Глава 11

      Субботний вечер наступил с нервной медлительностью. Лиён перемерила всё в своём шкафу дважды, прежде чем остановилась на чём-то среднем между «я старалась» и «мне плевать». Узкие чёрные кожаные штаны, серый кашемировый свитер с широким вырезом, с которого постоянно сползала лямка чёрного бюстгальтера. Просто, но с намёком. Именно то, что нужно.       Юбин, завидев её сборы, лишь цокал языком. —Опять к своему профессору?—спросил он, не отрываясь от экрана, где он что-то чертил. —Не профессору. Просто к Минхо,—поправила она, нанося последние штрихи туши. —Ага, просто к Минхо, который читает тебе лекции и, судя по твоему виду в прошлый раз, неплохо их закрепляет на практике. Будь осторожна. —Я всегда осторожна. —Врёшь как дышишь—фыркнул брат, но в его тоне не было злости, только лёгкая тревога.       В семь ровно под окном притормозила не та шикарная спортивная машина, а скромный, немаркий хэтчбек. Из него вышел Минхо в тёмных джинсах, чёрной водолазке и кожаной куртке. Без очков. Он выглядел молодым, опасным и чертовски сексуальным. Лиён почувствовала, как живот сжался от желания.       Он не позвонил, просто выйдя из машины и прислонился к капоту, закурив. Взгляд его был прикован к её окну. Она наблюдала за ним минуту, наслаждаясь картиной, потом спустилась. —Скромная тачка—заметила она, подходя—Боишься привлекать внимание? —Сегодня–да—кивнул он, туша окурок—Чем незаметнее, тем лучше. Садись.       Он открыл ей дверь, и его рука на мгновение легла на её поясницу–твёрдо, властно, обозначая границы его территории. Мурашки побежали по спине.       Машина тронулась. В салоне пахло сигаретным дымом, его парфюмом и чем-то новым–напряжением другого рода. Не то, что было в университете. Более густое, более тёмное. —Куда?—спросила Лиён. —Увидишь.       Он повёз её не в центр, а на окраину, в район, где высокие жилые комплексы сменялись частными домами за высокими заборами. Наконец он свернул в ворота одного из таких домов–современный, минималистичный бетонный бокс с панорамными окнами. Дом был скрыт от посторонних глаз высокими стенами и хвойными деревьями. —Это что?—удивилась Лиён. —Моя… скажем так, мастерская—ответил он, выключая двигатель.—Иногда нужно место, где тебя никто не найдёт. Даже деканат.       Он провёл её внутрь. Интерьер поражал: открытое пространство, бетонные стены, деревянные балки, огромные окна во всю стену, открывающие вид на ночной город вдали. Всё было выдержано в оттенках серого, чёрного и натурального дерева. Строго, холодно, безупречно. Совсем не похоже на уютную квартиру в центре. —Архитектор в тебе всё же жив—констатировала Лиён, осматриваясь. —Иногда прорывается—он снял куртку и бросил её на длинный диван из тёмной кожи—Пить что-нибудь будешь? —Виски. Если есть. —Есть.       Он налил два бокала, протянул один ей. Пальцы коснулись, и между ними пробежала искра статического напряжения. Или чего-то другого. —За что пьём?—спросила она, делая глоток. Напиток был хорошим, дорогим, с дымным послевкусием. —За нарушение правил—сказал он, пристально глядя на неё поверх бокала—За эту ебучую, прекрасную невозможность держать руки при себе.       Он подошёл ближе. Она не отступила. —Ты помнишь наши условия для «здесь»?—спросил он тихо—Никаких стен. —Помню. —И ещё одно условие. Только на сегодня. Только здесь—его голос стал низким, властным. Тоном, которого она раньше не слышала—На несколько часов здесь нет преподавателя и студентки. Здесь есть я и ты. И я хочу снять с тебя контроль. Весь. Тот, что заставляет тебя строить из себя стерву. Тот, что заставляет думать. Хочу, чтобы ты перестала думать. Доверишься?       Сердце заколотилось где-то в горле. Не от страха. От предвкушения. От понимания, куда это ведёт. Она видела этот огонь в его глазах–тёмный, хищный, обещающий покорность и боль в одном флаконе. —А что будет, если я скажу «нет»?—проверила она, поднимая подбородок. —Тогда мы просто выпьем виски, поговорим о книгах, и я отвезу тебя домой. Без обид, без последствий—ответил он честно—Но ты не скажешь «нет». Потому что тебе любопытно. Потому что ты устала всё контролировать. И потому что ты с самого первого дня хотела узнать, что скрывается за моей маской. Вот он я. Не идеальный преподаватель. Не тот парень со свидания. Я тот, кто хочет тебя разобрать на части. С твоего разрешения.       Он не прикасался к ней, но каждое его слово было прикосновением. Грубым, откровенным, срывающим покровы.       Лиён сделала последний глоток виски, поставила бокал на бетонную столешницу. Звук был оглушительно громким в тишине. —Я не знаю, что ты собираешься делать—сказала она, и её голос звучал хрипло от волнения—Но… да. Я доверяю. Только… есть правила? —Есть—кивнул он—Слово «стоп» останавливает всё. Сразу и навсегда. Любое другое слово, любой стон, любой крик—это «продолжай». Понятно? —Понятно. —И ещё. Ты здесь не для того, чтобы терпеть. Ты здесь для того, чтобы чувствовать. Всё, что я буду делать, для твоего удовольствия. Даже боль. Особенно боль. Это мой подарок тебе. Принимаешь?       Она кивнула, словно загипнотизированная. Он улыбнулся–медленно, почти недобро. —Тогда начнём. Разденься.       Приказ прозвучал спокойно, но непререкаемо. Лиён замерла на секунду, затем, не сводя с него глаз, стала снимать свитер. Ткань скользнула по коже с шелестом. Лямка чёрного кружевного бюстгальтера сползла с плеча, обнажив бледную кожу. Она расстегнула его спереди, позволив груди выпрыгнуть на свободу. Соски уже были твёрдыми, тёмно-розовыми от возбуждения и прохладного воздуха. Затем она расстегнула штаны, стянула их вместе с чёрными кружевными трусиками. Всё это время его взгляд пожирал её, не пропуская ни одного движения, ни одной тени смущения на её лице. Она стояла перед ним обнажённая, чувствуя, как холодный воздух кондиционированного помещения ласкает её кожу, заставляя её покрываться мурашками. Стыда не было. Было только жгучее возбуждение и полная, дразнящая уязвимость.       Он смотрел на неё долго, изучающе, как на произведение искусства, оценивая каждую линию, каждую кривую. Его взгляд был тяжёлым, осязаемым, словно пальцы. —Прекрасна—прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное восхищение—Совершенно прекрасна. Руки за спину.       Она послушалась, скрестив запястья в районе поясницы. Он подошёл вплотную, его тело излучало тепло. Одной сильной рукой он зафиксировал её запястья, а другой достал из кармана джинсов не наручники, а длинный шёлковый галстук тёмно-бордового цвета–мягкий, но прочный. —Шёлк меньше травмирует кожу—пояснил он, как будто читал её мысли.       Его пальцы были удивительно ловкими. Он обернул шёлк вокруг её запястий несколько раз, завязал тугой, но не пережимающий узел. Её руки оказались надёжно скреплены, лишая малейшей возможности освободиться. —Не слишком туго? Чувствуешь пальцы?—спросил он, его губы почти касались её уха. —Да… то есть нет. Не слишком. Всё в порядке—прошептала она. Ощущение беспомощности было головокружительным, пьянящим. Она полностью зависела от его воли.       Он отступил на шаг, давая ей почувствовать всю полноту своего положения. Она стояла в центре огромной, холодной комнаты, связанная, голая, под его пристальным, оценивающим взглядом. Свет софитов выхватывал из полумрака её бледную кожу, тени под грудью, изгиб талии. Это было унизительно. И чертовски возбуждающе. —На колени—прозвучала следующая команда. Его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь.       Она медленно опустилась на прохладный, отполированный до блеска бетонный пол. Зернистая поверхность впивалась в нежную кожу коленей. Он подошёл и встал перед ней. С этого ракурса он казался гигантом, его силуэт заслонял свет. Она видела лишь пряжку его ремня, ширинку на джинсах, где уже угадывался внушительный силуэт его возбуждения. —Сними мне ремень. Зубами.       Она наклонилась, поймала холодную металлическую пряжку губами, потянула на себя. Язычок ремня со скрипом вышел из отверстия. Она почувствовала вкус кожи и металла. Ремень со свистом выскользнул из шлёвок. Он взял его из её рта, и его пальцы на мгновение коснулись её влажных губ. —Хорошая девочка—похвалил он, и его одобрение зажгло внутри неё новый, стыдный огонь—Теперь встань.       Он повернул её лицом к спинке кожанного дивана, слегка надавив ладонью между лопаток. —Обопрись на него. Локтями. Шире расставь ноги. Я хочу видеть всё.       Она послушалась, приняв унизительно открытую позу. Её грудь прижалась к холодной коже дивана, спина выгнулась, обнажая ягодицы и всю интимную зону его взгляду. Он провёл ремнём по её позвоночнику, от шеи до копчика. Кожа под холодной кожей вздрогнула и покрылась мурашками. Затем он провёл плоской частью ремня по округлостям её ягодиц, едва касаясь. —Готовься—предупредил он тихо.       Первый удар был лёгким, пробным. Плоской стороной ремня по самой мясистой части. Звук–резкий, щёлкающий, оглушительно громкий в тишине комнаты. Боль вспыхнула яркой, острой точкой и тут же разлилась горячей волной, растворяясь в тепле, уже разлитом между её ног. —Ах!—вырвалось у неё непроизвольно. —Тише—его голос прозвучал прямо за её ухом. Он не ругал, а констатировал.—Дыши. Прими это.       Второй удар пришёлся чуть ниже, сильнее. Боль была уже отчётливее, жгучее. Она вжалась лицом в кожу дивана, сдерживая новый стон. Третий удар пересек первые две полосы, и её тело вздрогнуло всем своим существом. Но это не была боль, от которой хочется бежать. Это была боль, которая очищает, которая сжигает всё лишнее–мысли, страхи, контроль. Каждый удар был точным, выверенным, методичным. Он не бил её в ярости, а наносил удары, как художник наносит мазки с холодной, сосредоточенной страстью. Он чередовал ягодицы, верхнюю часть бёдер, иногда позволяя ремню свистнуть по воздуху, заставляя её ждать, прежде чем обжечь кожу снова.       Её дыхание стало прерывистым, из открытого рта вырывались сдавленные звуки. Возбуждение нарастало с каждым ударом, становясь почти невыносимым. Она чувствовала, как влага стекает по её внутренней поверхности бёдер, как её клитор пульсирует в такт её бешено колотящемуся сердцу. Она перестала сдерживать стоны. Её тело само начало выгибаться навстречу ударам, подставляя ещё не тронутые места, жаждая новой боли, нового жара. —Нравится?—его голос, хриплый от напряжения, прозвучал прямо у её уха. Он наклонился, прижимаясь всей грудью к её разгорячённой спине. Сквозь джинсы она чувствовала твёрдый, мощный столб его члена, упирающийся в её поясницу—Скажи. Скажи, как тебе нравится, когда твой преподаватель наказывает свою непослушную студентку. —Да…—выдохнула она, теряя связность мысли, захлёбываясь собственными ощущениями.—Нравится… Минхо, пожалуйста… —«Пожалуйста» что?—он провёл языком по её мочке уха, затем прикусил её, заставив её вскрикнуть от неожиданной острой боли, смешанной с наслаждением—Проси красиво. Проси, чтобы я тебя трахнул. Чтобы я заставил тебя забыть, как тебя зовут. —Пожалуйста… трахни меня—выдохнула она, и это признание, вырванное у неё болью и желанием, было самым порочным, что она когда-либо говорила—Пожалуйста, господин Ли…       Он отстранился. Звук расстёгивающейся молнии на его джинсах прозвучал для неё громче любого грома. Потом–шуршание ткани, сбрасываемой на пол. И вот его голые, горячие бёдра прижались к её коже. Одна его рука обхватила её за талию, прижимая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Другая рука впилась в её волосы у затылка, не причиняя боли, но полностью контролируя положение её головы. —Смотри—приказал он, заставляя её поднять голову и смотреть в огромное тёмное окно-зеркало, где отражалась их сцена: её связанная, покрасневшая от ударов фигура, её перекошенное от страсти лицо, его напряжённое, сосредоточенное лицо над её плечом, его сильные руки, вцепившиеся в неё.—Смотри, как тебя трахают. Как ты этого хотела с самого начала. Как ты мечтала об этом, сидя на галёрке.       Он вошёл в неё с одного резкого, мощного толчка. Глубоко, до самого предела, разрывая её надвое и заполняя пустоту, о которой она даже не подозревала. Она вскрикнула высоко, почти по-детски, от неожиданности, от боли растяжения, тут же переходящей в невыносимое блаженство. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть к его размеру, к этой абсолютной заполненности. Она чувствовала каждую пульсацию внутри себя.       Потом он начал двигаться. Не как в кабинете—порывисто и жадно. Здесь его движения были медленными, почти ленивыми, но невероятно глубокими и выверенными. Каждый долгий, плавный толчок задевал какую-то точку глубоко внутри, от которой у неё темнело в глазах и перехватывало дыхание. Его рука в её волосах регулировала ритм, его рука на животе прижимала её к себе, заставляя принимать его ещё глубже. Движения его бёдер были гипнотическими, неумолимыми. —Ты вся моя—рычал он ей в ухо, его дыхание обжигало кожу—Здесь, сейчас. Не студентка Хван. Не начинающий писатель. Не чья-то сестра. Ты никто. Ты просто плоть. Моя плоть. Для моих нужд. Ты существуешь только для того, чтобы принимать мой член и получать от этого удовольствие. Понимаешь?       Она могла только кивать, захлёбываясь рыданиями, которые были смесью боли, невероятного наслаждения и полного, тотального слома воли. Он трахал её, как вещь, как объект для утоления своей самой тёмной страсти, и это было самым порочным и самым желанным ощущением в её жизни. Каждое его слово, каждый грубый звук, издаваемый их телами, каждый его глубокий толчок стирали её личность, оставляя только чистое, животное ощущение.       Темп начал ускоряться. Медленные, глубокие толчки сменились более резкими, требовательными. Он отпустил её волосы, и обе его руки обхватили её бёдра, помогая ей двигаться навстречу ему, устанавливая новый, более жёсткий ритм. Звук шлёпающейся кожи, её сдавленные стоны, его тяжёлое дыхание—всё смешалось в похабную, возбуждающую симфонию. —Ты так тесна…такая горячая—стонал он, его голос срывался—Вся горишь изнутри. Кончай, Лиён. Я чувствую, как ты сжимаешься. Кончай для меня. Кончай от того, что твой уважаемый господин Ли, преподаватель естественных наук, трахает тебя, как последнюю шлюху, в собственном доме.       Его слова, грязные, унизительные и невероятно правдивые, стали последней каплей. Оргазм накатил на неё не волной, а сокрушительным цунами. Её тело выгнулось в немой судороге, внутренние мышцы сжались вокруг него с такой силой, что он сам застонал от неожиданности. Мир распался на белые вспышки за закрытыми веками, на огненную пульсацию внизу живота, на всепоглощающую волну наслаждения, которая смыла всё—боль, мысли, саму себя. Она кричала, но звук был приглушён кожей дивана.       Её конвульсии выжали из него его собственную кульминацию. Он издал низкий, гортанный, почти звериный стон, вогнав в неё ещё несколько судорожных, глубоких толчков, и замер, прижимаясь к её спине всем телом, впиваясь зубами в её плечо, оставляя метку собственности. Они стояли так, сцепившись, пока их дыхание не перестало вырываться клубами пара в холодном воздухе, пока бешеные удары сердец не начали замедляться.       Потом он осторожно, почти нежно, высвободил её запястья из шёлкового плена. Кожа под галстуком была тёплой, слегка покрасневшей, но без синяков или ссадин. Он размял её онемевшие руки, помассировал плечи, затем спустился на колени перед ней и поцеловал каждую красную полосу на её ягодицах и бёдрах. Его поцелуи были нежными, почти извиняющимися. —Всё в порядке?—спросил он, его голос снова стал тем, что она знала—немного хриплым, но мягким, человеческим—Скажи честно. —Да—она обернулась и посмотрела на него. Его лицо было уставшим, потным, но спокойным. Никакой жестокости, только глубокая, животная удовлетворённость и что-то ещё… забота?—«Стоп» не понадобился. Вообще. —Я рад—он притянул её к себе, целуя в лоб, в глаза, в заплаканные ресницы, в разгорячённые губы. Этот поцелуй был нежным, почти благодарным, полным немой нежности.—Ты была безупречна. Абсолютно, совершенно безупречна. Моя смелая, прекрасная девочка.       Он поднял её на руки—она была лёгкой, как перышко, совершенно обессилевшей и отнёс в душ. Он помыл её с такой тщательностью и заботой, как будто отмывал не только пот и следы их соития, но и грех, и боль, и напряжение. Он вытер её огромным, мягким полотенцем, словно драгоценность, и унёс в спальню столь же минималистичную, с огромной кроватью с серым бельём.       Он уложил её, намазал успокаивающим кремом следы от ремня, лёг рядом и просто обнял, прижимая к своей груди, накрыв их обоих тяжёлым одеялом. Тело её гудело, как после удара током, каждый нерв был жив, чувствителен и пел тихую, умиротворённую песню. —Это… это то, что ты всегда хотел?—спросила она тихо, уткнувшись носом в его ключицу, вдыхая его запах—теперь смешанный с мылом и её собственным. —Одна из самых сокровенных граней—честно ответил он, гладя её по волосам, по спине—Но только с тобой. Только потому, что в тебе я вижу не жертву, а равного партнёра. Потому что ты достаточно сильна, чтобы выдержать это. И достаточно умна, чтобы сказать «стоп». Я доверяю тебе больше, чем ты думаешь. —А ты… ты не смотришь на меня теперь по-другому? По-хуже?—Он приподнялся на локте, заставив её посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было ни капли отстранённости или брезгливости. —Я смотрю на тебя и вижу самую смелую, самую откровенную, самую сложную и самую желаемую женщину в моей жизни. Всё остальное–просто роли, которые мы вынуждены играть в другом мире. Здесь, как ты и хотела, мы реальны. Настоящие. Со всеми нашими тёмными и светлыми сторонами. Понимаешь?       Она кивнула. Понимала. Как никогда раньше. Это был не просто секс. Это был акт предельного доверия, обмена властью, взаимного разоблачения. И в этой уязвимости была странная, непоколебимая сила. А теперь спи—сказал он, целуя её в висок—Ты заслужила самый глубокий, самый спокойный сон.       Она заснула почти мгновенно, утонув в его объятиях, под мерный звук его дыхания и далёкий, убаюкивающий гул мегаполиса за стеклом. Её последней мыслью было осознание, что она перешла не просто грань, а погрузилась в океан, глубину которого даже не могла предположить. И теперь боялась она только одного — что никогда не захочет выплывать обратно на берег привычной, безопасной жизни. Потому что в этой тёмной, солёной, опасной воде она, наконец, ощутила себя по-настоящему живой.