Часть 17

Санзу злится. Курит вторую, за ней третью, злится больше и, выходя из машины, выбрасывает окурок под ноги, едва не попадая в собственный ботинок. Под свистящий сквозь зубы мат входит в бордель через черный ход и сразу поднимается на третий. С Лин они условились встретиться в ее гримерке. Он был в этой комнатушке с обитой бархатом стенами всего раз или два — помещение насквозь пропитано сладковатыми духами, от которых в минуты экстаза становится дурно и он задыхается, угрожающе рыча в висок чертовке, что стоит ей еще раз надушиться перед встречей с ним, он задушит ее прежде, чем она скинет с себя халат. По ощущением он не был у нее вечность, и он бы хотел не видеть эту заносчивую суку столько же, если бы не дикое, плохо контролируемое, почти что пацанское желание выплеснуть скопившееся внутри напряжение. Откуда оно взялось, он не имеет ни малейшего понятия, но чертов стажер, к которой он мысленно возвращается далеко не раз, тут совершенно точно ни при чем. — Ты какой-то напряженный. Хочешь об этом поговорить? — журчит на ухо слегка прокуренный женский голос.  — Хорош болтать, займись лучше делом, — выходит злобно. Лин, какого-то хрена нацепившая черный парик, бесит одним свои видом, потому что забыться не выходит, потому что умелые движения сотрудницы борделя приносят не удовлетворение, а разочарование; потому что перед ним не та — волосы такие же, да, но глаза нет, губы тоже не те, как и лицо, и вообще вся она нихуя не та. Это злит больше, чем он того хочет. Он снова вспоминает Курой и едва не давится желанием набрать ее номер. Для чего? Услышать ее голос? Что за сентиментальная хрень! Но когда мобильник на столе неожиданно начинает вибрировать, парень подрывается к нему так скоро, что Лин летит с дивана, возмущенная резкой переменой мест. На секунду удается поверить, что звонит стажер. Секунда проходит быстро и разбивается об экран гаджета — на нем мелькает имя предводителя разыскной группы. — Босс, Орочи Манабу у нас. Его цепанули наши на подходе к Йокогаме. Только это… Странный он.  — В смысле? — на автомате спрашивает Санзу, наспех одеваясь. — То ли косит под дурачка, то ли реально такой. Пришлось приложить разок — не помогло. Все болтает себе под нос что-то. Разобрать не смог. — Оставь. Везите его в ангар на севере. Я подъеду, — говорит парень уже в дверях. Смазанным жестом он машет Лин, прощаясь, а та в ответ, кажется, посылает его пальцем. Ее реакции его не заботят. Мелкая сошка, помимо своего основного рода деятельности подрабатывающая информатором «Бонтена», иногда пытается храбриться, но стоит ему надавить, и она посыпется в соплях, слезах и извинениях. Вполне возможно, подобного поведения стоит ожидать и от «Окулиста». Впрочем, его изученное досье говорит об обратном. Санзу кидает взгляд на заднее сиденье авто — папка на месте. Выезжая на главную дорогу, он ухмыляется и набирает Курой. Гудки. Набирает еще раз — все еще гудки. Трубку не берут. Он оставляет сообщение, что скоро будет, и направляется к ее дому, уверенный, что она там. Когда подходит к знакомой двери, набирает еще раз, наконец слыша ответ: — Санзу? Прости, я только сейчас увидела пропущенные. Что слу-… — Дверь открой. Действие выполняется с задержкой. Девушка удивленно осматривает гостя, неожиданно появившегося на пороге дома. Она зовет его внутрь, попутно приглаживая влажные волосы — вероятно, только что вышла из душа. Он видит, как с пары прядей капают крупные капли прямо на футболку, тоже влажную, надетую впопыхах на голое тело; скользит взглядом по коротким домашним шортам, шумно сглатывает, ощущая себя голодным волком — его ведет так, что приходится опереться о косяк. Курой замечает заминку и естественно подскакивает ближе. Кажется, даже что-то спрашивает или уточняет — он игнорирует, впиваясь острым взором в ее лицо. Она выглядит свежей, отдохнувшей, гораздо более сносной, чем в прошлые встречи, а еще он с удивлением замечает темную точку на шее возле уха. Родинка? Не заботясь о последствиях, тянет руку и отводит волосы в сторону, открывая себе лучший обзор на заинтересовавшую его часть. Было бы намного проще, если бы она дернулась, возмутилась, испугалась, стукнула руку, завалила бы его в конце концов, как в их прежние встречи; но она терпеливо стоит и молчит, позволяя. Его ошпаривает: позволяя. Он мимолетно проводит пальцем вверх, касается щеки и наблюдает, проверяя реакцию: выхватывает на обычно бледном лице слабо выступающий румянец. Курой, разом затихшая, уводит взгляд вниз, впиваясь им в невидимую точку на груди парня. Она смотрит, внимательно смотрит, но не на партнера, а куда-то сквозь. Ему это не нравится. — У меня есть хорошая новость, — тянет зазывающий голос. Девушка все еще стоит не шелохнувшись. Санзу наклоняется ближе: — Как думаешь, сможешь ее заслужить? — говорит и тут же ловит ее, отшатывающуюся, за руку. Этого стоило ожидать. Он недовольно цыкает, раздражаясь результатом собственной оплошности. — Да погоди ты. Эй! Постой, — звучит уже не как приказ, а как просьба. Отчаявшись, он выдает: — Посмотри на меня, Ханами. И попадает в цель.  Имя звучит выстрелом, на звук которого девушка вскидывается, не веря в услышанное. Реальность наслаивается на некогда виденный сон, смешивается с ним, путая Курой. Она, еще не осознавая собственных решений, всем телом тянется вперед и вверх, навстречу; ошпаривается чужими губами, языком, пробует его, изучает, определенно хочет больше, но отступает, шумно выдыхая. Ошалевшая и забывшая, как дышать размеренно, глядит в воды бушующих морей напротив, видит отражение довольства и желания. О, сколько желания в этих глазах! Она вновь кидается вперед, попутно тянет лацкан пиджака на себя, заставляя партнера склониться, и вновь целует; целует с напором и силой, будто в последний раз перед помпеями своей жизни. Первое время Санзу позволяет вести и безропотно прижимать его к стенке — верхняя одежда летит в угол, подальше от разгоряченного тела. Но затем он, жадный до действия, берет все в свои руки: теснит хрупкую фигурку вперед — Ханами, пошатнувшись, заваливается на край комода; на нем что-то звякает, отвлекая обоих. Нет, ничто не должно отвлекать. Размашистым жестом Санзу скидывает все в сторону и помогает девушке занять возвышающую поверхность. Пусть так, да. Идеально. Проскользнув пальцами под шорты, жадно ловит губами стон. Горячо, пиздецки горячо. Они оба раскаленные до предела, и он это чувствует. Еще чуть-чуть и будут лететь искры. Поджечь бы все к херам, пусть горит и плевать на все риски. Незащищенный секс — последнее, что его сейчас заботит. И ее, похоже, тоже. Он смеется, она улыбается. Ему все нравится. Вот сейчас все нравится: и то, как она хаотично проводит пальцами по спине, и то, как жмется к нему, льнет губами, и то, как отзывается всем телом на резковатые толчки. Это почти состязание, где нет выигравших и проигравших, где есть только двое — безумно цепляющиеся друг за друга, потерянные и обретенные обитатели маленького дома, за стенами которого живет своей жизнью огромный противоречивый мир. Это просто секс, думает Санзу, когда удается отдышаться и почувствовать что-либо кроме импульсов собственного тела. Секс ничего не меняет и ни к чему не обязывает. Они оба — взрослые люди. И оба должны это понимать. Не будет ее, будет другая — подумаешь; не факт, что он вообще захочет повторить.  Ловит взглядом карамельные глаза, подернутые пеленой еще не рассеявшегося блаженства. Задерживается на них, тонет в них. Если только раз. Утыкается упрямым лбом в ее горячий висок, стирая челкой влагу. Размазывает по щеке последний поцелуй. А может, два… Цепляет носом ухо и шепчет с хрипотцой: – Собирайся, едем, — добавляет мимолетом: — Ты нужна мне, — и понимает, что не врет.