Часть 3

Тёплый летний вечер медленно оседал на землю, будто не решаясь уйти. Воздух был густ от нагретой древесины и свежей травы, и в этом спокойствии, почти обманчивом, госпожа Сенджу сидела на веранде, прижав к груди младшего сына. Ребёнок спал крепко, с той безмятежностью, которая дана лишь тем, кто ещё не знает, каким бывает мир за пределами материнских рук. Неподалёку, на утоптанной земле, старшие дети сходились в учебном бою. Хаширама и Изанами — первенцы главы клана, её гордость и её неизбывная тревога. Их движения были быстрыми, точными, словно сами тела помнили войну, идущую здесь задолго до их рождения. Они росли в земле, где мир был лишь короткой передышкой между сражениями. Она смотрела на них и молчала. Сама происходя из самурайского рода, она так и не взяла в руки меч. Однако судьба распорядилась жестоко: её муж и дети стали частью нескончаемой бойни, которая длилась уже столетия и, казалось, не собиралась угасать. Женщина подняла взгляд к небу. Облака, окрашенные в глубокие оранжевые и розовые оттенки, медленно тонули в закате, напоминая одновременно и весенние лепестки сакуры, и осеннее золото листвы. В этом смешении времён и состояний она вдруг почувствовала странную, почти виноватую, едва заметную улыбку. Младший сын, которому едва исполнилось два года, был её отражением. Те же алые глаза, тот же светлый, почти снежный цвет волос. Она смотрела на него и ловила себя на мысли, что боится будущего именно для него сильнее, чем для старших. Потому что знала: здесь не спрашивают, кем ты хочешь быть. — Ну всё, ты проиграла, — раздался голос Хаширамы, уверенный и звонкий. Он шагнул вперёд и с размаху нанёс удар боккэном. Изанами не ответила сразу. В последний миг она ушла вниз, скользнув под замахом, и, развернувшись, провела приём, отточенный до автоматизма. Хаширама потерял равновесие и рухнул на землю. Не давая ему опомниться, она поднялась и поставила ногу ему на грудь. — Не торопись с победой, братец, — произнесла она спокойно, почти ласково. — Радость преждевременная любит оборачиваться стыдом. Хаширама усмехнулся, поднял руку в знак поражения. Она тут же отступила и, протянув ладонь, помогла ему подняться. — Значит, ты всё-таки освоила этот приём, — сказал он, стряхивая с рубахи пыль и след от её сандалии. — Освоила, — кивнула Изанами. — Я не привыкла тратить время впустую. В этот момент раздался голос матери: — Изанами. Хаширама. На сегодня достаточно. Вы выложились. Пора в дом. Она поднялась с веранды, осторожно удерживая спящего ребёнка. На мгновение ей показалось, что тяжесть на руках стала больше. — Хорошо, матушка, — ответили они почти одновременно. Брат и сестра направились к колодцу, чтобы смыть с себя пыль, пот и следы боя. Чистая и холодная вода плеснула в тишине, будто ещё способная смыть не только грязь, но и то незримое бремя, что уже легло на их плечи.

***

— Ты уверен… им же всего пять, — тревожный голос Цубаме прозвучал почти шёпотом, будто она боялась не ответа, а самой возможности его услышать. Муж даже не обернулся. Он сидел за столом, медленно и тщательно протирая доспехи, и мягкий скрип ткани под его руками звучал в комнате громче любых слов. — Им уже пять, — произнёс он ровно. — Самое время. Я щадил их дольше, чем следовало. Лишь потому, что ты умоляла. Они достаточно поиграли в детство. Цубаме вздрогнула. В этих словах не было злобы и именно это ранило сильнее всего. — Война ждать не станет. Как и Учихи, — добавил он, не поднимая взгляда. Она шагнула ближе, словно хотела сократить расстояние между собой и этой холодной, непробиваемой правдой. — Но… Он остановился. Медленно, почти демонстративно отложил доспехи и лишь тогда посмотрел на неё. В его взгляде не было гнева, только усталость человека, слишком хорошо знающего цену промедления. — Никаких но, Цубаме. — Голос стал жёстче, в нём зазвенел металл. — Тебе нельзя волноваться в твоём положении. Иди спать. Я всё сказал. Он снова вернулся к своему занятию, словно разговор был исчерпан ещё до того, как начался. И в этом была самая болезненная правда. Он действительно был прав. Жесток? Да. Безжалостен? Без сомнения. Но все равно прав. Одинокая слеза медленно скатилась по её щеке. Она не вытерла её, просто не видела в этом смысла. Война не щадит. Ни взрослых, ни детей. Здесь умирают каждый день Ценность жизни измеряется не годами, не сердцем, не надеждами. Лишь силой и пользой. Слабые не имеют веса. Они стоят меньше камня, брошенного на дно озера: камень хотя бы оставляет круги на воде.

***

Ночь опустилась внезапно. Холодный дождь лил сплошной стеной, смывая последние следы дневного света, будто мир торопливо стирал собственные очертания. Над поселением Сенджу нависли тяжёлые, низкие облака: чёрные, плотные, словно налитые свинцом. Ветер рвался между деревьями, заставляя кроны шуметь глухо и тревожно, а первые раскаты грома прокатывались по земле, отзываясь в костях. Каждая молния на миг вырывала ночь из темноты, бросая резкие, искажённые тени на стены дома главы клана. Внутри было теплее, но это тепло не спасало. В зале, скромном и лишённом показной роскоши, жена главы сидела, поджав ноги, укрывшись одеялом. Тревога жила в ней давно, но сейчас она обрела форму, не дающую дышать свободно. Она вслушивалась в шум за окном, и каждый удар дождя о крышу казался напоминанием о том, насколько хрупки эти стены, насколько условна безопасность. Слабый свет бумажных фонарей дрожал, делая комнату почти призрачной. Тени шевелились по углам, словно имели собственную волю. Её дыхание было неровным, а мысли спутанными. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь буря, что страх это лишь усталость. Но предчувствие не уходило. Напротив, оно крепло, будто само время замедлило ход, позволяя беде приблизиться без спешки. Она медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в груди. — Всё хорошо… — сказала она себе почти беззвучно. — Это просто буря.. Но слова не прижились.. Чутьё не подвело. В один из таких же мрачных дней, когда небо вновь затянуло тьмой, они пришли. Не объявив себя, не дав времени приготовиться. Их вторжение разорвало селение внезапно и жестоко. Боевые крики и звон оружия слились с грохотом грома, и хаос стал всеобъемлющим, почти оглушающим. — Учихи… — прошептала она про себя Она сорвалась с места. Дети уже проснулись, испуганные, ещё не до конца понимающие, что происходит. — Ко мне. Все ко мне, — сказала она быстро, сдавленно, обхватывая их руками. — Тихо. Слушайте меня. Снаружи кто-то закричал так, что звук оборвался на полуслове. — Мама… — дрогнул детский голос. — Мне страшно. Она наклонилась, прижалась лбом к маленькому виску. — Я знаю. Я рядом, слышишь меня? Сейчас мы выйдем и побежим. Где-то совсем близко ударили ворота. Дом наполнился чужими уверенными и быстрыми шагами. — Бежим, — сказала она уже иначе. — Не оглядываемся. Что бы ни было вперёд. — А папа… — начал кто-то. — Вперёд, — повторила она. — Бегите. Просто бегите. Они выскочили под дождь. Ветер тут же ударил в лицо, вода ослепляла, скользкая земля уходила из-под ног. Деревня была охвачена хаосом. Крики, бой, чужие силуэты между домами. — Мама, я не могу, — всхлипнул младший. Она подхватила его, прижала к себе, почти не чувствуя веса. — Можешь. Ты можешь. Ещё немного. Они бежали, спотыкаясь, задыхаясь, пока улицы не остались позади. На границе деревни тишина показалась еще более пугающе резкой. И в этой тишине появился он. Она успела лишь развернуться, закрывая собой детей. — Не смотрите, — сказала она им тихо. — Бегите дальше! Блеск металла был коротким, даже почти красивым. Катана рассекла воздух и вошла в грудь..Боль пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом пригла резакая слабость. Она упала на колени, ладони вонзились в мокрую землю, будто она ещё могла удержаться. — Мама… — донеслось сквозь шум дождя. — Бегите, — прошептала она. — Пожалуйста. Она видела, как дети убегают. Их силуэты растворялись в темноте, и в этом было всё, ради чего стоило терпеть боль. Дождь смешался со слезами. Небо гремело всё громче, словно ставя последнюю точку. А она оставалась лежать на земле, отдавая ночи всё, что у неё было, кроме одного: Надежды, что они выживут.