Часть 16

У дома уже собрался народ. Кто-то шёл из искреннего беспокойства, кто-то — просто чтобы "узнать, что случилось". Шёпот тянулся по улице, как холодный дым. — Говорят, ребёнок умер… — Да ты что… у кого? — У самого главы клана… — Это дурной знак… Толпу разгоняли клановые, но слова уже улетели дальше. Слухи, как всегда, были быстрее правды. Внутри дома царило давление и холод, не смотря на горящую печь. В одной из комнат сидели три женщины — две клановые медички и пожилая акушерка. Напротив них стоял Тобирама. Он смотрел так, как будто готов убить всех взглядом. Красные глаза, чуть прищуренные, губы сжаты в тонкую линию. — Ещё раз, — спокойно произнёс он. — Медленно. Без пропусков, от начала до конца. Акушерка, женщина с морщинистыми руками, которые принимали на свет половину детей клана, тяжело выдохнула. — Роды начались ночью, — повторила она. — Схватки были тяжёлые, ребёнок крупный. Но… — она метнула взгляд на дверной проём, где-то там, в глубине дома, лежала её пациентка. — Она держалась. Мы все сделали так, как могли. Он родился, дышал, был жив, сердечко билось Она судорожно сжала пальцы в узловатые кулаки. — Мы всё проверили. Кровотечение было в пределах допустимого. Мы дали ей лекарство от боли. Она устала, но была в сознании. Ребёнок тоже… был жив. — Время? — спросил Тобирама, как будто записывал в уме. — Глубокая ночь. Точно… — она нахмурилась. — Около второго часа. — После родов в комнате кто оставался? — Мы. И Сая. Сначала. Потом мы ушли, как только убедились, что состояние стабильно. Они с ребёнком уснули. — Кто выходил последним? — он цеплялся к каждой детали. — Я, — тихо сказала младшая медичка. — Я закрыла сёдзи и вышла. Сая осталась в доме. — Окна. Двери. Печати. — Он не отпускал. — Всё закрыто, — ответила старшая. — Двери — изнутри. Окна — тоже. Если бы кто-то вошёл… — Если бы вошёл человек, — холодно уточнил он. Она запнулась. Вновь повисла короткая, нервная тишина. Тобирама сделал вид, что не заметил её заминки, но в голове уже что-то складывалось в мозаику: человек ли это был? Если нет следов… если нет чакры… если нет логики… Он прищурился. — На теле ребёнка, — произнёс он тихо. — Травмы. — Только шея, — ответила акушерка, голос её задрожал. — Шея… свернута. Никаких следов пальцев, никаких синяков, никаких ссадин. Как будто… — она проглотила слово, но оно и так повисло в воздухе. — Как будто просто… взяли и провернули кость, без усилия... Без усилия… Эта деталь зацепилась в голове Тобирамы особенно сильно. Ребёнок новорождённый. Он даже головы ещё толком держать не умеет. Он не мог сам так повернуться. Для такого угла нужна была сила. Но на коже… ничего. Кто-то, кто может раздавить и не оставить следов. Или что-то. И ещё: убит только ребёнок. Ни пореза на матери. Ни царапины на служанке. Если это был акт мести, логичнее было бы вырезать всех спящих. Ударить по Мадаре максимально жестоко. Но пришли только за младенцем. Он вдруг понял, что сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Пришлось разжать пальцы — на коже остались красные полосы. Почему только он? Почему не она? Почему не обе? — Почему, по-вашему, убили только ребёнка? Медички переглянулись. Акушерка опустила глаза. — Тобирама-сама, мы… мы не знаем, — прошептала одна. — Возможно, это… предупреждение? Проклятие? Она тут же передёрнула плечами, будто сама испугалась своих слов. Тобирама не любил слова вроде "проклятие". Они слишком легко закрывают дыры в логике. Но логика сейчас молчала. Он с трудом удержался, чтобы не сорваться на крик. Чтобы не спросить: "Где вы были? Почему её крик утром был первым звуком, который вы услышали? Почему никто не проверил их ночью ещё раз?" Вместо этого он сказал: — Свободны. Они поднялись, низко поклонились и вышли. Акушерка на секунду задержалась у двери, взглянула на него и тихо добавила: — Она… для вас как солнце, Табирама-сама. Но помните: когда солнце гаснет, не всегда виновато небо. Иногда… — она махнула рукой, так и не найдя слов. — Иногда темнота просто приходит. Он не ответил. — Позовите Саю, — бросил он уже в коридоре. Её привели почти сразу. Рыжый цветочек, которое ещё вчера смеялось на кухне и спорило о том, как лучше жарить рыбу, сейчас больше напоминало тень. Лицо бледное, веснушки как будто стали ярче, глаза красные, припухшие. Руки дрожали так, что она с трудом удержала поклон. — Садись, — сказал он непривычно мягко. Она послушно опустилась на колени, переплетя пальцы, чтобы не было видно, как они трясутся. — Сая, — начал он. — Ты работаешь и живёшь в этом доме три месяца. Верно? — Д-да, господин, — прошептала она. — Ты была здесь, когда начались роды. Ты помогала. Ты видела, как они с ребёнком уснули. Верно? Она снова кивнула. — Ты слышала что-нибудь ночью? Шаги? Открывание сёдзи? Голоса? Сая резко замотала головой, губы задрожали. — Н-нет… ничего… я… я сидела с ними, пока медики были здесь… Потом они сказали, что всё стабильно, что госпоже нужен сон… Я… я убрала комнату, проверила, как они спят… Рядом не было никого… Я думала, можно хотя бы немного лечь… Я… очень… устала… — голос сорвался на всхлип. — Простите… Простите меня, прошу… — Ты уснула крепко? — спросил он уже более жёстко. — Или просыпалась? — Я… не знаю… — она сжала кулаки так, что на руках проступили жилки. — Мне кажется… я проснулась один раз. Было очень тихо. Я подумала, что если бы ребёнок плакал, я бы услышала. Я… я не хотела… я не… — слова спутались, она в панике заплакала. — Лучше бы я вообще не ложилась! Лучше бы я сидела там до утра! Я должна была… должна была… — Хватит, — тихо сказал он. Она всхлипнула и испуганно подняла взгляд. В его глазах не было презрения. Не было холодной злости к ней. Было другое — усталость, напряжение и что-то похожее на сожаление. Как и в её глазах не было лжи, лишь страх и сожаление. — Ты не шиноби. — Его голос стал совсем тихим. — Ты не была готова ждать опасность там, где её, казалось, быть не должно. В этом доме должны были быть безопаснее всего. Твоя вина только в том, что ты человек. Он отвёл взгляд. — "В отличие от нас, которые должны были подумать о худшем. Мы не подумали и расслабились. Мы поверили, что мир хоть ненадолго стал добрее." — его же собственные мысли заставили его нахмурится — Иди к ней, — сказал он. — Не отходи от Изанами. Ей нужна рядом живая душа. Сая смотрела на него, не веря, что её не отругали, не выгнали, не обвинили. Она кивнула и почти выбежала из комнаты, прижимая к груди дрожащие руки. Когда дверь закрылась, Тобирама остался один. Сестра. Ребёнок. Убийца, которого невозможно почувствовать. Никаких следов. Никакой логики. Кому это выгодно? Кто выигрывает от того, что у Мадары нет наследника? Кто выигрывает от того, что в доме Учиха ттеперь такое?

***

Изанами проснулась рывком от боли внизу живота и резкого толчка где-то в груди. Сначала она не поняла, где находится. Потолок. Белёсый свет за сёдзи. Лёгкий запах трав, крови, чего-то горького..Тело казалось чужим: тяжёлым, ломким, ненадёжным. Казалось, даже вдохнуть до конца невозможно. Она закрыла глаза, пытаясь вытянуть из памяти цепочку: Роды. Тёплое маленькое тело на груди. Слезы. Потом — провал. Она перевела взгляд в сторону. Рядом, неуклюже привалившись к краю футона, спала Сая, всё ещё сжимая её руку, как утопающий последнюю доску. Рыжие волосы растрепались, на щеках запёкшиеся следы слёз. Футона с ребёнком не было. Голова тут же наполнилась ватой. — Может, его просто переложили? — Может, он в другой комнате? — Может, его унесли мыть, переодеть, показать родне? Может… — Где он… — голос сорвался, едва родившись. Она сама удивилась, насколько чужой хрипотой прозвучали эти слова. — Где мой малыш?.. Сая дёрнулась, проснулась резко, как от толчка. Увидела, что госпожа смотрит на неё. — Г-госпожа… вы… простите, я… — она заторопилась, подалась вперёд. — Вам воды? Я сейчас… — Где мой сын? — перебила её Изанами. Голос стал чуть громче, но не теплее, но от этого только страшнее. — Сая где он? В глазах девушки вспыхнул такой ужас, что ответ стал ясен ещё до слов. Сая сжала губы, пальцы задрожали. В этот момент сёдзи тихо отъехали в сторону. В комнату вошли Хаширама и Тобирама. Хаширама выглядел иначе, чем обычно. Как будто с него сняли привычную мягкую оболочку и здесь остался просто усталый мужчина, у которого за одну ночь отняли слишком важное. Он подошёл ближе и опустился на колени рядом с сестрой. — Иза... Она посмотрела на него так, будто всё, что у неё осталось, держалось на ниточке его следующей фразы. — Где мой ребёнок, Хаширама? — спросила она очень спокойно, слишком спокойно. — Скажи мне честно. Только… не молчи. Он открыл рот, но слова застряли в горле не желая выходить наружу. Побелевшие губы, напряжённая челюсть, по лицу видно было, как он борется сам с собой. Вместо ответа из груди вырвался тяжёлый вздох. Он опустил глаза. Пауза длилась всего пару ударов сердца, но этого хватило. Всё сложилось в один жуткий, цельный узор. Изанами ощутила, как мир под ней будто сдвинулся, потерял опору. — Нет… — прошептала она. — Нет. Не смей. Не смей говорить, что его нет. Не смей… Она попыталась приподняться, но тело не послушалось, прострелило болью. Хаширама тут же поддержал её, осторожно обнял за плечи и под спину. — Иза… — голос дрогнул. — Сестрёнка… прости меня… прости, что я не уберёг… — Скажи… что он жив, — она вцепилась в его хаори, словно хотела вытрясти из него другую правду. — Скажи, что он просто в другой комнате. Что вы забрали его… что он дышит… что… Слова посыпались, как осколки стекла. Она трясла головой, будто могла этим стряхнуть реальность. — Его больше нет, — тихо, очень чётко произнёс Тобирама и в его голосе была непривычная для него грусть. Он всё это время стоял чуть поодаль, но теперь подошёл ближе и сел с другой стороны, положив ладонь ей на. Он не умел заворачивать боль в мягкую ткань. — Мы проверили всё. Мы не смогли.. его вернуть.. Это была та правда, которую он мог дать: горькую правду, без надежды там, где её не осталось. Изанами на секунду застыла, а потом из её груди поднялся звук — даже не крик, а будто воздух рванулся наружу и не нашёл выхода. Губы дрогнули, голос не пошёл. Слёзы потекли сами, горячей, непрерывной струёй. — Почему… Почему он, а не я?.. Почему не забрали меня?.. Хаширама прижал её к себе крепче, насколько позволяли раны. — Не говори так, — прошептал он ей в волосы. — Не смей так говорить. Ты жива. И ты нам нужна. Ты мне нужна. Ты ему нужна, — он коротко кивнул на брата. — Ты важнее любой должности, любой деревни. Ты… наша сестра. Табирама не спорил. Просто кивнул и обнял её как и старший брат. Сая стояла в стороне, стирая слёзы рукавами и кусая губу до крови. Если бы я не ушла… Если бы сидела рядом… Если бы не уснула… Мысли крутились в её голове, как голодные волки, но она молчала. Её голос здесь ничего не решал. Важно было только одно: женщина, которая всегда казалась ей сильной, сейчас рушилась у них на глазах. Комната, где вчера ждали новую жизнь, теперь стала местом, где трое — сестра и два брата — пытались удержать хотя бы то, что ещё можно спасти: её саму. А где-то дальше, по зимней дороге, всё ещё шёл домой мужчина, который не знал, что ребёнка, имя которому он так и не успел дать, уже готовят к последнему пути...