Часть 17

Снег в Конохе к вечеру только усилился. Крупные хлопья медленно падали с серого неба, оседая на крышах, на ветвях, на заборах, делая деревню чуть тише, чем обычно. Шум улиц будто притих, звуки гасли в мягком слое белизны. Мадара возвращался быстрее, чем требовал обычный шаг после миссии. Плащ был припорошён снегом, дыхание вырывалось белым паром. Вторая смена стражи проводила его привычными кивками, но он даже не особо на них смотрел — мысли были далеко впереди, в доме. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — и всё. Дом, жена и ребёнок… В груди снова отозвался тот странный эхо-плач, услышанный в лесу пару часов назад. Он списал его на усталость и нервное напряжение, но гадкое ощущение где-то под рёбрами осталось и сейчас напомнило о себе. Как только он вошёл в пределы квартала Учиха, это чувство стало только сильнее. Клановые улицы были непривычно тихими. Люди, конечно, были: кто-то чистил дорожки от снега, кто-то шёл по своим делам, но в их движениях было что-то… странное. Разговоры обрывались, стоит ему пройти рядом. Кто-то, уже поднявший руку, чтобы поприветствовать, резко опускал её, опуская взгляд в землю. Женщины, собравшиеся у колодца, сперва замерли, увидев его, потом поспешно рассыпались, будто их здесь и не было. Он остановился на секунду, всматриваясь. — Что за… — Мадара-сама… Вы вернулись, — один из клановых мужчин неловко поклонился. Взгляд его заметно метался в сторону, вниз, куда угодно, только не в лицо главе. — Вижу, — коротко отозвался Мадара. Он не любил, когда вокруг него начинали юлить. Ещё меньше он любил, когда люди боялись ему что-то сказать. Это почти всегда означало беду. — Что случилось? — спросил он прямо, не тратя время на вежливость. — Почему у вас лица такие, будто война вновь началась? Мужчина заметно побледнел. — Н-ничего, Мадара-сама, просто… — он сглотнул. — Тяжёлый день. — Тяжёлый день у нас, это когда половина клана в госпитале, — отрезал Мадара. — Конкретнее. Тот замялся, глаза его снова дернулись в сторону, куда-то дальше по улице, туда, где стоял дом главы клана. — Лучше… — он понизил голос. — Лучше вам самому… пройти домой. Внутри всё неприятно кольнуло. Без лишних слов он пошёл дальше, шаг стал ещё быстрее. Чем ближе он подходил к своему дому, тем сильнее чувствовал: воздух здесь другой. У ворот стояли двое мужчин из клана. Не как обычно просто болтая, а прямо как стража, будто охраняли дом или удерживали. Увидев его, они резко выпрямились. — Мадара-сама… Теперь он остановился уже намеренно. Дом. Его дом. Который в его голове всегда стоял рядом со словами тихо и тепло. Сейчас от него не шло ничего из этого. Сёдзи были закрыты, но за ними чувствовалась давящая тьма. Даже по двору будто не гулял привычный домашний звук - ни голосов, ни шагов, ни звон посуды. — Объясните, — сказал он медленно, опасно ровным голосом. — Немедленно. Один из мужчин поймал его взгляд и отвёл глаза почти сразу. Второй всё-таки заговорил, но слова давались ему с трудом: — В доме… Хокаге-сама и Нидайме-сама. Клановые медики. Он замялся, глотнул. — С вашей супругой случилось… несчастье. У Мадары внутри на секунду всё сжалось. Потом обратно холодно развернулось. — С ней? — голос вышел низким и металлическим. — Она жива? — Да, — мужчина поспешно покачал головой. — Да, жива. Ей… тяжело, но она… жива. Если бы сейчас сказали "нет", он, возможно, просто сгорел бы на месте от вспышки ярости. Но это "жива" не принесло облегчения. Оно только подчеркнуло то, о чём оба стража явно боялись сказать вслух. Если жена жива, а лица у всех такие… Мысль сама встала на нужное место, и он почувствовал, как будто земля под ногами на мгновение ушла вниз. — Ребёнок, — произнёс он хрипловато. — Что с ребёнком? Один из мужчин резко вдохнул, как человек, который в воду прыгнул. Второй сжал губы и ответил очень тихо: — Простите… Он не смог продолжить. Просто склонил голову ниже, почти до пояса. Этого хватило что бы понять, это с ребёнком случилось несчастье. Мадара перестал их видеть. Он услышал только глухой стук собственного сердца где-то в ушах. Воздух вдруг стал вязким, как болото. На секунду показалось, что он вообще не может вдохнуть, а потом тело само сработало: вдох, выдох, шаг. Он отодвинул сёдзи резче, чем обычно. Дерево жалобно скрипнуло. Внутри пахло кровью, лекарствами и… тоской, гулкой, впитавшейся в стены. В коридоре его встретилась одна из клановых женщин. Лицо её было заплаканным, но она упрямо вытерла глаза рукавом и поклонилась. — Где она? — коротко. — В спальне, — ответила она. — Хаширама-сама и Тобирама-сама тоже там. Естественно, мелькнуло. Конечно, они там. Он прошёл по коридору, каждый шаг отдавался где-то внутри глухой болью. На полу стояла пустая корзинка, в которой, по плану, должны были носить пелёнки. Рядом — аккуратно сложенное одеяльце, ещё пахнущее дымом и травами. Он задержал взгляд на одеяльце на долю секунды и сразу отвернулся. Не сейчас. Если позволит себе остановиться, то, возможно, не сдвинется с места вовсе. У дверей спальни он почувствовал чужую чакру — Хаширамы, Тобирамы, медиков. Они были притушены, как будто все сознательно старались не давить своим присутствием. Сёдзи скользнули в сторону с тихим шорохом. В спальне было тепло, но это тепло не ощущалось живым. Скорее душным и тяжёлым. Пахло отваром трав, потом, молоком и ещё чем то. Изанами сидела, опираясь спиной на подушки. Она была похожа на человека, которого выдернули из сна и забыли обратно уложить — только сна в ней уже не было. Глаза сухие, покрасневшие, с лопнувшими капиллярами. Слишком широко раскрытые, будто она боялась моргнуть и снова что-то потерять. Под глазами залегли тёмные круги, кожа побледнела почти до прозрачности. Волосы собраны кое-как, часть прядей выбилась и прилипла к вискам. Перед ней стояла миска с бульоном и чашка с чаем. — Иза, пожалуйста, хоть пару глотков, — мягко говорил Хаширама, сидя сбоку. Он держал миску так, будто боялся, что она сейчас ударит ею о стену. — Организм и так ослаблен, ты… Изанами смотрела на чашку, как на пустое место. Словно не понимала, что это вообще такое и для чего нужно. Рядом с ней сидела Сая. Она поддерживала госпожу за плечо и, когда та чуть шевелилась, пододвигала миску ближе или поправляла подушку. Лицо Саи было всё ещё опухшим от слёз, но сейчас она изо всех сил держалась, чтобы не расплакаться снова. Пальцы её дрожали. — Госпожа, — тихо шептала она. — Пожалуйста… вам нужно поесть. Хоть немного. Вы же сами всегда говорите, что без сил ничего нельзя… — Ты сама поешь, — глухо отозвалась Изанами, даже не глядя на неё. Голос был хриплым и низким, как будто его согнули. — Я не хочу... Слова прозвучали не грубо и не сердито, просто… пусто. Как будто всё, что у неё было, она уже выкрикала раньше, а теперь осталось только эхо. В углу комнаты, чуть в тени, Тобирама тихо разговаривал с одной из медичек. Он стоял прямо, руки скрещены на груди, подбородок чуть опущен. Его голос был почти не слышен, но по лицу можно было понять: это всё тот же дотошный допрос, только потише, чем внизу. Медичка что-то объясняла, показывала жестами, направление, высоту, время. Вся эта сцена застыла, как картинка, когда Мадара переступил порог. Первой его увидела медичка — осеклась на полуслове и быстро поклонилась. Тобирама медленно повернул голову, вскинул взгляд на друга и на секунду задержал его, будто что-то оценивая: состояние, выражение лица, готовность услышать правду. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, но тут же исчезло под привычной холодной маской. Хаширама заметил его по чакре когдаттот был еще на улице, и обернулся в его сторону через мгновение и тихо выдохнул: — Мадара… Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мадара его прервал. — Она жива, — сказал он, не как вопрос, а как уточнение. Ему нужно было услышать это ещё раз. — Я сам вижу. Он сделал несколько шагов вперёд. И только тогда посмотрел на неё по-настоящему. Изанами подняла голову медленно, будто каждая мышца с трудом вспоминала, как это делается. Их взгляды встретились. На долю секунды в её глазах что-то дрогнуло — узнавание, слабая искра, смешанная с надеждой и ужасом. Как у человека, который стоял на краю пропасти и вдруг увидел знакомое лицо. — Ты… вернулся… — губы едва шевельнулись. Слова прозвучали не как радость, а как констатация факта, к которому она не успела подготовиться. В её голосе было слишком много всего сразу: облегчение, боль, и… чувство вины, как будто в случившемся есть и её доля. Мадара ничего не сказал в ответ, просто подошёл ближе, остановился у края футона и, не спрашивая, опустился на колени рядом. Плащ с него уже сняли в коридоре, волосы были ещё влажными от снега. Он осторожно коснулся её руки. Рука была холодной. Слишком холодной для человека, который сидит под тёплым одеялом. — Иза, — тихо сказал он. — Как ты? Сая едва заметно вздрогнула, опустила голову, руки её сжались сильнее. Хаширама отвёл взгляд. Вопрос был почти ритуальным, все понимали, что ответ очевиден. Изанами на краткий миг усмехнулась. Это даже на улыбку не было похоже, скорее, на судорогу губ. — Как… я? — повторила она еле слышно. — Я… не знаю. Потом посмотрела ему в глаза, без попыток спрятаться. Взгляд был разбитый, но в нём ещё теплилось что-то живое. — Ты бы лучше спросил… как он, — прошептала она. — Где он... Жив ли он... Мир чуть качнулся. Не от её слов, а от того, как они прозвучали. Мадара почувствовал, как внутри снова йокнуло то самое ощущение, которое преследовало его последние дни: плач ребёнка в заснеженном лесу. Тонкий, рвущийся, наполненный страхом. Он уже знал ответ. Ему дважды почти сказали его у ворот. Взгляды, паузы, полуфразы: всё складывалось в одну картину. Но сейчас эти слова должны были прозвучать из чужого рта. Не из его головы. Он медленно поднял взгляд на Хашираму. Тот встретил его глаза и на секунду замер, будто сам получал удар. Потом негромко сказал: — Мадара… И всё-таки не смог. Губы дрогнули, голос пропал. Тишина повисла тяжелее, чем любая фраза. Тобирама сдвинулся с места. Он отошёл от медички, сделал пару шагов ближе и остановился так, чтобы видеть и сестру, и Мадару. — Ребёнка больше нет, — произнёс он. Он не стал говорить "сожалею", "мы делали всё, что могли" или какие-то ещё вежливые формулировки, всё это показалось бы оскорблением. Да и не умел он по другому. — Его нашли утром, — добавил он, всё так же тихо. — Уже без признаков жизни. Изанами сжалась, как будто каждое слово было камнем, брошенным в грудь. Сая невольно всхлипнула и прижала руки к лицу. Мадара… не пошевелился. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только пальцы, всё ещё лежащие поверх её руки, едва заметно сжались так, что костяшки побелели. — Как, — спросил он. Голос былочень низким, почти как шипение Вопросов было много: Когда, почему, кто, где вы были, как допустили? Но первым вырвалось именно это одно слово. Тобирама на мгновение замолчал. Взгляд его чуть заметно изменился став ещё тяжелее. — Неестественно, — ответил он, не опуская глаз. Этого хватило. Изанами опустила взгляд, плечи её снова задрожали. Она прикусила губу до крови, лишь бы не завыть при нём так, как кричала утром. — Он плакал, — вдруг вырвалось у неё. Голос хрипел. — Я помню. Я приложила его к груди… он был тёплый… такой… живой… — Она судорожно втянула воздух. — А утром… когда я проснулась… он… был холодный… Эта фраза повисла между ними, как нож. Мадара почти физически почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Не в голове, а в груди, где-то под рёбрами. Тонкая, но глубокая трещина. Он медленно, очень осторожно, как с раненной зверюшкой, потянулся к ней ближе, обнял за плечи, притянул к себе. Она сначала чуть дёрнулась, будто не ожидала, а потом позволила, как человеку, у которого больше нет сил сопротивляться ни боли, ни утешению. Она уткнулась лбом ему в плечо. Слёзы уже не шли, они уже все вышли утром. Но дыхание сбилось, стало рваным, как у человека, который бежал очень долго. — Прости меня… — едва слышно прошептала она. — Прости… я не уберегла… Он сжал её сильнее. — Это не ты, — глухо сказал он. — Не смей так думать. Никогда. Хаширама отвёл взгляд, стиснув зубы. Сая отвернулась, чтобы не видеть этого, и беззвучно заплакала, прижав руки к груди. Тобирама смотрел на них обоих, на сестру, вжавшуюся в плечо мужа, и на Мадару, который держал её так, словно мог хоть так удержать мир от окончательного развала. На секунду в его глазах мелькнуло нечто, непозволительное для такого человека как он: Чистая, почти животная ярость. Я найду того, кто это сделал. Даже если у него нет запаха, чакры, имени и тела. Я всё равно найду. Но вслух он этого не сказал. Сейчас единственным важным было то, чтобы Изанами не рухнула окончательно.

***

Она ещё держалась какое-то время. Сидела, уткнувшись лбом в его плечо, молчала, пыталась дышать ровно, но тело само знало предел. Сначала чуть подломилась спина, напряжённые плечи обмякли. Пальцы, до этого цеплявшиеся за ткань его одежды, ослабли и медленно соскользнули. Мадара сразу почувствовал, как её вес вдруг стал тяжелее. — Изанами? Она не ответила. Глаза, и так тусклые, окончательно прикрылись, голова чуть откинулась назад. Лицо стало каким-то хрупким, почти детским, без выражения. — Она отключилась, — быстро сказала одна из медичек, поднимаясь на ноги. — Организм не выдержал. Слишком много стресса и слишком мало сил. — Это отдохновение, а не опасный обморок, — добавила вторая, уже привычным, чуть механическим тоном. — Но ей нужен покой и наблюдение. Мадара осторожно опустил её обратно на подушки, удерживая голову, чтобы не ударилась. На миг задержал ладонь на её щеке, кожа была теплее, чем несколько минут назад. Возможно, от его объятий. Возможно... — Мы будем рядом, — медик взглянула на Саю. — Ты остаёшься с госпожой. Если она проснётся и начнёт плакать или снова впадёт в истерику — Зови нас. Поняла? Сая кивнула, прижимая руки к груди. — Поняла… — голос дрогнул, но она выпрямилась. — Я никуда не уйду. Я… посижу с ней. Она пододвинулась ближе, поправила одеяло на госпожи, аккуратно убрала с её лица выбившуюся прядь волос. — Госпожа… отдыхайте, пожалуйста… — почти беззвучно прошептала она. Одна из медичек осталась в комнате, проверяя пульс, дыхание, ещё раз оглядывая состояние Изанами. Другая, посмотрев на трёх мужчин, едва заметно кивнула в сторону выхода — мол, поговорите, но лучше не здесь. Хаширама поднялся первым. Встал медленно, будто каждое движение отдавало в суставах. Тобирама отступил от футона, ещё раз пробежав взглядом по сестре. В этом взгляде было больше, чем он позволял себе обычно: и беспомощная забота, и холодное, злое обещание себе что-то выяснить до конца. Мадара поднялся последним. Перед тем как отойти, он ещё раз посмотрел на лицо Изанами. Очень коротко. Как человек, который испытывает странный страх, что, отведя взгляд, он может её уже больше не увидеть. Потом развернулся и молча вышел вслед за братьями Сенджу. Коридор встретил их прохладой. Здесь не было запаха крови и лекарств, только древесина, лёгкий дух угля из печки и… напряжённоемолчание. Они отошли дальше от комнаты, к другой части дома, где их уже не должны были слышать ни Изанами, ни медики, ни Сая. За сёдзи виднелся двор, тихий, засыпанный свежим снегом. Хаширама обернулся к Мадаре: — Слушай… я… Договорить он не успел. Удар был резким и сильным, как молния. Кулак Мадары врезался ему в лицо с такой силой, что Хашираму почти апечатало в стену. Он инстинктивно выставил ногу назад, чтобы не упасть, и ладонью упёрся в стену. Треск. Где-то под пальцами Мадары хрустнули суставы, он, похоже, вложил в этот удар всё, что сдерживал до этого: Ночной плач, дорогу, страх, пустоту, вид её пустых глаз. Хаширама даже не попытался защититься. Ни уклониться, ни поднять руки. Просто принял удар лицом, как приговор, который сам себе вынес. Кровь тонкой струйкой побежала из носа, капнула на пол. Тобирама не шагнул вперёд, чтобы остановить. Только чуть напрягся, метнул быстрый оценочный взгляд, без паники и остался стоять на месте. Он понимал: сейчас Мадара имеет право на это. — Где ты был?! — низкий, срывающийся голос прорезал коридор. — Где, чёрт возьми, ты был?! Мадара снова схватил Хашираму за ворот, дёрнул на себя. — Ты обещал! — почти прорычал он со злостью — Ты сам сказал: "Она моя сестра, я присмотрю за ней". Ты помнишь это, а?! Глаза Хаширамы были покрасневшими, но не от удара, он и до этого сдерживал слёзы. Сейчас он посмотрел на Мадару в упор. — Помню, — хрипло ответил он. — И я… не отказываюсь от этих слов. — Отлично, — прошипел Мадара. — Тогда ответь. Как такое вообще могло случиться, пока ты "присматривал"? Где были ты, твои люди, твоя защита?! Слово "защита" прозвучало почти как издёвка. Хаширама сжал челюсти и медленно вдохнул. — Я пришёл утром, как только услышал крик, — сказал он, не оправдываясь, а просто выкладывая факты. — В ту ночь был обход по кланам до позднего. Совет, разбор инцидентов, бумаги… — Бумаги, — Мадара скривился. — Бумаги. — Я не был в доме, — продолжил Хаширама, не отводя взгляда. — Но стража на улице была. Ночью никто не заходил, никто не выходил. Ни одна чужая чакра не была замечена рядом с кварталом. Мадара резко отпустил его, оттолкнув в сторону. Хаширама немного пошатнулся, но устоял. — Значит, — процедил Мадара, — Кто-то проник так, что никто не заметил. Ни твоя стража. Ни сенсоры. Ни медики, ни Сая, ни она. Голос стал ещё тише. Это было хуже крика. — Кто-то прошёл мимо всех и убил моего сына, пока он спал у своей матери под боком. Тишина на мгновение стала почти звенящей. Тобирама, до этого молча наблюдавший, наконец заговорил: — Мы не нашли ни следов проникновения, ни отпечатков, ни чакрового остатка, — он говорил ровно, но в голосе слышалось напряжение. — Окна, двери, стены: всё целое. Печати на доме не сорваны. Он перевёл взгляд на Мадару. — Но это не значит, что никого не было. Только то, что тот, кто это сделал, прекрасно понимал, как нас обойти. Мадара резко повернулся к нему. — "Обойти"? — в голосе мелькнула злость. — Ты хочешь сказать, что среди ваших сенсоров нет ни одного, кто бы хотя бы чуть-чуть почувствовал, что в доме главы клана кто-то чужой?! — Да, — спокойно ответил Тобирама. — Именно это я и хочу сказать. Он сделал шаг вперёд. — Я спрашивал медиков, я расспрашивал Саю, я проверял периметр, — каждое слово был как камень. — Никаких признаков борьбы. Никаких следов чужой чакры в комнате. У ребёнка, никаких порезов, никаких синяков, кроме положения костей шеи. Челюсти Мадары дрогнули. — Его… как будто просто выключили, — продолжил Тобирама. Хаширама опустил взгляд. — Это моя вина, — тихо сказал он. — Я должен был быть ближе. Должен был приставить больше людей. Должен был… — Да, должен был, — перебил его Мадара. — Потому что это был не просто ребёнок. Это был мой сын. Это была наследственная кровь двух кланов. ДА ЧЕРТ ВОЗЬМИ В КОНЦЕ КОНЦОВ ВАШ ПЛЕМЯННИК!!! Он почти сплюнул последние слова. — И кто-то решил, что может просто прийти и забрать его. А ты в это время разбирал 'инциденты" и "бумаги". — Я не буду оправдываться, — хрипло ответил Хаширама. — Мне не за что оправдываться. Мне есть за что просить прощения. Но я сам себе его сейчас дать не могу... На секунду в коридоре стало так тихо, что было слышно, как за стеной трещит в печке уголь. Мадара выдохнул, но легче не стало. Наоборот, злость только меняла, форму из взрывной превращалась в хищно-острую. — Спрашивать, — выдавил он. — Мне плевать, сколько вы уже там "спрашивали". Я хочу его увидеть. Он поднял взгляд на Тобираму. — Покажите мне его. Тот понял сразу, о чём речь. — Ты уверен, — уточнил он, хотя вопрос был скорее формальностью. — Ты только что вернулся с миссии. Ты не спал... — Я хочу видеть своего сына. Не смей даже пытаться меня остановить. Тобирама кивнул. — Тело ещё не похоронили, — сказал он. — Я велел подготовить всё, но не начинать обряд, пока ты не вернёшься. Он на миг отвёл взгляд в сторону, будто проверяя в памяти. — Его перевели в соседнюю комнату. Там прохладнее, и мы… постарались… сделать всё по обычаю. — добавил Хаширама Младший Сенджу кивнул. — Я хотел подождать тебя, — тихо. — Это… твой сын. Ты имеешь право быть первым, кто… Он не договорил. Мадара развернулся. — Веди, — коротко бросил он. Те молча повернулись и пошли по коридору. На секунду Хаширама приложил к лицу рукав, стирая кровь с губ, и опустил руку. Они остановились у одной из боковых комнат. Деревянная дверь была сдвинута не до конца — внутрь просачивалась полоска тусклого света. Чакра медиков там уже не чувствовалась: всё было подготовлено и оставлено до возвращения отца. Тобирама вдохнул и посмотрел на Мадару. — Готов? — спокойно. Тот посмотрел на него таким взглядом, что вопрос показался почти оскорбительным. — Нет. И не буду. И всё равно сдвинул сёдзи.

***

В комнате было холоднее, чем в остальном доме. Не промозгло, а намеренно прохладно чтобы тело не портилось. Запах здесь был другой, тяжелее: трава, немного ладана, тонкий металлический привкус крови, почти засохшей. У стены стоял низкий столик, застеленный чистой тканью. На нём — маленький свёрток в белом одеяле, аккуратно сложенный. Мадара застыл на пороге. Сверток казался… слишком маленьким. Даже по сравнению с тем, как он представлял себе новорождённого ребёнка. Просто… кусочек ткани, в котором лежало всё, что должно было стать будущим. Хаширама остался у двери, не решаясь подойти ближе без приглашения. Тобирама тоже остановился чуть позади, давая пространство. Несколько долгих секунд Мадара просто смотрел. Потом всё-таки сделал шаг. Ещё один. Ещё. Подошёл к столику и опёрся ладонями о край. Костяшки пальцев побелели. Он медленно отогнул край одеяла. Лицо ребёнка было… спокойным. Слишком спокойным. Словно он действительно просто спал. Чёрные, мягко торчащие волосики. Тонкий нос. Чуть приоткрытый рот. Если бы не синеватый оттенок кожи и не… то самое положение шеи. Мадаре понадобилась вся воля, чтобы не отдёрнуть руку. Что-то внутри него вздрогнуло, как от удара током. Грудь сжалась так, что стало трудно вдохнуть. В висках запульсировало. Он провёл пальцами по волосам сына. Очень осторожно, словно боялся повредить. Пальцы дрожали. — Он… такой маленький… — прошептал он, сам не заметив, что сказал это вслух. Сначала он просто осторожно сунул ладони под маленькое тело, как будто боялся лишним движением причинить боль. Пальцы дрожали по-настоящему. С усилием он приподнял свёрток, подхватил к груди. Мальчик почти ничего не весил. Мадаре показалось, что он слышит, как под пальцами шуршит не одеяло, а собственное сердце. Он прижал ребёнка к себе крепче, так же, как когда-то представлял себе, как будет держать его живого: аккуратно и надёжно. Поднял его выше, к груди. Чуть наклонил голову, уткнувшись лбом в мягкие, ещё влажные от мытья чёрные волосики. Мир вокруг на секунду отступил. Не было ни холодной комнаты, ни сёдзи, ни двух сенджу у двери. Только он и этот крошечный, невозможный вес в руках. Он попытался сглотнуть, выровнять дыхание, но горло сжало, как от удара. Слова застряли. — Мой мальчик… — выдавил он чуть тише. В этот момент внутри что-то окончательно треснуло. Слёзы, которых он так яростно не подпускал всю дорогу, прорвались, как вода из треснувшей плотины. Горячие, обжигающие и предательские. Одна скатилась по щеке и упала на белое одеяло. Потом вторая. Третья. Он сжал челюсти так, что заболели зубы, но остановить это уже не мог. Он стоял, прижимая к себе мёртвого ребёнка и плакал. Не громко и истерично, как Изанами утром. Наоборот почти беззвучно. Плечи его едва заметно дрожали, дыхание срывалось на хрип. Иногда губы шевелились, но слов не было, только шёпот, больше похожий на стон. Хаширама смотрел на него с порога, сжав руки в кулаки. Глаза его тоже блестели, но он не вмешивался. Любая попытка сейчас утешить прозвучала бы как издевка. Тобирама опустил взгляд. Не из стыда, из уважения. Это было слишком личное. Слишком… святое, чтобы в это вторгаться. В груди у него будто что-то подвигалось, тяжёлое. Он видел смерть детей и раньше. На войне столько, что любой другой сломался бы. Но такой сцены не видел никогда: главный из Учиха, гордый, непоколебимый, сильнейший из шиноби, стоял и не стеснялся того, что слёзы катятся по лицу. Он имел на это право. Мадара чуть покачал ребёнка на руках. Чуть-чуть, совсем едва, как будто в глубине души всё ещё надеялся, что он вдруг вдохнёт, пискнет, зашевелится. — Тебя… даже имени нет, — прохрипел он, едва слышно. — Я… даже имени тебе не успел дать, слышишь?.. Он прикусил губу, чтобы не застонать вслух. — Я… должен был быть рядом, — ещё тише. — Должен был защитить… как обещал. Я… подвёл тебя. И её... Голос окончательно сел. В какой-то момент он зажал ребёнка одной рукой, а второй провёл по его голове, за ухом, по щеке так, словно запоминал каждую черту. Врезал в память до боли. За его спиной тихо зашуршала одежда, то ли Хаширама чуть сменил позу, то ли Тобирама сделал полшага. Но никто из них не подошёл. Они дали ему столько времени, сколько нужно. Пусть даже это "сколько нужно" никогда не будет достаточно. Через какое-то время слёзы стали течь чуть медленнее. Не потому, что боль уменьшилась, а потому что тело просто устало плакать. Дыхание всё ещё рвалось, но уже не так часто. Он глубоко вдохнул, задержал воздух в груди, а потом выдохнул, будто заставляя себя вернуть хоть какое-то подобие контроля. Но ребёнка из рук не отпускал. — Я клянусь тебе, — сказал он тихо, глухо, уже почти спокойно, но от этого только страшнее. — Я найду того, кто это сделал. Он слегка опустил голову, прижимаясь губами к одеялу, как к лбу сына. — Я найду. И сделаю так, чтобы он пожалел, что вообще родился. Что вообще коснулся твоей жизни. Он выпрямился, перевёл взгляд на братьев. В глазах всё ещё блестели слёзы, но поверх этого проступило что-то другое, ледяное, смертельно хладнокровное. — И вы мне поможете, — сказал он. Не как просьбу, а как факт Хаширама кивнул сразу, даже не думал. — Да, — хрипло. — Мы с тобой до конца. Тобирама смотрел прямо, не отворачиваясь от покрасневших глаз Учихи. — Я уже начал, — просто ответил он. — Но теперь, начну по-настоящему. Он чуть склонил голову. — В этом доме больше не будет таких ночей. Я тебе это обещаю. Мадара ещё раз сжал сына в руках, словно прощаясь, и только потом медленно, с заметной болью позволил себе опустить свёрток обратно на стол. Пальцы задержались на мгновение на одеяльце, потом всё-таки отпустили. И в тот момент, когда его руки оторвались от маленького тела, ему показалось, что из груди выдрали что-то живое. Оставив вместо сердца пустую, стыло-холодную дыру. Как когда то когда умер его брат Изуна Он чуть наклонил голову, снова обращаясь будто только к ребёнку: — Но… не сейчас. Он закрыл глаза на пару секунд, втягивая воздух через зубы, и выдохнул и повернулся к братьям. — Я потерял сына, — голос дрогнул, но он продолжил. — Но Изанами потеряла больше. Девять месяцев носила его под сердцем. Девять месяцев жила с каждым его шевелением. Девять часов рвала себе тело, чтобы он появился на свет. И всё ради того, чтобы его отняли через несколько часов. У неё забрали ребёнка сразу после того, как она его увидела. Он перевёл взгляд куда-то в сторону, словно видел сквозь стены. — Я хотя бы держал его сейчас. Хоть так попрощался. А она… даже этого нормально сделать не может. Вознткла пауза. — Сейчас моя месть подождёт, — сказал он глухо. — Сейчас главное она. Он стиснул зубы, будто проглатывая собственную ярость. — Я помогу ей встать на ноги. Буду рядом, пока она вообще способна дышать. А когда она окрепнет… Взгляд снова потемнел. — Тогда я займусь тем, кто это сделал. И уж поверьте, — он посмотрел на обоих СендсенджуДело я доведу до конца. Тобирама кивнул коротко. — Это разумно, — сказал он. — Сейчас ей нужна не только медицина, но и ты. Если она рухнет, мы потеряем ещё одного человека. Хаширама опустил голову. — Мы… поможем, чем сможем, и с ней, и с поисками. Но ты прав, в первую очередь нужно спасти её. Мадара ещё раз бросил взгляд на свёрток. В груди всё сжалось, но он не подошёл вновь. Только тихо произнёс: — Прости. Этого было достаточно. Он развернулся и вышел из комнаты, оставляя сына на подготовленном месте, не потому, что хотел уйти, а потому, что теперь у него было две задачи: удержать в живых ту, кто остался, и найти того, кто забрал того, кого уже не вернуть.

***

Прошло несколько часов. Наступил новый день. Дом клана Учиха стал похож на тихий, сдержанный улей. Люди ходили почти без звука: кто-то приносил воду и чистую одежду, кто-то готовил место для погребального обряда, кто-то разгонял зевак у ворот, чтобы не мешали. Слух уже расползся по деревне, как яд по кркровиУ главы Учиха умер ребёнок. Кто-то шептался о проклятии, кто-то о несчастном случае, кто-то о чьей-то диверсии. Но ближе к дому подходить не рисковали. Внутри же, за закрытыми дверями, решалось главное. Состояние Изанами было тяжёлым, но уже более менее стабильным. Тело ослаблено родами, психика ударом. Медики говорили, что ей нужно время и покой, иначе сердце и нервная система просто не выдержат. Именно поэтому на похороны её не повели. Это решение далось всем нелегко. Сначала медики почти хором сказали: — Если она пойдёт, то может не пережить. Сая, сидящая у её постели, до последнего сжимала простыню в руках, не решаясь вмешаться, но всё-таки выдавила: — Она… не выдержит, господа. Она же… она даже сейчас, во сне, плачет. Хаширама долго молчал, слушая их, не поднимая глаз. — Похороны это прощание, — глухо сказал он. — Но если это прощание её убьёт… Тобирама перебил спокойно, но твёрдо: — Тогда выбора нет. Она останется в доме. Он перевёл взгляд на Мадару. — Решать тебе. Но если ты поведёшь её в таком состоянии, ты сам знаешь, чем это может кончиться. Мадара стоял, опираясь ладонью о косяк, и долго ничего не говорил. Внутри всё рвалось: она мать, она имеет право проститься, она имеет право быть там, это её сын… Но другая часть его, более трезвая, холодная, шептала: если она сорвётся, ты можешь потерять и её. Ты переживёшь ещё одну похоронную церемонию в тот же день? Ответ был очевиден. — Она не пойдёт, — наконец сказал он. — Я не дам. Он поднял глаза на Хашираму и Тобираму. — Если она спросит - скажем, что так нужно по обычаю. Что женщина после тяжёлых родов не должна выходить на холод, — голос звучал жёстче. — Лгите, если придётся. Я приму на себя её ненависть, но не рискну её жизнью. Никто не возразил. Похороны прошли в тот же день, ближе к закату. Снег к этому времени перестал идти, небо стало мутно-серым, а воздух плотным и тихим. В квартале Учиха люди стояли рядами, но не шумели, как на обычных похоронах в деревне. Это была не просто личная трагедия, это был удар по клану. Место для маленькой могилы выбрали недалеко от семейного участка рода Мадары, чуть в стороне, рядом с могилой Изуны, под молодым деревом, которое ещё толком не успело вырасти. Снег вокруг расчистили, землю разрыхлили. У изголовья поставили низкий камень — без имени, только с иероглифом, обозначающим ''сын" и двусмысленную, тяжёлую фразу, высеченную старшим из клана. Мадара стоял у края, рядом Хаширама и Тобирама. Чуть позади несколько представителей клана, старейшины, ближайшие воины. Церемонию вели по всем правилам, но без лишних слов. Ребёнка опустили в землю в том самом белом свёртке. Мадара долго не выпускал его из рук, и только в последний момент, когда нужно было передать тело, пальцы словно отлипали от ткани с усилием. Когда первую горсть земли положили в могилу, ветер чуть усилился, подняв с земли лёгкий, сухой снег. Он закружился, будто сомневаясь, стоит ли ложиться на свежий холмик. Мадара молчал всю церемонию. Ни молитвы вслух, ни громких обещаний. Только закрытые губы, сжатая челюсть и руки, стиснутые так, что суставы казались костяными. Где-то далеко, в доме, в тёплой комнате, лежала Изанами, не зная точно, что происходит. Она, может быть, догадывалась. Может быть, чувствовала. Но рядом с ней сидела Сая, шепча: — Госпожа… отдыхайте. Всё хорошо. Вы не одна. Я рядом. Господин рядом, ваши братья рядом... И с каждым словом чувствовала, как внутри проворачивается чувство вины: ничего не хорошо. Ничего уже не будет как прежде.

***

К вечеру маленький холм был ровно утрамбован, аккуратно подметённым от лишнего снега. Люди разошлись. Остались только трое. Хаширама смотрел на могилку, сложив руки перед собой, шепча что-то себе под нос, то ли молитву, то ли извинение. Тобирама стоял чуть в стороне, взгляд уткнулся в землю, но мысли были явно далеко. Вся сцена не только горе, но и невидимый удар, не складывалась в случайность. И он уже разбирал её по кускам в своей голове. Мадара смотрел на маленький камень перед собой. Ветер чуть трепал его волосы, задевая плечи доспеха. Но он словно не чувствовал холода. — Я вернусь, — тихо сказал он, еле слышно, будто обращаясь и к сыну, и к самому себе. — Не сегодня, не завтра, но вернусь сюда, когда тот, кто это сделал, будет уже в земле. Губы дёрнулись в подобии улыбки, жестокой и безрадостной. — А сейчас… мне надо к ней. Он развернулся и пошёл обратно к дому. Он не знал, в каком состоянии найдёт Изанами: проснувшуюся, плачущую, пустую или всё ещё спящую под действием лекарств. Но знал одно: пока она жива, пока она дышит, его месть может подождать. А вот она — нет.