Часть 4

День стоял серый, затянутый низким небом, из которого солнечный свет лишь изредка и неуверенно просачивался сквозь облака. Казалось, даже воздух стал тяжелее. Детей будто накрыло невидимым покрывалом скорби, плотным и холодным, от которого невозможно было укрыться. Они собрались у дерева, под которым раньше звучал смех. Здесь они играли, спорили, прятались от дождя. Теперь же это место отвечало им только обрывками воспоминаний, шорохом листвы, эхом и глухой тишиной. На лицах ещё не высохли слёзы, и никто не пытался их скрыть. В этом не было смысла. Каждый из них помнил её по-своему. Руки, которые всегда находили, как обнять. Голос, ровный и тёплый, способный унять страх, прежде чем он успевал оформиться в слова. Теперь всё это существовало лишь внутри, и от этого становилось только больнее. Пустота не кричала, она просто была. Сидела рядом, смотрела в глаза, напоминала о том, чего больше не вернуть. Старший поднял взгляд к небу. Там, среди серых слоёв облаков, словно прятались ответы, но ни один не спешил спускаться. Грудь сжимала тяжесть, от которой каждый вдох давался с усилием. Мир, который ещё недавно казался понятным, рассыпался, и собрать его заново было невозможно. Ветер негромко, почти осторожно прошёлся между деревьями. Они прижались друг к другу, ища тепло, которого с каждым часом становилось меньше. Где-то глубоко, сквозь боль и растерянность, медленно прорастало чувство, ещё не до конца осознанное, необходимость помнить. Да, они лишились матери. Пять маленьких детей, оставшихся без её рук, без её голоса. Учихи отняли её у них без пощады. — Мама… — снова и снова повторял малыш, захлёбываясь плачем. Он не понимал, что произошло. Он только знал, что её нет рядом. Ему было меньше двух лет, и уже несколько дней он искал её взглядом, тянулся к пустоте и плакал, не находя ответа. — Тише, — мягко сказала Изанами. Она взяла его на руки, осторожно покачивая, словно боялась потревожить что-то хрупкое. Голос её дрожал, но она всё равно запела ту самую колыбельную, которую пела им мать. Слова выходили неровно, временами сбивались, но мелодия оставалась. Она убаюкивала младшего брата и вместе с ним и собственную боль. Рядом стоял Тобирама. Он не плакал. Просто смотрел в одну точку. — Её больше нет, — произнёс он наконец. Голос был чужим, пустым, будто внутри него что-то оборвалось. В этот миг он снова увидел, как мать падает на землю, как кровь окрашивает дождь, как она, уже умирая, смотрит на них и велит бежать. Изанами не сразу ответила. — Да, — сказала она тихо. — Её больше нет. И в этих словах не было утешения. Только признание правды, с которой им теперь предстояло жить. Цубаме Сенджу. Жена Буцумы Сенджу. Мать пятерых детей. Она никогда не числилась среди сильных. Меч в её руках был бы скорее символом, чем оружием, и потому её путь лежал не на поле боя, а в тени тех, кто сражался. Она жила под защитой мужа и клана, принимая эту защиту без гордости, но и без стыда. В этом мире сила определяла право на жизнь, а слабость, цену которую за неё придётся заплатить. Её уважали. Не за удары или победы. За то, что она выносила и родила главе клана четырёх сыновей, за то, что выстояла там, где многие ломались молча. Но даже это уважение не давало гарантий. Война не интересовалась заслугами. Она брала всех одинаково, и никто не мог сказать, переживут ли её дети эту бойню, даже собственный отец. Она была моей матерью в этом жестоком мире. Единственным местом, где не нужно было быть сильной. Она умела слушать так, будто времени вокруг становилось больше, а беды меньше. Когда она обнимала, казалось, что мир ненадолго отступает. Мне было всего восемь лет, когда её не стало. Восемь это возраст, в котором память ещё хрупка, но боль уже достаточно взрослая, чтобы остаться навсегда. Мы любили её. После её смерти дом опустел, хотя в нём по-прежнему было много людей. Мы стали сиротами не сразу, а постепенно: день за днём, когда никто больше не звал по имени перед сном, не поправлял одеяло, не сидел рядом, пока страх не уходил. мИ я не удивлялась. Война длилась слишком давно. Никто уже не помнил, кто был первым. Ни Сенджу, ни Учихи. Здесь не искали правых. Здесь учились выживать. Каждый держался за свою жизнь так, словно она была последней. И всё равно умирали. После её смерти Буцума не сломался. По крайней мере, так казалось со стороны. Он не кричал, не звал её имени по ночам, не оплакивал при детях. Он просто стал другим: больше молчал, стал жёстче и грубее. Если смотреть ему в глаза слишком долго, можно было заметить, как глубоко там прячется давящая, неподъёмная, похожая на камень, который невозможно сдвинуть с места боль. Он не говорил о ней. Он делал вид, что её не существует. Вместо слов была работа. — Встали, — говорил он на рассвете, когда небо ещё только серело. — На площадку. Быстро. Голос его был ровный, без раздражения и злости. От этого становилось только страшнее. С этого дня слово "тренировка" перестало быть пустым. Оно больше не означало игр, лёгких ударов и снисходительных поправок. Деревянные мечи исчезли почти сразу. — Это не бой, — сказал он однажды, наблюдая, как мы задыхаемся, едва держась на ногах. — Это жизнь, привыкайте. Осталась боль в мышцах, кровь на ладонях, дрожь в коленях. Он учил нас не побеждать, он учил выживать. — Поднимайся, — холодно бросал он, когда кто-то падал. — Я… не могу… — срывался голос. — Можешь, — отвечал он. — Если дышишь значит можешь. Рядом больше не было матери, которая могла бы подойти, положить руку ему на плечо, тихо сказать, что мы ещё малы. Некому было остановить взглядом, попросить смягчиться. Теперь рядом был только отец. И война, стоящая за его спиной. — Отец… — однажды осторожно сказала Изанами, чувствуя, как ноги подгибаются. — Мы устали.. Буцума смотрел на нее очень долго. — Усталость убивает медленнее, чем враг, — ответил он. — Радуйся. Нам было восемь и пять. Четвёртому скоро исполнялось три, и отец уже смотрел на него так же, как раньше смотрел на нас: оценивающе, строго без иллюзий. — Он ещё маленький, — прошептал Хаширама — Все маленькие. До первого удара. Мы уставали до дрожи. Падали лицом в пыль. Иногда хотелось плакать, но слёзы быстро заканчивались, потому что на неё не оставалось сил. — Не плачь, — шептал брат сквозь сбитое дыхание. — Он увидит. — Мне больно… — Мне тоже. Терпи. Мы не сдавались. Нет, не потому, что были храбрыми, а потому, что страх стал сильнее усталости. Страх умереть. Страх подвести клан. Страх оказаться бесполезными. — Если вы не станете сильными, — сказал отец однажды, не повышая голоса, — Вы умрёте. Быстро или медленно, не имеет значения. Он не пугал. Он констатировал факты. Мы были ещё слишком малы, чтобы понимать, как устроен этот мир. Но мы уже знали, что такое война. Знали её потери. Её тишину после боя. Её ночи без сна. Знали, как выглядят слёзы, которые нельзя показать. И вместе с этим знанием мы росли.. Росли слишком быстро.