Часть 15

Глубокая ночь тихо лежала на деревне. В доме главы клана Учиха было необычно спокойно: без тяжёлых шагов хозяина, без тихих разговоров допоздна, без звона посуды на поздний чай. Только приглушённое потрескивание углей в печи да редкий шорох ветра за стенами. Уставшая молодая мать спала рядом со своим ребёнком в тёплой комнате. Медики и акушерка, сделав всё, что было нужно, ушли по домам. Сая внимательно выслушала их советы, как следить за родильницей и малышом, что делать при температуре, как менять повязки, чем поить, как укладывать ребёнка. После этого она привела в порядок прихожую, смыла кровь и воду с пола, сменила простыни, убрала тряпки, проветрила, насколько позволяла погода. Потом ненадолго села рядом с госпожой и новорождённым господином, просто смотрела на них, прижимая к груди остывшую чашку чая. Лицо Изанами было бледным, но спокойным; дыхание ровным. Малыш сопел, иногда чуть подрагивая губами, морщась во сне. Сая на всякий случай поправила одеяло, проверила, достаточно ли тепло в комнате, и только после этого тихо, почти на цыпочках ушла в свою комнату, чтобы хотя бы на пару часов прилечь. Дом погрузился в тишину. И в этот момент тени чуть сгустились. Это было почти не заметно, воздух в комнате стал… плотнее. Темнота в углах сделалась гуще, тяжелее, словно кто-то слегка приглушил свет даже там, где его и так почти не было. В воздухе повисла опасность, та самая, что чувствуешь кожей, прежде чем что-то случится. Из тёмного угла комнаты, где спали мать и ребёнок, медленно шевельнулась тень. Живая. Она отлипла от стены, словно вязкая чёрная масса, и поползла по полу, вытягиваясь в узкую, змееобразную полоску. Ни звука, ни шороха. Только едва заметное, неправильное движение, которое обычный человеческий глаз мог бы принять за игру воображения. Тень не торопилась. Она словно принюхивалась, прислушивалась, скользя ближе к футону. Где-то в глубине дома тихо вздохнула во сне Сая, повернувшись на другой бок, даже не подозревая, что что-то изменилось. Малыш всхлипнул во сне, чуть сморщил носик, но тут же успокоился. Изанами не проснулась: слишком много сил забрали тяжёлые роды. Она лишь глубже вдохнула, словно пытаясь утонуть в собственном сне, и чуть шевельнула пальцами. Тень поднялась выше, расползаясь по стене, скользя по деревянным панелям, перетекая к потолку. Потом вниз, к изголовью. Она тянулась к ним, к этим двум тёплым, живым точкам в центре комнаты. Она, которая наконец нашла тех, кто ей был нужен. Тень всё ещё висела над футоном, как сгусток густого дыма, оторвавшийся от стены. И вдруг в этой кромешной черноте что-то вспыхнуло. Сначала — две жёлтые точки. Узкие, яркие, как глаза хищника, поймавшего запах крови. Они медленно распахнулись, блеснув в темноте. Затем линия, похожая на трещину, разошлась вширь — и стала улыбкой: мерзкой и неестественной. Улыбкой, обнажающей острые, слишком ровные, слишком тесно посаженные зубы, которые не могли принадлежать человеку. Тень склонилась ниже, глядя сверху вниз на спящих. — Бедный, бедный малыш… — голос был хриплым, с неприятным смешком. — Кхи… какие вы все слабые. Она словно смаковала каждое слово. — Я бы мог использовать тебя… — жёлтые глаза чуть сузились, — но, к сожалению, мне нужен лишь твой отец. В тот же миг воздух в комнате словно тяжело навалился. Малыш, до этого мирно спавший, вдруг заёрзал, всхлипнул. Его маленькое тельце дёрнулось, будто что-то давило на грудную клетку. Он захныкал громче, пытаясь набрать воздух. — Ну-ну… тише, — протянула тень, и её голос стал почти ласковым. Из глубины этого чёрного сгустка вытянулась рука — длинная, тонкая, с непропорционально с мерзкими пальцами. Она не была по-настоящему человеческой, больше похожей на силуэт руки, нарисованный в полумраке. Мерзкая от самого факта своего существования. Тень легко подхватила ребёнка, приподняв его над футоном на уровень своих глаз. Малыш дёрнулся, тихо пискнул, но плач сорвался, будто застрял где-то в горле. — Будет не больно, — шёпотом пообещала она. И в тот миг тонкая шея младенца была свернута покруг своей оси глухо хрустнув. В комнате стало ещё тише. Настолько, что было слышно только слабое трескание остывающих углей в печи где-то в другой части дома. Никто не услышали крик, ведь он даже не успел закричать. На лице ребёнка застыло странное, почти спокойное выражение, как будто он просто провалился в глубокий, беспросыпный сон. Тень посмотрела на него ещё миг, затем лениво отстранилась, и тонкая нить жизни, только-только зацепившаяся за этот мир, оборвалась так же тихо, как и появилась. Малыш больше не дышал. Тень задержала на нём взгляд на долю секунды и тут же растаяла. Словно её никогда и не было. Чёрное марево втянулось обратно в угол, распалось на обычные ночные тени, привычную темноту комнаты. Мать спала, ничего не подозревая.ьЕё дыхание оставалось ровным, лицо усталым, но спокойным. Рука всё ещё лежала рядом с ребёнком, будто она пыталась защитить его даже во сне. Только вот защищать было уже некого.

***

Тем временем, где-то в лесу.

***

Глубокая ночь придавила верхушки деревьев, туман стелился между стволами, костёр почти догорел, оставив лишь красные угли. Отряд спал, каждый в своём крошечном участке тепла. Мадара проснулся резко, и вскочил, словно его дёрнули за невидимую нить. Сердце стукнуло о рёбра, дыхание сбилось. Громкий, пронзительный плач ребёнка разорвал тишину у него в ушах. Не как вчера нет, тогда звук был далёким, приглушённым, будто из другого слоя реальности. Сейчас он был ближе. Громче. Живее. И в нём чётко слышались страх и… боль? В груди неприятно дёрнуло, словно что-то внутри сжали ледяной рукой. Нужно спешить. — Встаём. Быстро. Нам пора назад, — голос прозвучал резко, почти как окрик. Шиноби, спавшие рядом, стали подниматься один за другим, сначала в полном недоумении. Но стоило им увидеть напряжённое, мрачное лицо командира с каким-то странным беспокойством в глазах, вопросов не осталось. Никто не стал спорить или спрашивать, почему так рано. Они молча начали спешно собираться: гасили остатки костра, собирали вещи, проверяли оружие. Движения были отточенными, но в них сквозила скрытая торопливость. Мадара уже стоял на краю лагеря, глядя в темноту между деревьями. Плач в ушах постепенно стихал, но тяжесть в груди никуда не делась. Лишь бы успеть… — Пусть всё будет хорошо, — думал он, переходя на быстрый шаг, а затем на почти беглый темп, направляясь назад, к деревне, к дому, где его ждали. Где он ещё не знал, что опоздал.

***

Утром Сая всё ещё спала. Усталость свалила её так, что она даже не сразу почувствовала, как за окном начал сереть рассвет. Лечь получилось только под утро — когда адреналин спал, а в голове остались только обрывки ночных криков и запах лекарственных трав. Изанами проснулась первой. Её разбудила тупая, ноющая боль внизу живота и странная тяжесть в груди, будто кто-то поставил на неё камень. Она некоторое время лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, где она и что происходит, а потом медленно повернула голову. Рядом лежал её ребёнок. На первый взгляд казалось, что он спит. Маленький свёрток под одеялом. Тихий, неподвижный. Она слабо улыбнулась, уголки губ еле дрогнули и она осторожно приподнялась, опираясь на руку. Тело отзывалось слабостью, но она потянулась к нему, чтобы поправить подушку, лучше укрыть. Она аккуратно взяла малыша на руки. И сразу почувствовала что-то не так. Тело было слишком лёгким. И главное.. от него шёл не тот мягкий, живой теплок, к которому она готовилась. Сквозь одеяльце ощутился холод. Не просто прохлада от ночного воздуха, с именно холод, который пробирает до костей. Улыбка медленно сошла с её лица. Она прижала ребёнка к себе чуть сильнее, надеясь, что ей кажется. Но лицо крошечного мальчика, на которое она наконец посмотрела внимательно, было… не таким. Кожа приобрела синеватый оттенок, неестественный для сна. Губы казались слишком бледными, ресницы неподвижно лежали на щеках. И самое страшное, было что-то неправильное в том, как он лежал, как голова легла относительно тела. Нечто настолько искажённое и чужое, что мозг поначалу отказывался это принимать. Она чуть приподняла край одеяла, взглянула внимательнее.. Мир под ней провалился. Сознание наконец позволило признать то, от чего оно до последнего пыталось закрыться: Ребёнок был мёртв. Его шея была сломана. Это осознание не пришло словами. Оно обрушилось целиком, ледяной волной, выметающей воздух из лёгких. На секунду показалось, что она не может ни вдохнуть, ни выкрикнуть. Тело застыло, пальцы судорожно вцепились в одеяло, взгляд остановился на этом крошечном, чуждо-спокойном лице..Потом внутри что-то прорвалось. — А-а-а… — сначала тихо, рвано. — АААААААААААААААААААА! Крик разорвал утреннюю тишину дикий, надрывный, почти нечеловеческий. В нём были ужас, боль, неверие и что-то такое, от чего любой, услышавший его, понимал: случилось непоправимое. Сая подскочила в постели, не сразу поняв, где находится. Через мгновение до неё дошло, откуда кричат, и она, спотыкаясь о собственные ноги, бросилась к комнате госпожи. За стенами дома стали просыпаться люди. В коридоре уже слышались шаги, чьи-то встревоженные голоса. Но для Изанами мир в этот момент сузился до одного: холодного, неподвижного ребёнка у неё на руках и собственного крика, от которого резало горло. Изанами качала ребёнка на руках, будто пытаясь раскачать саму реальность, вернуть её назад, туда, где он ещё дышал. — Нет… нет… нет… нет… нет… нет… НЕТ… — голос срывался, ломался. — НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ… ЭТО НЕ ПРАВДА… НЕТ… Каждое ''нет" звучало так, словно она пыталась этим словом разорвать сам воздух, выцарапать из него другой исход. Она прижимала к себе бездыханное маленькое тело так крепко, будто сила объятия могла вернуть в него жизнь. Пальцы дрожали, цепляясь за одеяльце, плечи трясло от рыданий. В груди всё сжалось так больно, что казалось что сердце вот-вот вырвется наружу. Сая ворвалась в комнату, распахнув сёдзи. Её взгляд на секунду упал на ребёнка, на синеватое личико, на мёртвую неподвижность там, где должно было быть дыхание. Девушка резко прикрыла рот ладонью, подавляя собственний крик. Мир поплыл перед глазами. Колени ослабели. Она попыталась ухватиться за косяк сёдзи, но пальцы соскользнули. Сая осела прямо на пол, сползая по дереву, глядя широко раскрытыми глазами на эту картину: госпожа, прижимающая к себе мёртвого сына и кричащая так, будто с неё с живой снимают кожу. — Госпожа… госпожа… — выдохнула Сая, но голос её почти не было слышно за этим пронзительным, рвущим изнутри воплем. За стенами дома уже гулко раздавались шаги. Такой крик не мог остаться незамеченным. Соседи, клановые, просто проходившие мимо, все оборачивались, все шли на звук. Во дворе начали собираться люди, переглядываясь, не решаясь войти без приглашения. В дом поспешно вошли вчерашние медики, которых разбудили и срочно позвали. Они почти бегом проскользнули по коридору и замерли на пороге. Картина, открывшаяся им, ударила так же, как и Сае: Истощённая, бледная Изанами, в измятом кимоно, прижимает к груди мёртвого ребёнка, качает его и повторяет одно и то же ''нет", будто заклинание. Сая сидит на полу у двери, оглушённая, побелевшая, с огромными глазами. Одна из медичек на мгновение зажала рот рукой, другая опёрлась о косяк, словно ей вдруг стало тяжело стоять. Но работать всё равно было нужно. — Изанами-сама… — тихо, почти шёпотом произнесла старшая из них, делая осторожный шаг вперёд. — Позвольте… нам надо посмотреть… Но её слова тонули в отчаянных, ломких криках матери, которая никак не хотела, не могла отпустить своего ребёнка, даже когда мир уже сделал это за неё. — Пожалуйста… пожалуйста… открой глазки… — шёпот дрожал, как натянутая струна. — Открой глазки, посмотри на маму. Я рядом, слышишь? Я рядом… прошу, не пугай меня… Изанами продолжала качать ребёнка на руках, прижимая его к себе, будто могла согреть теплом собственного тела. В голове отчаянно крутилось только одно: это просто сон, просто издёвка мозга, просто ошибка. Сейчас он вздохнёт, вздрогнет, заплачет и всё закончится. Старшая из медиков медленно подошла ближе и опустилась рядом с женщиной, так, чтобы оказаться на уровне её глаз. — Госпожа… послушайте… — её голос был низким, чуть потрескавшимся от возраста и напряжения. В нём звучал и страх за ребёнка, и жалость к матери. — Госпожа, я понимаю… но ему уже не больно. Она осторожно протянула руки к свёртку, двигаясь медленно, как будто боялась спугнуть хрупкий остаток реальности. — Нам нужно… посмотреть. Понять, что случилось. Чтобы это… — в голосе женщины на мгновение дрогнула нота, — больше никогда не повторилось. — Не трогайте его! — из груди Изанами вырвался новый, сорванный крик. Она резко отодвинулась, насколько позволяла слабость, прижимая малыша к груди ещё крепче. Казалось, она готова была сломать себе ребра, лишь бы не отпускать его. В её руках ребёнок был не просто телом — последней связью с миром, который рушился. — Не смейте! НЕТ! Это мой сын! Мой! — голос сорвался на хрип, слова почти захлёбывались в рыданиях. Сая, всё ещё сидевшая на полу у двери, наконец смогла подняться. Ноги дрожали так, что казалось, они вот-вот подогнутся снова. Сердце болело от страха, жалости и бессилия. — Госпожа… пожалуйста… — тихо позвала она, подходя ближе и опускаясь рядом. Сая осторожно коснулась руки своей госпожи, но Изанами дёрнулась так резко, будто её ударили током. Она подняла на девушку взгляд её чуть безумный, залитый слезами, глаза покраснели до алого. — Он просто замёрз… да? — слова срывались, путались. — Ты просто не успела растопить печку. Скажи… скажи, что это просто… просто холод. Она судорожно вдохнула. — Он не может… не дышать. Понимаешь? — голос ломался. — Он не может не дышать… не может… Она повернула голову к медичке рядом, цепляясь за неё взглядом, как за последнюю опору. — Скажите… — губы дрожали, — Скажите, что он ещё жив. ЧТО ОН ЖИВ! Эти слова прозвучали не как просьба — как отчаянный приказ миру: изменись, передумай, исправься..Тишина, повисшая в комнате, была невыносимой. Медики на долю секунды закрыли глаза, словно собираясь с силами выдержать собственные слова. Потом старшая всё-таки покачала головой. В этом движении уже была вся горькая правда. — Он ушёл, — тихо сказала она. — Прости, девочка моя. Что-то внутри Изанами оборвалось окончательно. Крик больше не рвался наружу. Слова закончились. Осталась только тихая, рваная истерика: беззвучное открывание рта, беспомощное судорожное дыхание, как у рыбы, выброшенной на берег. Глаза остекленели ещё сильнее. Слёзы всё ещё текли по щекам, но взгляд словно стал окончательно пустым, проваленным. — Нет… нет… пожалуйста… пожалуйста… — шептала она, прижимая ребёнка к груди так, будто могла спрятать его внутри себя обратно. — Нужно дать ей успокоительное, — прошептала одна из медичек другой. — Иначе сердце не выдержит. — Она не отдаст его, — так же тихо ответила вторая. Старшая медичка повернулась к Сае: — Сая, — мягко, но твёрдо позвала она. — Держи свою госпожу за руку. Говори с ней. Не отпускай. Мы попробуем её успокоить. Девушка кивнула, не сразу до конца понимая, что от неё хотят, но послушно придвинулась ближе и обхватила ладонь Изанами обеими руками. — Госпожа, я здесь, — шептала она, с трудом сдерживая собственные всхлипы. — Я с вами. Всё будет хорошо… Я никуда не уйду. Я буду рядом. Я с вами… Две медички обменялись коротким взглядом и начали действовать. Одна в углу быстро готовила седативный укол, дрожащими пальцами наполняя шприц. Другая медленно, почти крадучись, подбиралась ближе к ребёнку, ловя тот момент, когда пальцы матери ослабнут хоть на самую малость. Изанами, почувствовав, как кто-то пытается разжать её объятия, снова дёрнулась, и новый крик чуть не прорвал горло. Но Сая крепче сжала её руку, почти прилипнув к ней всем телом, как якорь. — Я здесь… не бойтесь… — шептала она сбивчиво, уже сама плача. Кое-как, с осторожностью, граничащей с отчаянием, медичке всё-таки удалось забрать тело ребёнка и уложить отдельно, на чистую ткань рядом. — Нет! Нет! — голос Изанами снова прорезал воздух. — ОТДАЙТЕ! ОТДАЙТЕ ЕГО! ОТДАЙТЕ!! Она пыталась подняться, рвануться за ребёнком, но её снова прижали к фтутону. — Он проснётся! — рыдала она. — Он жив! Слышите?! Он жив! Он не мёртв!.. Сае было почти физически больно удерживать свою госпожу. Несмотря на тяжёлые роды, в Изанами ещё оставалось достаточно сил, и отчаяние придавало ей неестественную резкость. Вторая медичка тоже навалилась на неё, аккуратно, но твёрдо, не давая ей вскочить. В это время первая уже была рядом с шприцем в руке. — Простите меня… — шёпотом сказала она, больше себе, чем кому-то ещё, и быстрым, точным движением ввела иглу в вену на бледной руке. Лекарство вошло под кожу, растекаясь по телу тяжёлой волной. Ещё несколько минут девушки и медички удерживали Изанами, пока она всё ещё пыталась вырваться, пока крик то срывался, то глох, превращаясь в хрип. Постепенно дыхание стало медленнее. Пальцы, цеплявшие простыню, разжались. Плечи перестали так сильно дрожать. Слова превратились в бессвязный шёпот. Потом же в едва слышный выдох. Сильное успокоительное помогло Изанами перестать биться в истерике. Она теперь лежала: ни живая, ни мёртвая, уставившись в одну точку где-то далеко за потолком. Плечи всё ещё едва заметно подрагивали, но внутри было пусто. Во дворе становилось всё шумнее. Люди перешёптывались, кто-то пытался заглянуть в окна, кого-то уже оттаскивали в сторону, шипя, что нечего толпиться в такой момент. Неспокойный гул словно кольцом сжимал дом главы клана. Вскоре одна из клановых женщин, постучавшись, впустила в дом тех, кого ждали больше всех. В коридоре раздались быстрые шаги. — Что случилось? — голос Хаширамы был непривычно серьёзен, лишён обычной мягкости, но в нём отчётливо слышался страх. Старшая из медиков, вышедшая ему навстречу, прижала губы в тонкую линию. — Хокаге-сама… — она запнулась, опуская глаза. — С ребёнком… случилось несчастье. За спиной Хаширамы стоял Табирама, сжатый, как натянутая струна. — Несчастье?.. — тихо повторил он. В этом слове не было удивления, больше сдержанная злость и тревога. — Говорите точнее. Женщина сглотнула. — Ребёнок мёртв. Хаширама словно на мгновение забыл, как дышать. Глаза Тобирамы сузились. — Как? — сухо спросил он. — Роды прошли тяжело, но… — медик помедлила. — Он родился здоровым. Ночью с ним всё было в порядке. А утром… — она сжала кулаки. — Утром — уже нет. Когда мы прибежали на крик, ребёнок был мёртв. Тлбирама на секунду прикрыл глаза, словно складывая в голове цифры и варианты. Не дожидаясь дальнейших объяснений, он отстранил женщину и быстрым шагом прошёл по коридору в комнату, где была его старшая сестра. За ним и Хаширама.

***

Изанами лежала, глядя пустым взглядом куда-то сквозь потолок. Плечи всё ещё мелко дрожали. Рядом сидела Сая, не отпуская её руки, как якорь, который сам вот-вот сорвётся. На маленьком футоне чуть поодаль лежал аккуратный свёрток с телом младенца. Хаширама сначала даже не посмотрел туда, взгляд сразу упал на сестру. Он почти бросился к ней, опускаясь рядом так резко, что едва не ударился коленями о пол. — Иза… — голос сел. — Сестрёнка… Он осторожно коснулся её плеча..Она не отреагировала. Будто звук и прикосновение до неё просто не доходили, растворяясь в плотной, липкой пустоте. Тобирама же молча подошёл к футону со свёртком. Он не стал сразу разворачивать одеяло, сначала просто стоял, глядя сверху вниз, потрясённый уже одним фактом: в этом свёртке больше нет жизни. Потом, глубоко вдохнув, всё же аккуратно отогнул край ткани. То, что он увидел, заставило его лицо измениться, не открытой эмоцией, а тем особым напряжением, которое близкие читали как шок и ярость, спрятанные под толстой коркой льда. Он медленно поднял глаза на медиков. — Это не похоже на естественную смерть, — глухо произнёс он. Пальцы его медленно сжались в кулак. — Здесь было вмешательство. Это было слишком очевидно. Никакой ребёнок не мог сам так "повернуть" свою шею. И никакая простая остановка дыхания во сне не оставляла после себя таких следов. Тобирама стиснул зубы так, что на скуле заходила жёсткая мышца. Хаширама, не выдержав, тоже подошёл к свёртку, опустившись рядом. Он осторожно посмотрел на ребёнка. В своей жизни он видел многое. Сожжённые деревни, поле боя после ночной засады, искалеченные тела. Он знал, как выглядит смерть взрослого воина, смерть врага, смерть детей, смерть друга. Но такое он видел впервые. Маленькое тело. Слишком маленькое для слова "труп". Неправильный угол, под которым лежала голова, синеватый оттенок кожи, крошечные пальчики, всё ещё сжатыe в слабом, судорожном жесте. Жестокость здесь была не в крови и не в ранах, а в том, что смерть пришла туда, где её не должно было быть. Его родной племянник был мёртв. Хаширама чувствовал, как внутри всё пустеет. Словно кто-то вычерпал из него землю, воду, солнце — всё сразу. Он, тот самый, кто умел лечить, кто спасал людей с того света, кто поднимал деревню из пепла сейчас не мог сделать ничего. — Кто… — голос сорвался, он кашлянул, пытаясь вернуть себе хоть какую-то твёрдость, — Кто был в доме ночью? — Только мы, медики, — тихо ответила женщина. — И служанка, Сая. Мы ушли, когда всё стабилизировалось. Ребёнок был в порядке, госпожа заснула… Больше сюда никто не заходил. Двери закрывались, окно тоже было закрыто. — Я… — Сая вздрогнула, будто её окликнули, и подняла покрасневшие глаза. — Я уснула уже под утро… Простите… я не… не слышала, когда… — голос задрожал, она опустила голову. — Я проснулась только от крика госпожи… В её голосе было столько вины, что казалось, она сама готова была встать под суд. — Хватит, — жёстко сказал Табирама, бросив на неё короткий взгляд. — Если бы здесь был обычный убийца, шум был бы. Следы, взлом, чакра, хоть что-то. Он перевёл взгляд в угол комнаты, туда, где ночная тень казалась чуть гуще остального. Но никакой чужой чакры не чувствовалось вообще. Пустота. Именно эта пустота и бесила сильнее всего. — Это не человеческая работа, — произнёс он глухо. — Лишь монстр способен на такое. Хаширама сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Значит, кто-то… или что-то пришло в дом, где спала моя сестра, — медленно проговорил он, — Убило её ребёнка и ушло так, что никто ничего не почувствовал. Он поднял взгляд на брата. В глазах Хаширамы не было привычной мягкости, только боль и медленно закипающая ярость. Он снова посмотрел на сестру. Она лежала неподвижно, глаза раскрыты, но как будто смотрели далеко-далеко мимо них всех. — Сейчас главное, чтобы она осталась жива, — сухо продолжил он. — Разберёмся с остальным позже. Медики кивнули. В комнате снова повисло тяжёлое, почти вязкое молчание. Дом Учиха, ещё вчера полный тихого ожидания новой жизни, теперь казался пропитанным запахом горя. Где-то далеко-далеко, в лесу, ускоряя шаг и не зная ничего, к этому дому уже спешил его хозяин. А внутри, у пустого футóна, двое братьев впервые за долгое время чувствовали себя одинаково: бессильными.