Глава 17

      Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут тишины.       Сначала Лиён даже обрадовалась. В среду утром, придя на пару и увидев на кафедре незнакомого пожилого преподавателя-заместителя, который бубнил что-то о «временной замене из-за болезни коллеги», она почувствовала странное облегчение. Передышка. Возможность выдохнуть без его пристального взгляда, без этого вечного ожидания–а что дальше?       К вечеру облегчение сменилось лёгким беспокойством. Он не написал. Ни единого сообщения. Она послала ему нейтральное: «На паре был заместитель. Всё в порядке?» Сообщение ушло в «прочитано» и повисло в пустоте без ответа.       На второй день беспокойство начало кристаллизоваться в тревогу. Она позвонила. Абонент временно недоступен. Она поехала в его обычную квартиру, долбила в дверь, звонила в домофон. Тишина. Ни в глазке не мелькнул свет, не послышались шаги. Она поехала в мастерскую. Ворота закрыты на крепкий замок, дом стоял тёмный и безжизненный, как склеп. Даже его машины нигде не было видно.       На третий день тревога переросла в откровенную панику, холодную и липкую, которая сковала всё внутри. Она проверила все соцсети, на которые он даже не заглядывал…пусто. Спросила осторожно у секретаря деканата: «Надолго ли господин Ли?» Пожилая женщина лишь вздохнула: «Больничный. Неделю как минимум. Личные обстоятельства, больше ничего не знаю».       Личные обстоятельства. Что это могло значить? Авария? Болезнь? Или…он просто исчез? Сбежал? Осознал всю ебнутость ситуации и решил смыться, пока не поздно? «И хорошо» пыталась убедить себя какая-то здравомыслящая часть её мозга. «Самый чистый и простой выход. Феликс был прав. Ты свободна».       Но другая часть, большая и тёмная, кричала от ужаса и боли. Она чувствовала себя оторванным куском плоти. Её мир, который за последние недели сузился до размеров его воли, его прикосновений, его взгляда, рухнул, оставив после себя вакуум. Она не могла сосредоточиться на дипломе. Мармеладки казались безвкусными. Даже курение не приносило привычного успокоения.       Именно в таком состоянии, сидя на кухне в три часа ночи и тупо уставившись в стену, её и застал Юбин. Он вышел из своей комнаты за водой, увидел её и замер. —Опять?—спросил он тихо, без обычной издёвки. —Он пропал—выдохнула Лиён, и голос её предательски задрожал—Три дня. Ни звонков, ни сообщений. На работе–больничный. Дома нет. В мастерской нет. Нигде нет.       Юбин молча налил два стакана воды, поставил один перед ней, сел напротив. —Может, передумал?—осторожно предположил он—Одумался, что ли. Исчез, чтобы не усложнять. —Так не исчезают!—почти крикнула она, хватаясь за стакан, чтобы руки не тряслись—Не после всего! Это же не просто…не просто перепихон! Это было… —Что?—мягко спросил Юбин—Что это было, Лиён?—Она закусила губу, смотря в воду. Сказать брату про шёлковые галстуки, про боль, про абсолютную власть и полную капитуляцию? Нет. Не могла. —Неважно—пробормотала она—Просто…я не знаю, что делать. Я будто отключена—Юбин вздохнул, провёл рукой по лицу. —Слушай. Я не фанат твоего…избранника. Но я видел, как ты выглядела последние дни. Ты влюбилась, дура. По уши. И теперь тебе хуже, чем если бы это была просто интрижка—Он помолчал—Соён говорит, что я тоже веду себя как идиот, когда её нет рядом. Только я хоть в зуме сижу, а не пропадаю. Ладно. Завтра. Если он не объявится, поедем искать. Знаешь, где он живёт официально? Родителей? Друзей? Она покачала головой. Она не знала о нём ничего. Ни про родителей, ни про друзей. Только работу, его две квартиры и его тёмные фантазии. Осознание этого было как удар под дых. Она была для него настолько незначительна? Настолько одноразова? —Ничего не знаю—прошептала она, и слёзы наконец предательски выступили на глазах. —Блин—тихо выругался Юбин—Ну ладно. Тогда просто ждём. И…держись. Можешь будить меня когда угодно. Я здесь.       Настоящей опорой, столбом, в который можно было упереться, чтобы не упасть, стал Феликс. Он не лез с расспросами, не говорил «я же предупреждал». Он просто был рядом.       На четвёртый день исчезновения он притащил её в их любимое кафе, усадил, заказал ей двойной капучино и пончик с глазурью. —Ешь—сказал он, откусывая от своего.—Глюкоза для мозга. А мозг тебе сейчас нужен. —Для чего? Чтобы думать, куда он делся?—мрачно спросила Лиён, ковыряя вилкой пончик. —Нет. Чтобы думать о себе—Феликс отложил еду и посмотрел на неё серьёзно—Лиён, послушай меня. Он ушёл. Резко, без объяснений. Это херово. Это больно. Но. Это также самый чёткий знак, который тебе могли подать. Знак «СТОП». Красный, мигающий, с сиреной. —Может, с ним что-то случилось—слабо возразила она. —А если случилось? Ты что можешь сделать? Ты даже не знаешь, к кому обратиться. Ты вне его жизни, Лиён. Вне настоящей. Ты была лишь…эпизодом в его приватной игровой комнате. А теперь игра, видимо, надоела.       Его слова резали как нож, потому что были правдой. Горькой, неудобной, но правдой. —Я не могу просто вычеркнуть это—сказала она, и голос снова задрожал—Всё, что было…это было реально. Для меня. —Я знаю—Феликс потянулся через стол и сжал её руку—Я верю тебе. Но реальность бывает токсичной. И эта явно ядовитая. Он сделал тебе больно, даже исчезнув. Потому что знал, что для тебя это будет пыткой. Это тоже форма контроля. Пассивно-агрессивная, но контроль.       Он отпустил её руку, откинулся на спинку стула. —У меня есть предложение. Дикое. Но, может, сработает. —Какое? —Давай смоем эту хрень. Прямо сейчас. Пойдём и сделаем тебе тату. Или побреем тебе виски. Или купим тебе розовую тарзанку. Что-то, что будет только твоим. Что не будет связано с ним. Актом бунта. Или актом исцеления. Хуй его знает.       Лиён смотрела на него, и впервые за несколько дней на её губах дрогнуло подобие улыбки. —Ты предлагаешь мне стать панк-бабой с тарзанкой? —Почему бы и нет? Зато будет о чём рассказывать внукам. «А вот эту татуировку я сделала, когда от меня сбежал мой садист-преподаватель». Романтично же!       Она рассмеялась. Коротко, хрипло, но это был смех. —Спасибо, Феликс. Но нет. Я…я подумаю. —Хорошо. Думай. Но помни я тут. И Юбин, кажется, твой союзник, хоть и выглядит как обиженный медведь. И даже эта мышка Соён спрашивала, как ты. Ты не одна. Заруби это на своём многострадальном лбу.       На пятый день, ранним утром, когда Лиён, наконец, провалилась в беспокойный, прерывистый сон, её телефон завибрировал на тумбочке. Одно сообщение. От него.       Сердце в груди замерло, а потом забилось так, что стало трудно дышать. Она схватила телефон. Минхо: Мастерская. Сейчас. Очень важно.       Всё. Ни «извини», ни объяснений. Просто приказ. И древний, рабский инстинкт в ней откликнулся мгновенно. Всё внутри затрепетало от облегчения, смешанного с яростью. Он жив. Он вернулся. И он командует.       Она вскочила с кровати, стала натягивать на себя первую попавшуюся одежду. Руки дрожали. Часть её кричала: «Не нужно ехать! Игнорируй! Дай ему прочувствовать, каково это!» Но более сильная, тёмная часть уже вела её к двери, к машине, к нему.       Она приехала в мастерскую на такси. Ворота были открыты. Дверь в дом тоже. Войдя внутрь, она замерла.       В гостиной царил беспорядок. На столе стояла пустая бутылка виски, пепельница была полна окурков. Сам Минхо сидел на диване, ссутулившись. Он был в помятой рубашке и штанах, которые, кажется, не снимал несколько дней. На лице щетина, глубокие тени под глазами. Он выглядел…разбитым. Не тем холодным, собранным богом, а смертельно уставшим, почти опустошённым человеком.       Он поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни привычной насмешки. Только усталость и что-то ещё…что-то тяжёлое и тёмное. —Садись—сказал он хрипло.       Она села в кресло напротив, не в силах вымолвить ни слова. —Я исчез—начал он, глядя куда-то мимо неё—Мне нужно было уехать. Срочно. Отец—Он сделал паузу, выдохнул—У отца случился обширный инфаркт. Чудом вытащили. Неделю в реанимации, между жизнью и смертью. Бизнес, который держится на нём, на грани коллапса. Я был единственным, кто мог всё это принять на себя. Телефон…я выключил. Не до этого было.       Он говорил монотонно, как заученную речь. Лиён слушала, и внутри всё медленно замерзало. Отец. Семья. Бизнес. Реальная, взрослая, страшная жизнь. Та жизнь, в которой для неё, Хван Лиён, студентки и временной любовницы, не было места. —Почему…почему не сказал? Хотя бы одно слово?—прошептала она. —Потому что это не твоя забота—ответил он резко, и в его голосе впервые прозвучала знакомая сталь—Это мои проблемы. Моя семья. Моя обязанность. Я не собирался тащить тебя в этот ад. —Но я…я сходила с ума! Я думала… —Что? Что я бросил тебя? Что игра надоела?—Он горько усмехнулся—Поверь, в тот момент мне было не до игр—он потёр ладонью лицо—Сейчас он стабилен. Переведён в обычную палату. Делами временно управляю я, пока ищу толкового менеджера. Всё это время…я думал. В том числе и о нас.       Он наконец посмотрел на неё прямо. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым. —Ты права была, думая, что это фарс. Красивый, порочный, захватывающий, но фарс. У меня нет права тянуть тебя в это. В мою жизнь. Она…она не для таких, как ты. Она требует жертв, которых я не могу с тебя требовать. И которая, в конце концов, раздавит тебя.       Лиён сидела, чувствуя, как каждый его слово вбивает гвоздь в крышку гроба их странных отношений. Он не сбежал от страсти. Он сбежал в свою реальность. И теперь возвращался, чтобы официально похоронить их фантазию. —Так что…это конец?—спросила она, и её собственный голос прозвучал чужим. —Это необходимость—поправил он—Я вернусь в университет через неделю. Буду вести твой диплом до защиты. Всё будет строго профессионально. А то, что было между нами…должно остаться здесь. В этих стенах. Забудь это. Как кошмарный, но яркий сон.       Он сказал это с такой холодной, беспощадной логикой, что стало понятно–решение окончательное. Он взвесил её на весах своей ответственности и нашла слишком лёгкой. Ненужной гирей.       Она встала. Ноги держали её, словно ватные. —Хорошо—сказала она. Больше она ничего не могла выжать из себя.       Он тоже встал, сделал шаг к ней, будто хотел что-то сказать, но остановился. Его рука на миг потянулась к её лицу, но опустилась. —Прощай, Лиён.       Она вышла из дома, села в такси и дала адрес. Только когда машина тронулась, она позволила слёзам наконец хлынуть беззвучным потоком. Это были не слёзы обиды или даже потери. Это были слёзы страшного, леденящего озарения.       Феликс был прав. Юбин был прав. Это была игра, в которой все карты были у него. И он только что разом сбросил их все, закончив партию, потому что в его реальной жизни началась другая, более важная.       А она…она сидела и плакала, потому что понимала самое ужасное: даже после этого, даже после его исчезновения, после этого холодного «прощай», если бы он сейчас позвонил и сказал «вернись», она бы вернулась. Без колебаний. Эта зависимость сидела в ней глубже, чем разум, глубже, чем гордость. «Нет…» подумала она себе, вытирая лицо рукавом. «Так нельзя. Он сам всё сказал. Это фарс. Конец».       Она посмотрела в окно на проносящийся мимо город. Завтра будет новый день. Без его сообщений. Без ожидания. Без этой сладкой, отравляющей надежды. Будет диплом, будет Феликс с его дурацкими идеями про тарзанки, будет Юбин и его новая, тихая любовь. Будет простая, студенческая жизнь, в которую она так отчаянно пыталась сбежать.       И она должна была в неё вернуться. Потому что альтернатива–вечно ждать у телефона человека, для которого она была лишь дозой адреналина в перерывах между настоящей жизнью, была хуже любой боли. По крайней мере, так она пыталась убедить себя, пока такси везло её прочь от его мастерской, прочь от тёмной сказки, которая закончилась, как и положено сказкам–суровой, взрослой правдой.