные стены ожидаемо хранят молчание, впитывая в себя плачь их добровольного узника.