Глава 19

      Жизнь с Бан Чаном была как постоянное пребывание внутри энергичного, но добродушного урагана. Он не «встречался» с ней в классическом понимании, он просто ворвался в её расписание и поселился там на правах шумного, неотвязного, но чертовски милого сквоттера.       Утро начиналось не с тревожных мыслей, а с сообщения, состоящего из одних эмодзи: смайлик с солнышком, брокколи (он был помешан на здоровом питании, несмотря на любовь к пицце), гантелька. Иногда кривое селфи с его сонной рожей на фоне спортивного зала в шесть утра. Лиён, просыпаясь, сначала морщилась, потом невольно улыбалась. Это было…мило. Противно мило. Феликс одобрял. —Вижу, твой новый проект «Перезагрузка через физкультурника» идёт полным ходом. Он уже предлагал тебе совместную утреннюю пробежку? —Предлагал—хмуро ответила Лиён, закуривая у входа в универ—Я сказала, что моя утренняя пробежка это путь от кровати до кофеварки. И то если повезёт. —Мудро. Держись этой стратегии.       Бан Чан не настаивал. Он просто продолжал таскать её за собой. На матчи (не только по регби, оказалось, он играл во всё, где нужно бегать и толкаться), на «здоровые» обеды в столовую (где он съедал свою порцию и половину её, аргументируя: «Тебе же не надо столько, ты же маленькая!»), на прогулки по набережной, где он мог час рассказывать о правильной технике бега.       И это работало. Простая, почти примитивная схема: он источник неиссякаемой, немудрящей энергии, она объект для её приложения. Никаких сложных эмоций, никаких подводных течений. Даже его попытки поцеловать её были такими же прямолинейными после третьего «свидания» (поход на открытие новой скейт-площадки) он просто наклонился и чмокнул её в щёку, покраснев при этом до корней волос. —Ты знаешь, ты очень красивая, когда не хмуришься—пробормотал он потом, глядя куда-то в сторону. —А когда хмурюсь?—поинтересовалась Лиён, чувствуя лёгкое смущение. —Тогда ты выглядишь как наш тренер перед соревнованиями. Страшно.       Она рассмеялась. С ним можно было расслабиться. Не думать. И это было её лекарством. Сильнодействующим, немного оглушающим, но лекарством.       Минхо наблюдал. Лиён чувствовала его взгляд, даже не видя его. Он стал тенью на периферии её новой, яркой жизни. Она встречала его в коридорах университета, он шёл, окружённый бумагами или разговаривая с коллегами, его взгляд скользил по ней, задерживался на доли секунды, и она ловила в нём всё ту же смесь…холодную аналитичность и что-то ещё, что она отказывалась расшифровывать. Он соблюдал их договорённость безупретно. Ни слова, ни жеста. Просто призрак.       Однажды, когда Бан Чан нёс её на руках через лужу у центрального входа («Зачем мочить кроссовки! Я же сильный!»), она увидела Минхо, стоящего у окна на втором этаже. Он смотрел прямо на них. Его лицо было непроницаемо. Затем он развернулся и отошёл вглубь коридора. В тот вечер у неё снова появилась тяга выкурить целую пачку сигарет, но Бан Чан, притащивший её на «вечер настольных игр» с друзьями, этого не допустил. —Нельзя!—сказал он, забирая у неё пачку с трогательной серьёзностью—Вредно! Лучше печеньку!—И сунул ей в руки домашнее овсяное печенье, испечённое кем-то из его сокомандниц.       Лиён ела печенье, слушала, как его друзья-качки громко спорят о правилах в «Монополии», и думала о том, как нелепо выглядит её жизнь сейчас. От изощрённых игр во власти и подчинение–к «Монополии» с парнем, который волнуется, выпадет ли ему «Тюрьма». Ирония судьбы была толще, чем его бицепсы.       Всё изменилось в один из тех дней, когда всё идёт наперекосяк с самого утра. Лиён проспала, забыла дома флешку с презентацией для семинара, на паре у вечно недовольного профессора литературы получила выговор за неготовность, а после пар её застал проливной дождь. Она стояла под капелью с крыши, курила и смотрела на серую стену воды, чувству себя абсолютно разбитой. Весь её фасад «новой жизнью» дал трещину, и из щелей полезла знакомая, чёрная тоска.       Именно в этот момент из-за угла появился Бан Чан. В ярко-жёлтом непромокаемом плаще, похожий на огромный банан. Увидев её, он заулыбался и засеменил к ней. —Лиён! А я тебя ищу! Пойдём, я тебя провожу! У меня зонт! —Твой зонт мне как слону дробина—мрачно заметила она, глядя на трость, которую он гордо именовал зонтом. —Неправда! Он ого-го какой!—он раскрыл зонт, который и правда был размером с маленький парашют, и накрыл им её с головой—Видишь? Сухо будет! А то простудишься!       Они пошли. Вернее, он пошёл, а она плелась рядом под его гигантским жёлтым куполом, слушая, как он рассказывает о том, как их команду хотят взять на межвузовские соревнования. Дождь барабанил по ткани, мир сузился до размеров этого жёлтого кокона и его тёплого, массивного плеча рядом.       И вдруг, на полпути к её дому, он остановился. —Слушай, Лиён…—его обычно громкий голос стал неуверенным—Мне…мне очень нравится проводить с тобой время. Ты такая…другая. Умная, смешная, хоть и вечно злая—он переступил с ноги на ногу—Я хочу…ну, чтобы мы встречались. По-настоящему. Не просто так. А…как парень и девушка.       Он посмотрел на неё своими большими, честными глазами, полными надежды и страха отказа. Капли дождя стекали по его щекам. В этот момент он был похож не на громилу-спортсмена, а на большого, промокшего щенка, который принёс тебе мячик и ждёт, что ты его бросишь.       Лиён смотрела на него. Внутри всё было пусто и холодно. Она должна была обрадоваться. Это был идеальный шанс. Нормальные отношения с нормальным парнем. Билет в ту самую «здоровую нормальность», от которой тошнило, но которая, как говорил Феликс, была ей необходима.       Но слова не шли. Горло сжал спазм. Перед глазами встало не его доброе лицо, а другое—с острыми скулами и холодными глазами за стёклами очков. Воспоминание о том, как этот другой человек смотрел на неё в «Старбаксе». Взгляд, в котором не было ни надежды, ни страха. Только знание. Глубокое, порочное знание о том, кто она на самом деле. «Скажи да» приказала себе Лиён. «Скажи да, и всё будет просто. Скажи да, и призрак исчезнет. Скажи да, и будешь есть овсяное печенье, ходить на матчи и засыпать под его мирное похрапывание». —Бан Чан…—начала она, и голос звучал хрипло—Я… —Не надо сразу!—перебил он, махнув рукой, будто отмахиваясь от комара—Ты подумай! Никакого давления! Я просто…я хотел сказать. Чтобы ты знала.       Он снова улыбнулся, но улыбка была уже не такой солнечной. Потом взглянул на часы и сделал вид, что всполошился. —Ой, я опаздываю на тренировку! Бегу! Зонт бери! Увидимся!       И он буквально сбежал, оставив её стоять под гигантским жёлтым зонтом посреди ливня, с невысказанным ответом в горле и с чувством, будто она только что совершила что-то ужасное, хотя ничего не сделала.       Она медленно пошла домой. Дождь стихал. Подойдя к подъезду, она сложила зонт и вдруг увидела, что на ручке наклейка. Глупая, дешёвая наклейка с улыбающимся смайликом и надписью «Хорошего дня!». Он, наверное, наклеил её, когда она не видела.       Лиён прислонилась лбом к холодному стеклу двери подъезда. Внутри всё болело. От нежности к этому большому ребёнку. От стыда за свою неспособность ответить ему тем же. От яростной, неистрепимой тоски по тому, кто никогда не наклеил бы смайлика на её зонт, но чьё молчание значило для неё больше, чем все громкие слова на свете. «Вот и всё» подумала она, заходя в лифт. «Игра в нормальность закончена. Потому что я не нормальная. Я сломана. И никакой Бан Чан со своим овсяным печеньем и наклейками не сможет меня починить».       Она знала, что завтра он будет ждать ответа. И она не знала, что ему сказать. Потому что правда звучала бы так: «Ты замечательный. Но ты не он. А он, даже отказавшись от меня, всё ещё владеет ключами от той тюрьмы, в которой мне комфортнее, чем на твоей свободе».       Лиён пришла домой, бросила жёлтый зонт в угол и, не раздеваясь, упала на кровать. Юбин, вышедший из своей комнаты, что-то сказал, но она не расслышала. Мир снова сузился до размеров её боли. И на этот раз в нём не было даже утешительной мысли, что это боль по чему-то реальному. Это была боль по призраку. По фарсу. По самой себе