Глава 23

      Пять вечера. Центральный вокзал.       Лиён стояла перед стеной серых металлических ячеек камер хранения, чувствуя себя героиней дешёвого шпионского боевика. Только вместо сексуального плаща и пистолета с глушителем на ней были поношенные джинсы, чёрный пуховик и выражение лица, на котором явно читалось «я совершенно не в себе».       Ключ в её потной ладони дрожал. Ячейка 214 щёлкнула и открылась. Внутри лежала не сумка с деньгами или компромат, а обычный коричневый конверт из плотной бумаги. Она достала его, быстро оглянулась (никто не смотрел, всем было плевать) и зашла в ближайший туалет, чтобы вскрыть.       В конверте был один-единственный ключ, современный, электронный, от домофона или смарт-замка. И сложенный вчетверо лист бумаги с адресом. Район, который она знала смутно, небогатый, тихий, застроенный старыми трёх-четырёхэтажками. И подпись: «Поднимись на последний этаж. Дверь напротив лестницы. 19:00».       Ни «люблю», ни «с нетерпением жду», ни даже «не опаздывай». Сухо, чётко, как военный приказ. И это было так на него похоже, что у неё ёкнуло сердце.       Она выползла из туалета, выбросила конверт в урну и, засунув ключ в самый потайной карман, вышла на улицу. До семи вечера оставалось два часа. Она могла ещё передумать. Съездить домой. Выбросить ключ. Написать Бан Чану (он всё ещё слал ей грустные гифки с собаками). Позвонить Феликсу и сказать, что её тошнит от жизни и нужно срочно напиться.       Вместо этого она села в первое попавшееся такси, сунула водителю бумажку с адресом и сказала: «Гони, пожалуйста». Потом уткнулась в окно и смотрела, как город сменяется спальными районами, а те–совсем уж неприглядными задворками. Чем дальше, тем больше это было похоже на бегство. Или на капитуляцию.       Адрес привёл её к невзрачному четырёхэтажному дому из жёлтого кирпича. Подъезд был тёмным, пахло сыростью и старой капустой. Лиён, преодолевая дрожь в ногах (не от страха, а от предвкушения), поднялась на последний этаж. Перед лестницей действительно была единственная дверь тёмно-серая, без таблички. Она приложила электронный ключ к считывателю. Замок тихо щёлкнул.       Внутри оказалось…пусто. Совершенно пусто. Небольшая студия, голые бетонные стены, без единой фотографии или ковра. В углу матрас на полу, застеленный простынями тёмного цвета. Небольшая кухонная зона с минимумом посуды. И огромное панорамное окно во всю стену, выходящее на такие же унылые крыши соседних домов. В комнате было холодно, пахло свежей краской и одиночеством.       Он стоял у окна, спиной к ней. Не в костюме, а в простых чёрных трениках и чёрной футболке. Босой. Казалось, он врос в пол, стал частью этого пустого, минималистичного пейзажа. —Закрой дверь—сказал он, не оборачиваясь—На ключ.       Она закрыла. Звук щелчка замка прозвучал гулко в пустом пространстве. —Что это за место?—спросила она, не сходя с места. —Ничье место —ответил он, наконец поворачиваясь к ней. Его лицо было бледным, усталым, но глаза горели тем самым знакомым, тёмным огнём—Вернее, моё. Временно. Когда нужно исчезнуть. От всех. Включая Хёнджина с его связями—он сделал несколько шагов к ней—Сюда не придут. Не позвонят. Не найдут. Здесь есть только то, что происходит между нами. Чистая, голая реальность. Без декораций.       Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. —Ты пришла—констатировал он. В его голосе не было триумфа, только…облегчение?—Значит, я не ошибся. —Ты всегда прав—с горечью сказала она—Это и бесит больше всего. —Нет—он покачал головой—Я был неправ, когда думал, что могу тебя отпустить. Когда думал, что моя обязанность–быть благородным. Благородство–для дураков. А я…—он провёл рукой по её щеке—Я устал быть дураком. Я устал от долгов, от отца, от этой роли примерного сына и примерного преподавателя. Единственное, что было реальным…это ты. И боль, которую я тебе причинял. И та свобода, которую ты мне давала, позволяя быть монстром.       Его слова были опасным признанием. Признанием в слабости. В том, что он нуждался в ней не меньше, чем она в нём. Это было страшнее любой демонстрации силы. —И что теперь?—прошептала она—Мы будем жить в этой конуре? Прятаться? —Нет—он улыбнулся, и это была странная, почти нежная улыбка—Мы будем жить той жизнью, что у нас есть. В университете–правила. Здесь–другие правила. А в промежутках…мы будем прятаться здесь. Чтобы дышать.       Он наклонился и поцеловал её. Это был не жёсткий, властный поцелуй, как тогда на улице. Он был медленным, исследующим, почти жаждущим. Как будто он пил её, чтобы утолить долгую жажду. Она ответила, вцепившись пальцами в его футболку, притягивая ближе, забывая про холод, про пустые стены, про весь ебнутый мир снаружи.       Потом он отстранился, его дыхание стало прерывистым. —Сегодня…сегодня не будет боли. Не будет приказов. Сегодня будет только это—Он обнял её за талию и приподнял, как будто она ничего не весила, понёс к матрасу—Только ты и я. И тишина.       Его пальцы скользнули к молнии её пуховика, медленно расстегнули её. Он не торопился, позволяя ей почувствовать каждый сантиметр освобождения. Пуховик упал на бетонный пол с глухим шумом. Затем его руки нашли подол её свитера, потянули вверх. Она подняла руки, позволив ему снять его. Холодный воздух студии обжег её кожу, заставив соски налиться и затвердеть под тонкой тканью чёрного бюстгальтера.       Он отступил на шаг, окидывая её взглядом. Не оценивающим, не похабным. Смотрящим. Как будто видел её впервые. Или в последний. —Теперь я—сказал он и в одном плавном движении стянул с себя футболку через голову.       Его торс предстал перед ней во всей своей мощи. Рельефные мышцы живота, широкая грудная клетка, сильные плечи–всё было знакомо по тем смутным воспоминаниям в мастерской, но сейчас, при холодном свете из окна, это выглядело иначе. Более уязвимо. Шрам на животе, о котором она не знала. Напряжённые сухожилия на шее. Он был прекрасен не как статуя, а как живое, дышащее, раненая плоть.       Он подошёл снова, и его руки обхватили её за талию, прижимая к себе. Голой кожей к коже. Его тепло обожгло её. Она почувствовала, как его сердце бьётся где-то глубоко в груди быстро, неровно. —Я думал, что смогу отпустить—прошептал он, губы его касались её виска—Думал, что долг, ответственность…что всё это важнее. Важнее этого—Его руки скользнули к застёжке её бюстгальтера. Щелчок. Ткань ослабла. Он не стал снимать его, а просто отодвинул в стороны, обнажая грудь—Я был дураком.       Он наклонился и взял её сосок в рот. Нежно, почти робко. Язык обвил твёрдый бугорок, зубы слегка сжали его, не причиняя боли, но вызывая такой разряд удовольствия, что она вскрикнула и вцепилась пальцами в его волосы. Он стонал, прижимаясь к ней всем телом, и она чувствовала его возбуждение, твёрдое и горячее, через тонкую ткань его штанов. —Минхо…—вырвалось у неё. —Молчи—прошептал он, переходя к другой груди, покрывая её кожу влажными, жадными поцелуями—Просто чувствуй.       Он медленно опустился на колени перед ней. Его руки расстегнули её джинсы, стянули их вместе с трусиками вниз. Она стояла перед ним совершенно голая, дрожа от холода и желания. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было столько обожания и благоговения, что у неё перехватило дыхание. —Ты так прекрасна—выдохнул он, и это прозвучало как молитва—Вся…такая живая. Такая настоящая.       Он притянул её к себе, прижался лицом к её животу, потом опустился ниже, целуя внутреннюю поверхность бёдер. Его дыхание обжигало нежную кожу. Она шаталась, опираясь руками на его плечи. —Ложись—приказал он, но в его голосе не было привычной властности, только нетерпение.       Он поднял её на руки, лёгкую, как перышко, и отнёс на матрас в углу. Сам присоединился к ней, скинув наконец и свои штаны. Его тело полностью обнажилось, мощное, возбуждённое, принадлежащее ей в этот момент полностью.       Он не набросился на неё. Он опустился рядом, на бок, и начал целовать. Целовать всё. Плечи, ключицы, рёбра, изгиб талии. Его губы были мягкими, настойчивыми, оставляющими на коже невидимые следы обладания. Его руки следовали за губами, лаская, разминая, запоминая каждую косточку, каждую впадинку. —Я скучал по этому—стонал он между поцелуями—По этому вкусу. По этому звуку твоего дыхания. По тому, как ты сжимаешься, когда я касаюсь тебя здесь.       Его пальцы нашли её влажность. Она была уже настолько мокрой, что его пальцы вошли внутрь без малейшего сопротивления. Он вошёл глубоко, замер, позволив ей привыкнуть, и начал двигать ими медленно, выверенно, находя ту самую точку, которую знал так хорошо. Большой палец другой руки прижался к её клитору, начал рисовать на нём медленные, непрерывные круги.       Она закинула голову назад и застонала, не в силах сдерживаться. Это было не то грубое, животное наслаждение, к которому он её приучил. Это было что-то более глубокое, более интимное. Это была нежность, которую она от него не ждала и которую теперь принимала как дар, как последнее причастие. —Кончай—прошептал он ей на ухо, его голос дрожал—Кончай для меня. Просто от моих пальцев. Я хочу видеть.       И она кончила. Не с криком, а с долгим, срывающимся стоном, её тело выгнулось дугой, внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев, выжимая из него собственный стон удовлетворения. Волны удовольствия били в неё снова и снова, смывая все мысли, все страхи.       Когда она пришла в себя, он уже был над ней. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде было всё: и страсть, и боль, и та самая тёмная правда, о которой он говорил. —Я не буду просить прощения—сказал он хрипло—Потому что я не сожалею ни о чём. Ни о боли, которую причинил. Ни о том, что заставил тебя ждать. Ни о том, что снова тяну тебя за собой в это болото. Но я обещаю тебе одно…—он вошёл в неё, медленно, заполняя до самого предела, и они оба застонали одновременно—…что пока ты со мной, я буду беречь эту правду. Нашу правду. Даже если для этого придётся врать всему остальному миру.       Он начал двигаться. Не с яростью и не с той методичной жестокостью, что была раньше. Его движения были глубокими, неторопливыми, почти медитативными. Каждый толчок был выверен, каждый уход обещанием возвращения. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, и она видела в них всё: и его страх, и его силу, и ту абсолютную зависимость, которая теперь связывала их обоих. —Ты моя—прошептал он, и это не было приказом. Это было признанием—Моя единственная реальность в этом ебучем карточном домике лжи. Моё падение и моё спасение.       Она обняла его за шею, притянула к себе, целуя его губы, его щёки, его веки, солёные от пота или от чего-то ещё. —И ты мой—выдохнула она—Мой монстр. Мой учитель. Моя тюрьма и моя свобода.       Темп ускорился. Медленные, глубокие толчки сменились более настойчивыми, требовательными. Он нашёл её руки, переплел с ними свои пальцы, прижал их к матрасу по обе стороны от её головы. Эта поза, обычно означавшая полное подчинение, сейчас чувствовалась иначе…как соединение, как взаимная опора.       Она чувствовала, как внутри неё снова нарастает знакомое напряжение, более мягкое, но не менее мощное. Он почувствовал это по сжатию её мышц. —Вместе—приказал он, его дыхание стало сбивчивым—На этот раз вместе.       Он отпустил её руки, одной ладонью обхватил её за бедро, приподнял, меняя угол, чтобы войти ещё глубже. Другой рукой снова нашёл её клитор. Несколько точных, быстрых движений и она сорвалась в бездну, крича его имя, чувствуя, как его тело напрягается в последней судороге, как он изливается в неё, заполняя теплом, и падает на неё всем весом, прижимая к матрасу, к земле, к реальности.       Они лежали так долго, слившись воедино, слушая, как их сердца бьются в унисон, постепенно замедляясь. Потолок над ними был голым бетоном, но в этот момент он казался ей потолком Сикстинской капеллы.       Он осторожно вышел из неё, перевернулся на бок, притянул её к себе, накрыл одеялом. Его руки обвили её, прижимая спиной к своей груди. Его губы коснулись её плеча. —Я не отпущу тебя снова—прошептал он в её кожу—Даже если придётся сжечь весь этот мир дотла. —Тогда поджигай—ответила она, закрывая глаза—Мне всё равно.       Позже, когда они лежали завернутые в одно одеяло, прислушиваясь к далёкому гулу города за окном, он спросил: —Хёнджин улетел? —Да. В Пусан. Сказал, вернётся через пару дней. —Хорошо—он выдохнул—Значит, у нас есть пара дней. Потом…потом придётся снова быть умнее. Осторожнее. —А что он тебе сделает?—спросила она, поворачиваясь к нему лицом. —То же, что его отец сделал моему—ответил Минхо, глядя в потолок—Напомнит о долгах. О прошлом. О том, что я нахожусь здесь не по своей воле, а по милости семьи. И что любое моё неверное движение…может стоить дорого. В том числе и тебя.       Он повернулся к ней, положил руку ей на живот. —Поэтому правила меняются. Никаких публичных сцен. Никаких намёков. Никаких кафе, парков, общих фотографий. Только университет. И это место. Пока я не разберусь с…со всем этим. —А как ты разберёшься? —Не знаю—честно признался он—Но буду стараться. Ради этого—Он обвёл рукой комнату, имея в виду не стены, а то, что было между ними на матрасе.       Они лежали молча. Лиён думала о том, что её жизнь снова раскололась на две части. Но теперь эти части были не «кошмар» и «нормальность», а «публичная ложь» и «тайная правда». И вторая часть, пусть даже в бетонной коробке с видом на трущобы, казалась ей гораздо реальнее и ценнее первой. —Мне нужно идти—наконец сказала она, не двигаясь с места—Юбин будет волноваться. —Да—он не стал удерживать—Иди. Ключ оставь себе. Это твой пропуск. Сюда. В реальность.       Он проводил её до двери, снова поцеловал, быстро, но с такой концентрацией чувства, что у неё перехватило дыхание. —До завтра, на паре, господин Ли—сказала она, пытаясь улыбнуться. —До завтра, Лиён—ответил он, и в его глазах было обещание. Обещание того, что игра продолжится. На новых, ещё более опасных условиях.       Она вышла на холодную улицу, засунув руки в карманы, где лежал электронный ключ. В голове гудело, тело ныло от усталости и переизбытка чувств, но внутри было странное, почти болезненное спокойствие. Она вернулась в ад. Добровольно. Зная все риски. И, чёрт возьми, ей не было страшно. Было… правильно.       По дороге домой ей позвонил Феликс. —Алё, призрак, где пропадаешь? Юбин говорит, тебя нет дома. Не с тем ли качком миришься? —Нет—ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкость, которой не было давно—Просто гуляла. Думала. —О чём? О смысле жизни? О тлене бытия? —О том, что иногда, чтобы найти что-то настоящее, нужно заглянуть в самое дерьмо. И не бояться в нём испачкаться. На том конце провода повисло молчание. —Блин, Лиён. Ты опять с ним, да?—она не ответила. Не нужно было. —Я тебя убью, если с тобой что-то случится—сказал Феликс без обычной шутливости—Запомни. —Знаю—улыбнулась она в трубку—Поэтому и не боюсь.       Она сбросила вызов, подняла голову и посмотрела на редкие звёзды над грязными крышами. Где-то там летел в Пуcан Хёнджин, уверенный, что контролирует ситуацию. Где-то спал Бан Чан, грустя о своей «заковыристой» девушке. А она шла домой, с ключом от чужой тайны в кармане и с твёрдым знанием в сердце: её личный пиздец обрёл новые, чёткие очертания. И назвался он не «трагедией», а «выбором». И пока этот выбор был её–ей было всё равно, что об этом подумают остальные.