Часть 18

Весь путь до машины проходит в молчании. Курой не спрашивает, куда они едут — это ни к чему; она понимает подспудно, что менее чем через час перед ней предстанет ее главный враг — «Окулист». Человек, которого она качала в колыбели непонимания и ненависти с момента смерти наставника. Убийце Йоширо Сато никогда не найдется прощения в ее сердце, какими бы ни были его мотивы, но узнать их все-таки хочется. Хочется отхлестать его стопкой вопросов во главе с ярым «за что?», которое бурлит в ней с той самой ночи, когда она проглатывала вперемешку со слезами отчаяние и горечь невосполнимой утраты. Ожидание предстоящей встречи вкупе с воспоминаниями о точке отсчета личных бед заставляют гранит внутри наливаться тяжестью — он отражается снаружи предельной концентрацией ума и напряжением всех мышц. Санзу замечает максимальную собранность девушки и думает, что с этим можно работать. Отвлекаясь от дороги, он быстро тянется к заднему сиденью, а после кидает на колени Курой безликую папку со множеством вкладышей внутри. Говорит лишь: — Советую изучить, — и вновь переключает внимание на дорогу. — Досье Орочи Манабу? — вопрос чисто риторический, вырвавшийся из уст, скорее, от удивления, а не от желания узнать ответ. Курой листает страницы, жадно проглатывая написанное. Отмечает для себя тезисно: «хирург»,  «холост», «военная кампания», «джунгли», «плен», «отставка» — и несколько раз переводит взгляд на маленькое фото в углу. С типичного снимка для документов на нее смотрит короткостриженный мужчина, с самоуверенным, твердым взглядом; нахмуренный и суровый на вид. Он выглядит неплохо, но от его портрета Курой начинает мутить. Не спрашивая разрешения, она открывает окно.  Слышит сбоку: — Глянь отзывы сослуживцев на последней странице. Этот Манабу в плену у туземцев провел несколько месяцев. Похоже, там и двинулся вкрай. После спасения отдалился от всех в лагере, начал собирать сведения про шаманские бредни. Судя по рассказам, кому-то из своих кровь хотел пустить, вот его быстренько и убрали оттуда. — Оккультизм? — выдыхает Ханами. — Серьезно? Убивать из-за «шаманских бредней»… — В мире убивают и за более бессмысленные вещи, — пожимает плечами партнер и, помедлив, добавляет: — Вот только в отличие от остальных таким, как он, суд не страшен. Признают психом — избежит тюрьмы. Будет хлебать халявную похлебку в лечебнице и телек смотреть по расписанию. Ммм, сказка! — Прекрати. — Ты прекрасно знаешь, что я прав, — настаивает парень. — Если он не туп, то в суде провернет все так, чтобы выйти невменяемым. Если туп, то его и без лишней игры признают психом. Что тогда будешь делать со своим обостренным чувством справедливости? — Хватит! — злится Курой. И Санзу, бросив на нее пытливый взгляд, действительно смолкает. Он видит: зерно посеяно. Девушка сейчас — струна, которая с каждой минутой приближения к цели натягивается сильнее и сильнее. Такими струнами он управлять умеет. Он уже признал: она нужна ему даже такая, но нужна не в участке, нет — он хочет ее в «Бонтене» и знает, как все устроить.  Нужно лишь вовремя подтолкнуть.  На месте пусто — машин нет, парень ранее отпустил своих «погулять», чтобы лишние глаза не тревожили и без того встревоженного партнера. Дверь в ангар закрыта, лишних звуков нет, но Ханами, вылезшая из ниссана следом, все равно останавливается и вслушивается, прежде чем подойти ближе к заветной двери. Санзу зовет ее. Она оборачивается на оклик и видит, как он снимает пиджак, а после подходит ближе и накидывает ей на плечи. Девушка приподнимает брови в немом вопросе, ловит в ответ краткое: — Поймешь. Пиджак ей определенно не по размеру, но он теплый и пахнет знакомым одеколоном. Она, приободрившись, улыбается и говорит: — Спасибо, Санзу. Слышит в меру громкое: — Санзу то, Санзу се… Вот же заладила. Для тебя — Харучие. Отреагировать на близость никак не успевает: парень резво толкает дверь и входит внутрь. Ханами ступает следом, тут же кутаясь в милостиво одолженный элемент гардероба — в первые секунды пребывания в помещении ее обдает холодом так, будто она разом очутилась в Арктике. Кондиционеры здесь работают на ура, успевает пробежать у нее в голове, прежде чем она видит силуэт мужчины впереди и забывает обо всем окружающем мире. Орочи Манабу связан на стуле; его рот закрыт, как и глаза. Заложник не пытается освободиться и вообще не подает признаков жизни, но, судя по напряженной позе, он находится в сознании. Харучие смело подходит к нему, ударяет ботинком по голени, а после дергает за завязку у рта, проговаривая:  — Просыпаемся! Разговор назрел. — Разговор? — звучит елейный голос. Не таким его себе представляла Курой. — Отчего же и не поговорить? Давайте, я совсем не против. Санзу хмыкает:  — Еще бы ты был против. Предлагаю пройти мимо стадии отрицания. Всем уже понятно, кто тут виновен. Вот скажи мне, чем тебя так зацепил Мадараме Шион? Покромсал его ты, а мне разгребать это дерьмо. «Окулист» смеется и, похоже, чувствует себя даже более расслаблено, чем Курой, несмотря на торнадо из веревок и скотча, которым обмотано его тело; несмотря на все еще завязанные глаза и в целом очевидно менее выгодное положение среди всех людей, находящихся сейчас в одном адски холодном пространстве. Как в преисподней, только наоборот. Какого черта она здесь? Что она здесь забыла? Едва ли изредка пронзающие мозг разумные мысли смогут сбить с толку наведенную систему — та заточена, та взведена; все остальное — шум, все остальное нужно заглушить. Девушка выдыхает ртом и замечает облачко пара, прям как у живой. Она жива? — Шион, да. Я узнал его имя из газет, но уже после. В ту ночь он не представился. У него были такие грустные глаза. Вот я и решил помочь.  — Помочь? — уточняет Санзу.  — Ах, — вздыхает досадно «Окулист», — вы все равно не поймете. Никто не понимает, я пытался.  — Не юли, говори прямо.  — Через его глаза на меня смотрела измотанная душа. Я сделал ее свободной — она перестала страдать. Я сделал все правильно, как меня учили жрецы Глаза великого духа. Они говорили на своем языке, но я все понял. Потом все понял.  Санзу молчит, а после разочарованно выдает: — Да ты просто чокнутый. — Я уже слышал это, когда вернулся просветленным. Все думали, что я в плену, но я учился. Учился у жрецов племени. О, они знают больше, чем мы; чем все мы! Жаль только, что Шион кричал. Снотворное не подействовало так, как надо, пришлось ему помочь замолчать. С первым было лучше. Ханами пронзает. Она в мгновение ока подходит ближе, вздымая ворох пыли пред собой и позади себя. Санзу чувствует, как скрипит на зубах гранитная крошка, которая валится из-под ног девушки. Отходит, сплевывает в угол, наблюдает в стороне.  — Йоширо Сато. Почему он? — громкие слова отскакивают от металлических стен. Она дергает за повязку на лице мужчины — тот снова может видеть. Правда, не сразу: сначала долго моргает, привыкая к освещению. — Ты знал, что он из полиции? Что он сделал тебе такого, за что ты его убил? «Окулист» улыбается и говорит мягко-мягко, как ребенку: — Не бойся, девочка, он жив. Теперь он смотрит на мир моими глазами. Ведь я уважил его. — Что ты сделал? — шепчет Ханами, уверенная, что ответ ей не понравится. — Как что? Я съел его глаза. Мерзость. Первым желанием было от нее отшатнуться, вторым — прихлопнуть ее источник. Курой насилу справляется с отвращением и ударяет костяшкой по лицу. Попадает в переносицу, думает: слабо. Под свист в углу замахивается вновь. Видит, как враг улыбается и едва не смеется, пытаясь сплюнуть кровь. Он чувствует боль? Он хоть что-то чувствует?  — Твои глаза полны печали, девочка. Я могу тебе помочь, — ворочает он языком. Курой ударяет вновь.  — Он спас так много людей! — кричит она, не справляясь. — И мог бы спасти куда больше, если бы какой-то псих не решил поиграть в бога! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, кого ты убил?! — Тебе не о чем волноваться: я сделал все по правилам, — слышит в ответ. — Ублюдок! — выплевывает девушка и бьет его вновь и вновь. Стоп-сигнал дает сбой или вовсе перестает существовать, снесенный ураганом злобы. Циркачка, с которой некогда сравнил ее начальник, действует под гнетом импульсивных комков собственной правды — та горчит примесью дикой обиды, стирающей собой любые опасения и о канате, и о пропасти под ним. — Ты будешь гнить в тюрьме! Я обещаю! — Тюрьма? — бормочет полуживой человек. — А кормить там будут? — неосторожной фразой он выносит себе приговор. Разъяренная Курой отскакивает от заложника, невидящим взглядом шарит по пространству вблизи: пытается найти биту, балку или что угодно другое, способное усилить карающие удары. Вздрагивает от легкого толчка в левое плечо, оборачивается — видит пистолет и берет его, не думая, с чужой руки. Стреляет раз, считает: два и три, — а после не считает, но продолжает нажимать на спуск. Дышит загнанным зверем, жмурит глаза, продолжает видеть в бреду гнусную улыбку на чужом лице. Открывает глаза — лица нет; все, что выше челюсти — сплошное кровавое месиво. Она снова жмет на спусковой крючок, но больше не слышит выстрелов. Ей кажется, что она оглохла, а лучше бы ослепла, потому что руки, судорожно сжимающие беретту, в крови: в своей — костяшки сбиты; в чужой.  Убийца умер, да здравствует убийца! Звучат хлопки? Откуда? — Всадила всю обойму, — подходит ближе дьявол. Девушка вскидывает ствол, кричит:  — Не подходи! — и направляет в Санзу. Ханами трясет, ей холодно в груди.  Крик не останавливает Харучие: он размеренно шагает вперед, бросая пару безынтересных взглядов на свежий труп. Он видел их не раз. Картина скучная и сулящая сверхурочную работу чистильщикам — им не привыкать. Встает вплотную грудью к дулу и говорит насмешливо: — Ну, стреляй, — хочет чувствовать удовлетворение от выполненного плана, но вид испуганного, сломанного, забитого стажера, пребывающего на грани сумасшествия, мажет все впечатление и заставляет его впервые усомниться в правильности принятого решения. Он сделал просчет в выбранном пути. Но где именно? А был ли выбранный путь правильный? Злится на себя от неприятных мыслей и гаркает уже без тени насмешки: — Стреляй же!  Слышит лепет:  — Харучие, я… Там человек. Был, — и ловит в заботливо подставленные руки предмет убийства. Рукоятка красная — в крови. — Я, кажется, того… — Выйди подыши. Я все улажу. Подожди меня, — говорит отчетливо и сухо. Так звучат команды. Как «фас» или «апорт». Видит поиски смысла в глазах напротив, вздыхает, подходит ближе, жмет чужую голову к губам — в висок. Ханами чудится: насквозь, когда он говорит: — Ты умница. Все будет хорошо.  Не верит, но смиренно кивает перед тем, кто управляет тут. Ее качает по дуге, когда она обходит свою жертву. Ей боязно глядеть, ей тошно, мутит, но труп игнорировать не получается — Курой кажется, что сидящий смотрит на нее, жаждет получить ее последний взгляд. Озирается — и зря; ее едва не выворачивает наизнанку от увиденного: жуткая картина определенно будет сниться ей в кошмарах не раз, не два — с десяток, больше раз. Глаза застилает спасительная пелена, закрывая обзор и делая девушку едва ли не слепцом. Все становится мутным, шатающимся: пол, стены, потолок, весь мир, она сама. Ханами не может разобрать, куда идти, где выход — пытается убрать завесу, трет глаза и чует кровь от рук. Сгибается, плечом находит стену или угол и начинает плакать жалобно, навзрыд.  Санзу стоит с мобильником в руке — подходящий контакт уже открыт: надо позвонить главе чистильщиков, пусть направит кого-то посвободнее. Все привычно. Стандартная ситуация требует стандартных решений и стандартных эмоций. Но он задерживает палец над контактом, медлит, запрокидывает голову наверх и слушает, как эхо распространяет по обширному пространству ангара гулкий плач. Сколько воя, слез и мольб выслушивали эти стены и будут слушать дальше, пока жив «Бонтен»? Он сам причина многих этих слез, кто будет плакать за него, когда придет черед? Она? Тащить ее туда? А сможешь уберечь? Мысль пролетает пулей, и хочется смеяться: себя не смог, и Сенджу — никого. Плач замолкает. Харучие в норму не приходит, но нажимает вызов. Он понимает: есть дела и нужно их решать. Ханами выходит на свет и щурится: на улице солнечно, на улице цветет жизнь. Она думает сбежать обратно, не веря, что подходит к такой простой, живописной картине мира, но, обессилев, роняет больное тело на ступеньки, вниз. Трогает каменную плиту под рукой — по сравнению с холодом внутри она кажется теплой, даже обжигающе горячей, нагретой солнечными лучами. Она долго слушает одну лишь тишину и ветер, пока сзади не доносятся шаги. Санзу выходит из ангара, закуривает и сначала стоит и молчит, а потом садится рядом и все еще молчит. — По-хорошему я должна заявиться в участок с повинной, — начинает Ханами и не узнает свой голос. Он звучит чуть грубее и на удивление сильнее, чем раньше. — Я был о тебе лучшего мнения, — с усмешкой говорит Харучие, делает затяжку, а после неожиданно выдает: — Идем в «Бонтен». Секундное замешательство сменяется кратким: — Шутишь? — Ничуть. Будешь моим протеже. Устрою все так, что с другими контачить не придется. Твоих в отделе припугнем, остальным будет до лампочки. Вот увидишь. — Почему? — роняет девушка невпопад. Молчание.  — Понятие не имею, Курой. — Ханами, — машинально поправляет та. Парень кивает и ей, и самому себе: — Может, поэтому, — спустя мгновение тянет вперед пальцы с сигаретой, предлагая. — У меня руки грязные, — доносится очевидный ответ. Пальцы не исчезают. Окурок в них делает лихой зигзаг — Курой прикуривает с чужой руки. Они сидят плечом к плечу и делят сигарету напополам и многое другое тоже делят вместе, о части из этого зная, о другой — даже не догадываясь. Девушка смотрит на свои ладони, местами красные, и говорит: — Это дерьмовое чувство... Оно пройдет? — Нет, — звучит честный ответ, как приговор, который не находит удивления. — Лишь отчасти. Со временем ощущения притупляются. — Не верю, что такое может нравиться. Почему ты еще там? Смешок выходит надсадный — Санзу сам ему не верит, но он не врет, когда затем произносит: — «Бонтен» — не рядовая контора со свободным входом и выходом. Не будет нас, придут другие. Не факт, что хуже, но точно не лучше. Мы взяли под контроль все то дерьмо, с которым остальные не справляются, не могут или не хотят иметь дело. И с предателями у нас разговор короткий. Буквально: бах — и нет тебя. — Скольких убил ты? Скольких убили по твоему приказу? — спрашивает Ханами. Она больше не боится получать ответы на заданные вопросы, она вообще больше не боится; будто страх раскололся, атрофировался, отпал как нечто до абсурда ненужное вместе с тем, что было после похоронено в преисподней за спиной.  Партнер молчит, докуривает, топит сожженный окурок в землю. Следом тянет не спеша: — Полагаю, больше, чем ты думаешь. Получает простой кивок и откровение за собственную честность: — «Бонтен» — не место для меня. Мы оба это знаем, — слышит: — И ты оттуда уходи.  Выдает обреченно то, что говорил не единожды себе: — Быстрее «Бонтен» падет, чем я из него уйду.  Стажер не спорит; перекатывает фразу на языке, разбирает по слогам, препарируя на части. Запоминает ее и вгоняет прямой смысл клином в подкорку, чтобы не забыть и дальше с ним идти, держа как знамя. Она думает: «Бонтен» должен пасть — вот панацея и как, оказывается, все просто, — еще не знает, сколько проблем в будущем ей принесет эта мысль. Будущее вообще пока не значится ни на одной из точек координат. Ханами лишь подспудно понимает, что уже не сцеплена бременем прошлого: Йоширо Сато может спать спокойно в своей могиле, его кошмары она смиренно перенимает себе, слабо удивляясь: они ей впору. И понимает, что вопреки всему случившемуся настоящее все еще продолжает существовать и для нее, и — переводит взгляд на Харучие — для него; и как-то ведь живут. Она смотрит на Санзу другими глазами, потому что осознает, что он один на этом свете поймет ее теперь простым «глаза в глаза». Тут не нужны слова, физический контакт вообще не нужен — ничего из стеснения плотского естества; их связывает нечто большее и глубокое. Должно быть, эта связь зовется любовью. Наверное, кто-то действительно ее так назовет. Партнер встает. Ханами проводит взглядом, как он уходит к машине, копается не с водительского сиденья, с другого бока — вероятно, в бардачке. Выуживает оттуда что-то — Курой не видно, задерживается на несколько секунд, а после возвращается с двумя бутылками воды стандартной поллитровки. Ставит сбоку, идет уверенно в ангар. Оттуда веет холодом и смертью. Выходит быстро невредимый — он вхож туда, где варятся все черти; что будет с ним на миг в аду? — с ведром. Оно быстро оказывается в ногах перед девушкой. Санзу присаживается на корточки, берет чужие ладони, закатывая выше рукава мешающего пиджака, и льет неспешно воду, стирая грязь и кровь. Он делает все молча. Жижа плещется по металлическим стенкам и звонко звенит струей весеннего ручья. Ханами слушает, смотрит, позволяет себе забыться: якобы ей просто гладят кисти и больше ничего. Окидывает взглядом сосредоточенное и такое красивое лицо.  — Чего? — спрашивает Харучие, не поднимая глаз. Девушка не таится и честно говорит:  — Любуюсь, — а следом: — Кто смывал кровь с твоих рук? — ловит недоуменный взор. Парень на секунду мешкает, но после продолжает лить воду. — Ты задаешь странные вопросы, — звучит спустя задержку.  — Какой день, такие и вопросы. Молчание. — Никто. Действительно. Могла не задавать вопрос. Зачем слова, когда слова — ничто. Ханами тянется вперед, целует в угол шрама, кромку рта и ощущает что-то — так проживают дежавю; глядит в моря перед собой и в волны в них — она сама волна; и так легко в груди, как будто бы не с ней все это происходит. Будь поцелуй клеймом, они бы оба ходили в жгучих свежих метках — абрис у рта, щек, глаз, скул, лба. Так думает Курой. Санзу не против. Осмотрев работу, он говорит на выдохе: — Поехали. — Куда теперь?  Усмешка, а вслед за ней: — Отвезу тебя домой. Вряд ли ты отсюда доберешься на попутках. Ханами кивает и послушно встает, ведомая чужой ладонью. У машины хочет обернуться на свой личный ад и оглядеть в последний раз ангар, но встречает сопротивление: плечо насильно заворачивают в сторону, не позволяя медлить. Слышит рядом: — Не стоит. Проверь лучше телефон, тебе звонили. Гаджет, оставленный на сиденье, действительно показывает стопку пропущенных. В основном все вызовы от мамы, но также есть несколько от Хоши. Ханами вяло удивляется: обычно брат ей не звонит со своего. Пропущенных много, но девушка решает выйти на связь позже, полностью выключая телефон. Разговаривать с родственниками она сейчас не в силах. Стажер бережно снимает пиджак и, превозмогая острое желание вдохнуть напоследок запах, кладет вещь на заднее сиденье. Затем оборачивается на водителя, который умело выезжает с пустыря, смотрит на него с минуту, спрашивает: — Кто тебе оставил эти шрамы? — видит, как хмурится красивое лицо. Ему не нравится об этом говорить, но есть вопросы, ответы на которые она теперь имеет право знать.  Харучие неохотно тянет: — Тот, с кем я тебя знакомить не хочу. — На твоем месте я бы его убила первым, — небрежно кидает вслух Курой, не зная ничего, но метко попадая в цель. Санзу напрягается сильнее, стискивая руль. Ему бы огрызнуться, как псу, на чьего хозяина враждебно смотрят со стороны, но он молчит, проглатывая ком. Они просто защищают разное: она — его, а он? Пес думает. Ищет ответы весь путь, пока она молчит. У дома все же слышит: — Зайдешь?  Он медлит. Она все понимает. Догадывалась еще тогда, в чистилище, при поцелуях как в последний раз. Он говорит: — Ханами, держись подальше от всего, что связано с «Бонтеном». — И от тебя? — Особенно от меня. Если я получу приказ, я его исполню. Каким бы он ни был. Упрямая девчонка смотрит в глаза Харучие достаточно долго, чтобы он понял: в ней нет ни страха, ни обиды, ни укора. Только тотальное понимание, а еще неумеренная упертость, которая принесет обоим много проблем. Санзу это чует; нюх у цепного пса так же хорош, как слух. Ханами произносит:  — Зеленый чай будет ждать тебя на полке, — и замолкает, уходя. Он провожает взглядом, как она скрывается внутри двери знакомой малоэтажки. Долго не уезжает. Курит одну, вторую, начинает третью. Думает зайти, но пиликает мобильник — напоминание о завтрашнем собрании. Тушит недокуренную сигарету. Поворачивает ключ и уезжает прочь.