Часть 19

Мадара сидел на краю скалы, затачивая катану неровными, местами сбивчивыми движениями. Такое за ним замечали впервые. Рядом стояла глиняная рюмка с крепким саке, наполовину опустевшая. Он не напивался до беспамятства, не валялся в грязи, не терял контроль. Такими подвигами больше славился Хаширама. Но от Мадары ощутимо тянуло алкоголем, не резко, как от уличного пьяницы, но достаточно, чтобы запах въелся в ткань кимоно и волосы. Металл катаны скользил по точильному камню, издавая нервный, рваный скрежет. Он не обернулся, когда сзади послышались осторожные шаги. — Мадара… Пожалуйста, иди домой, — тихо сказал Хаширама, делая ещё пару шагов ближе. — Хватит сидеть вот так. Ей тяжело, и… Он не договорил: Мадара стиснул зубы так, что это было слышно. В руке он сжал точильный брусок до хруста, костяшки побелели, кожа на пальцах натянулась. Плечи дрогнули. Он резко поднялся на ноги и развернулся, в глазах пульсировала злость. — Тяжело?.. — прохрипел он. — Ты думаешь, мне ЛЕГКО? Голос сорвался. — Думаешь, я камень, которому всё равно? Скажи мне, Хаширама! Как мне вообще должно быть, если мой сын умер?! Последнее слово он уже не сказал, он его выдохнул, вырвал. Это был не крик человека, а звериный, сорванный вопль, в котором боль прорвала всё, что он все это время сдерживал. В следующую секунду Мадара с яростью метнул точильный камень. Хаширама едва успел отшатнуться. Брусок пролетел буквально в нескольких сантиметрах от его лица и со звоном ударился о каменную стену, оставив на ней трещину. Эхо гулко отозвалось, словно чужой стон. — Ответь мне, Хаширама! — заорал он. — Зачем мы строили эту деревню?! Чтобы слабые могли жить спокойно? Чтобы дети не боялись смерти? Чтобы наши братья больше не умирали на поле боя, а? Чтобы был хоть какой-то смысл?! Он сделал шаг вперёд, будто бросаясь на него. — Тогда ответь: ГДЕ ОН БЫЛ, когда моего сына убивали?! Где была твоя святая деревня?! ГДЕ ТЫ БЫЛ?! Голос дрогнул, но не стих наоборот, стал ещё грубее, хриплее. — Он даже не успел заплакать, Хаширама! — Мадара взвыл. — НЕ УСПЕЛ ДАЖЕ ЗАПЛАКАТЬ!!! На миг в его взгляде что-то оборвалось. Гнев и боль слились в одно, и за яростью проступила пустота, безнадёжность, которая ломает изнутри. — А я в это время был в пути… — он почти выплюнул слова. — По твоему поручению. ПО ТВОЕМУ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ПОРУЧЕНИЮ! Скажи мне, как я после этого должен называть себя отцом? Слёзы выступили в глазах, одна скатилась по щеке, но он даже не попытался её вытереть. — У тебя брат жив… А у меня нет.. У тебя ребёнок жив. А у меня нет! Ты не опускал своего ребёнка в гроб. Ты не хоронил его, даже не успев назвать. Он дернулся ближе, словно обвиняя не только словами. — Он был твоим племянником, Хаширама. Сыном твоей родной сестры! Как ты можешь оставаться таким спокойным?! Как ты вообще можешь ТАК говорить мне, зная, что УБИЛИ новорождённого, долгожданного, беззащитного ребёнка?! Он почти задыхался. — Убили, понимаешь?! Не умер — УБИЛИ! Слова рвались наружу, как ножи. — Как ты можешь после этого говорить о мире? О каком мире ты говоришь, если я хоронил сына, которого даже не успел назвать?! Он уже не контролировал дыхание, хватал воздух ртом. Слёзы свободно катились по лицу, падали на землю. — Это не ты видишь свою жену, лежащую с пустыми глазами, смотрящую в потолок, как в пустоту… Это не твоя жена ночью лезет в петлю, пока ты думаешь, что она просто спит рядом. Хаширама молчал. Каждое слово било по нему не хуже кулака..Мадара опустил голову. Плечи дрожали. Когда он заговорил снова, в голосе почти не осталось силы, один только выжженный шёпот. — Как мне теперь… ей в глаза смотреть?.. Он сжал ладонью лицо, закрывая глаза, как будто это могло спрятать слёзы. Катана в другой руке дрогнула, едва не выскользнув из пальцев. Хаширама долго молчал. Ветер трепал волосы, тянул за края плаща, будто пытался стянуть напряжение с плеч. Не получалось. Он видел перед собой не Учиху, не союзника, не соперника. Просто сломанного отца. — Ты прав, — тихо сказал он наконец. — Это моя вина. Мадара вскинул голову так резко, будто его ударили. — Не смей говорить это так спокойно! Не смей произносить это, как будто это обычный отчёт! Хаширама поморщился, но не отвёл взгляда. — Я не был рядом, — продолжил он, глухо, как будто каждое слово давалось через горло, сжатое изнутри. — Я обещал, что присмотрю за ней. Обещал, что ты успеешь вернуться. Обещал, что деревня будет защищать тех, кого мы любим. Он сжал кулаки, глядя куда-то в сторону, мимо Мадары. — И не сдержал ни одного из этих обещаний. Он сделал шаг ближе к краю между ними. — Ты имеешь право ненавидеть меня, — спокойно, но в голосе слышалась усталость, которой раньше за ним не замечали. — Имеешь право винить. Я сам себя виню не меньше. Его взгляд на мгновение помутнел. — Я послал тебя на миссию. Я не настоял, чтобы тебя подменили. Я недооценил опасность. И… — он тяжело выдохнул, — я не услышал, насколько ей было плохо. Ни как брат, ни как Хокаге. Он опустил голову. — Я подвёл и тебя. И её.. и этого ребёнка. Слово "ребёнка" далось ему с трудом. Челюсть свело. Но он не стал тянуться к Мадаре, не стал пытаться обнять, успокоить, навязать контакт. Просто стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки, которую не протягивал. — Я не прошу тебя простить, — тихо добавил он. — Потому что сейчас это… да и не нужно. Он посмотрел прямо в глаза Мадаре. — Но я прошу одно: не бросай её. Даже если ненавидишь меня, деревню, всё это, не бросай её одну. Она не выдержит второй раз. Мадара дёрнулся, как от удара. — Думаешь, я не знаю?! — сорвался он. — Думаешь, я вообще ещё хоть что-то могу бросить?! Глаза сверкнули, но злость уже выдыхалась, превращаясь в усталый надлом. — Я не смог защитить ни сына, ни её. Если я уйду сейчас, из-за себя… это будет уже не боль, это будет просто побег. Он неприятно усмехнулся, но совсем бзрадостно. — А я, как ни странно, бегать устал. Хаширама чуть опустил плечи, как будто от этих слов сняли часть невидимого напряжения. — Я помогу, чем смогу, — тихо сказал он. — Но, возможно… лучше, если первое время я буду держаться подальше. Он отвёл взгляд в сторону. — Просто… передай ей, когда… когда сочтёшь, что можно, — голос дрогнул, — что я рядом. Если она когда-нибудь захочет меня видеть, я приду. Если нет… буду помогать так, чтобы не лезть ей на глаза. Мадара усмехнулся без тени веселья. — Всегда был идиотом… — выдохнул он. — Но хоть сейчас говоришь честно. Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы и только сильнее размазывая их по коже. — Я не знаю, выживем ли мы после этого, — признался он. — Я, она, этот брак, эта деревня. Но пока она дышит, я никуда не уйду. Даже если от меня останется один страх и чувство вины. Хаширама кивнул. В этот момент он не был Хокаге. Просто мужчина, который осознаёт, что разрушил чужую опору, и уже не может вернуть назад. Он сделал один шаг назад, увеличивая дистанцию. — Спасибо, что хотя бы говоришь это мне, а не ей, — тихо сказал он. — Она не должна слышать этого сейчас. Мадара хрипло фыркнул. — Она и так слышит больше, чем нужно. На этом разговор как будто сам оборвался. Слова закончились. Остались только ветер, резкий запах сакэ и металлический привкус злости в горле. Хаширама развернулся и медленно пошёл прочь, оставляя Мадару одного на краю скалы рядом с незаточенной до конца катаной и наполовину пустой рюмкой. Высоко над ними, на крыше соседнего строения, тихо сидел Тобирама. Он не подслушивал намеренно, просто почувствовал чакру брата и Мадары, нашёл их взглядом и… остался. Сначала как охраняющий, потом как свидетель. С того расстояния не было слышно каждого слова, но интонаций и криков атало. Аргументами тут размахивать было бессмысленно: боль говорила громче логики. Тобирама видел, как Мадара кричит, как Хаширама не защищается, как у того трясутся плечи. Видел, как впервые за долгое время Мадара плачет, не прячась. И, вопреки ожиданию многих, в нём не поднималось ни раздражения, ни холодного осуждения. Только тихое понимание. Так ломаются люди, отметил он для себя. Не на поле боя. Не от меча. От того, что их заставляют жить дальше, когда у них забрали самое главное. Он перевёл взгляд в сторону клана Учиха, где в одном из домов лежала его старшая сестра..И так же ломаются те, кто остаётся рядом. Он задержался ещё на несколько мгновений, пока Хаширама не двинулся прочь, а Мадара не остался один. Потом бесшумно поднялся и исчез с крыши, уже прикидывая, что можно сделать дальше, как младший брат и как тот, кто очень не хочет хоронить ещё одного члена семьи.

***

Он наблюдал. Не из тени, он сам был тенью. Чёрная масса, распластанная по сырой земле, по корням деревьев, по гладкому камню у подножия скалы. Лицо мутное пятно среди мрака, глаза жёлтые щели, в которых лениво полыхивал интерес. Он видел похороны. Видел, как хрупкий, слишком маленький гроб опускают в землю. Как женщина с пустым взглядом даже не подходит близко, её удерживают, увозят назад, почти уносят. Как мужчина, который должен был стать её опорой, стоит у края, сжимая кулаки, а губы с кровью прокушены. Та-а-ак… Мысленно протянул Зецу, наблюдая, как Мадара стоит, не двигаясь, пока остальные расходятся. Ты должен был сломаться иначе. По плану всё выглядело просто: лишить его ребёнка, лишить сна, лишить веры в эту иллюзорную деревню мира и подталкивать туда, где его ждали: к ненависти, к идее, к правильному (дляЗецу) пути. Он ожидал, что Мадара уйдёт один. Что выжженный изнутри мужчина отвернётся от всех и от неё тоже. Так было бы проще, логичнее и удобнее. Но он не ушёл. Прошло несколько дней. Потом ещё несколько. Зецу видел: днем и ночью Мадара почти не покидал дом. Он не говорил громких речей, не крушил стены, не раздавал приказов. Он аккуратно, почти молча, поднимал жену, когда она сидела слишком долго в одном положении. Перекидывал одеяло ей на плечи, когда она начинала незаметно мёрзнуть. Подносил миску к её губам, уговаривая сделать хотя бы два глотка. Менял простыни, когда она не успевала добраться до уборной. Иногда он просто сидел рядом, опираясь спиной о стену, пока она, отвернувшись к окну, смотрела никуда. — Слишком много привязанности — с лёгкой брезгливостью подумал Зецу, сливаясь с тенями сада. — Слишком много… человеческого. Но злость никуда не исчезла. Она просто перестала быть пламенем и стала углём, который медленно тлел в глубине. Это было даже лучше. Огонь можно выплеснуть в одном всплеске, сжечь и остаться пустым. Тлеющий уголь можно раздувать. Понемногу... Аккуратно... Годами. — Ты всё равно придёшь туда, куда надо, — лениво отметил про себя Зецу, наблюдая, как Мадара, уставший, с тёмными кругами под глазами, помогает жене дойти до двери на задний двор. — Тебе просто понадобится чуть больше времени. Ну что ж, у меня вечность. Он растворился в земле, оставляя дом Учиха в привычной полутьме.

***

Прошло время. Дни, недели, их границы для Изанами были размыты. Утро и вечер отличались только яркостью света за окном. Но одна вещь вышла из застывшего круга: Он. Мадара почти перестал исчезать. Если раньше его не было дома из-за миссий, собраний клана, разговоров с Хокаге, то теперь всё это словно отпало. Срочное — делегировал. Важное — переносил. Необходимое — сокращал до минимума. Кто-то шептался в клане, что глава слишком зациклился на своей жене. Но все эти шепоты разбивались о его тяжёлый взгляд, такой, что не каждый решался его выдержать. Он просыпался раньше неё. Иногда сидел на краю их футона, глядя, как она дышит еле заметно. Проверял, не слишком ли холодны у неё пальцы. Если холодны укутывал плотнее. — Попробуй хотя бы немного, — тихо говорил он, когда подносил к её губам пиалу с бульоном. Еда пахла вкусно. Она знала, что голодна. Тело дрожало от слабости. Но горло всё равно сжималось, и каждый глоток давался так, будто она глотала не суп, а камни. — Не хочу, — шептала она, не глядя на него. — Надо, — спокойно отвечал он. Он не давил на нее, не кричал. Просто терпеливо ждал, пока она всё-таки сделает глоток. Иногда её выворачивало. Тогда он молча подставлял чистую тряпку, придерживал её за плечи, чтобы тот хрупкий корпус не сдуло волной спазмов. Потом умывал. Вытирал лицо чистым полотенцем. Гладил по голове неряшливо, но осторожно, как если бы боялся сломать. Идти в уборную самой первые дни даже думать об этом было страшно. Ноги не держали, живот и низ спины ныли. Голова кружилась, мир плыл, как вода. — Я сама, — упрямо произнесла она однажды, попыталась подняться и тут же ухватилась за ближайшую стойку, чуть не падая. Он успел подхватить за талию. — Сколько раз ты сама уже падала? — сухо спросил он, не отпуская. Она сжала губы. — Я не… калека. — Нет. — Он поддержал её сильнее. — Ты сейчас раненая. Он чуть наклонил голову, встречаясь с её взглядом. — Раненых не ббросают, за ними ухаживают и лечат С этими словами просто взял её на руки и так же спокойно, как что-то само собой разумеющееся, отнёс туда, куда надо, не отводя взгляда и не давая ей утонуть в стыде. — Я… — у неё сорвался голос. — Это… неправильно. — Неправильно оставлять тебя одну, — отрезал он. — Всё остальное меня не интересует. Он мыл её волосы, когда она не могла поднять руки. Сидя за её спиной, медленно поливая тёплой водой, пальцами осторожно распутывая пряди. Когда-то давно он бы посчитал это чем-то… слишком интимным, неуместным или просто странным занятием для главы клана. Сейчас нормальным. Она его жена. И она была той, кто девять месяцев носил его сына, а потом почти умерла, рожая его. Если уж кто-то и заработал право на его руки без всякого пафоса то это она. Иногда, когда он смывал мыло, она тихо вздрагивала, будто от холода. — Больно? — спрашивал он. — Нет… — шептала она. — Просто… страшно. Она не уточняла, чего она боится. Ночи. Сна. Проснуться и снова увидеть то, чего уже нет. Собственных рук, которые нащупывают пустоту. Может всего сразу. Он слушал. И не говорил привычного не бойся. Врать не хотел. — Я здесь, — только и произносил он. — И никуда не уйду. Для него, привыкшего к приказам и стратегиям, это были почти клятвы. На улицу она не выходила. Максимум на задний двор, под навес, где снег ложился тихо, мягко, не с хрустом войны, а с какой-то странной, чужой нежностью. Сая выносила тёплый плед, укладывала на лавку. Мадара помогал ей сесть, подложив под спину подушку. Она сидела, завернувшись в одеяло, и смотрела, как снег падает на ветви. Иногда ей казалось, что среди этих хлопьев вот-вот замелькает крошечная рука, потянется к ней. Она резко моргала, сжимала плед потнее, чтобы не закричать. Он видел, как у неё напрягаются пальцы. Просто немного сильнее сжимал её плечо ладонью. — Хочешь вернуться в дом? — тихо спрашивал он. Она качала головой. — Просто… посиди со мной. Он садился рядом. Не говорил, что нужно думать о хорошем или отпустить. Вместо этого просто сидел. Иногда молча. Иногда читая ей вслух какие-то документы, даже не важно какие, лишь бы в комнате звучал чей-то голос, кроме её внутренних криков. С каждым днём она чуть-чуть больше ела. Чуть-чуть дольше сидела, не проваливаясь в пустоту. Чуть-чуть дольше держала взгляд, когда он на неё смотрел. Эо было движение. Пусть медленное, вязкое, через боль но вперёд, а не вниз. А он, тот самый Мадара, который раньше верил только в силу и сталь, постепенно учился новому виду войны — войне за одного человека. Где врагом было не чужое лезвие, а её тишина. И каждое утро, когда она всё ещё дышала, было маленькой, почти незаметной, но всё же победой.

***

Она не помнила, когда в последний раз смотрела на себя в зеркало по-настоящему. Не так, чтобы мельком, краем глаза чтобы поймать, поправить выбившуюся прядь или убедиться, что на лице нет следов слёз. А именно смотреть. Сейчас она старалась вообще этого не делать. Тело казалось чужим. Будто его подменили, пока она спала. Кожа бледная, сероватая, местами с синевой и пятнами усталости. Живот мягкий, неровный, будто ещё помнивший то, что внутри него больше нет. Грудь болела, то тяжёлая, то пустая, распираемая молоком, которое теперь было не нужно никому. Волосы выпадали клочьями, цепляясь за расчёску, за подушку, за пальцы. Ногти ломались. Зубы ныли. — Кого ты собираешься обманывать? — язвительно шептало где-то внутри. — Себя? Его? Всех? Ты уродлива и слаба. Изнутри и снаружи. Даже своё дитя сохранить не смогла. Эта мысль была как гвоздь, забитый в сознание. Каждый день она чувствовала, как он глубже вколачивается. Первые недели она была уверена: после такого он уйдёт. Ну а как иначе? Жена, которая: Не может встать; Не может смотреть на себя; Почти не ест; Не разговаривает; Не выполняет ни одной обязанности, к которой была привычна. Плюс ребёнка нет. Нет это даже не то слово. Отняли. Она сама себе казалась пустой и бесполезной оболочкой. И каждый раз, когда он помогал ей сесть, подносил пиалу, укрывал пледом, в ней поднималась не благодарность, а стыд. Зачем ты это делаешь, Мадара? Зачем тебе такая…? Ночью, когда в доме было особенно тихо, тишина садилась ей на грудь тяжёлым камнем. Сая спала в своей комнате, Мадара заставил. Где-то на улице шумел ветер, цепляясь за крыши. Мадара лежал рядом, на своём боку, спиной к ней, дышал ровно, будто спал, хотя она иногда чувствовала по напряжению его плеч, что это не совсем так. Она лежала, глядя в потолок, как всегда. Считала вдохи. читала расстояние между их спинами. Она помнила, как висела в петле. Как горло жгло огнём, как перед глазами всё плывло. Как он сорвал её, грубо, почти больно, потом держал, пока она не начала дышать. Она помнила его взгляд, не холодный и не отстранённый. Скорее… отчаянный и злой. Только злость направлена была не на неё. После этого он должен был оттолкнуть. Он должен был сказать: Как ты смеешь бросать меня и всех? Он должен был отвернуться. Право на это имел. Но он не отвернулся и теперь это казалось даже страшнее. Она долго собиралась с духом. Несколько ночей подряд открывала рот и снова закрывала. Слова застревали, а в одну всё-таки сорвались. — Почему ты… — голос прозвучал сипло, едва слышно. Она почти сама себя не узнала. — Почему ты всё это делаешь? Он не сразу понял. — Что "это"? — тихо спросил он, не оборачиваясь. Она сжала пальцы в одеяле. — Всё… — воздух застрял в горле, она сглотнула. — Кормишь… ухаживаешь… носишь меня… терпишь… Слова путались, выходили обрывками. — Я… — она с трудом заставила себя продолжить. — Я… слаба.. Я уродлива. Я… всё испортила. Я не смогла… — голос сорвался, дыхание сбилось. — Я… даже ребёнка… Договорить не удалось. Комок в горле стал таким плотным, что говорить стало физически невозможно. Она ждала, что он промолчит. Или скажет что-нибудь из разряда не вини себя, как утешают тех, кого уже не знают, как утешать. Но тишина вдруг качнулась, он повернулся к ней, половицы под ним скрпинули. Он подвинулся ближе, так что она ясно увидела черты его лица в полутьме. Темнота сглаживала детали, но не взгляд. Взгляд был очень чётким. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. Она попыталась отвернуться, автоматом, но он аккуратно коснулся её подбородка, возвращая лицо к себе. Не резко, но настойчиво. — Почему ты это делаешь? — почти шепотом спросил он. — Что… делаю? — выдохнула она. — Говоришь обо мне, как о чужом. Её это сбило. — Ты… не обязан… — Обязан. — Он сказал это спокойно, без нажима, но так, словно это для него было чем-то фундаментальным. — Потому что ты моя жена. Она заморгала. — Ты… заслуживаешь лучше… — Нет. — Он чуть качнул головой. — Я заслуживаю именно тебя. Ей захотелось рассмеяться, истерично, зло. Но не было сил даже на это. — Ты врёшь, — выдохнула она. Он промолчал пару секунд. — Я был на войне почти всю жизнь. Я знаю, как выглядит ложь. И как она звучит. И как… чувствуется. Он чуть нахмурился. — Сейчас врёшь только ты. Самой себе. Она отвела взгляд, но он не отпустил её подбородок, всё так же мягко удерживая. — Ты спрашиваешь, почему я это делаю, — продолжил он. — Потому что я тебя люблю. Слова прозвучали без пафоса. Сухо, почти грубо но от этого ещё честнее. Она моргнула несколько раз. Люблю. Сколько раз она слышала это слово за всю свою жизнь? Сколько раз его произносили всерьёз? — Любовь это не только… — он чуть повёл плечом, будто его передёрнуло от самой идеи, — Дарить украшения, говорить красивые фразы, сидеть вместе, когда всё хорошо. Он на секунду замолчал, подбирая слова, чего он почти никогда не делал. — Любовь это… — он сжал её пальцы в своих. — Когда человек рядом, даже если ты в крови, в соплях, в криках, в горл. Когда ты… не в лучшей форме, не в идеальном кимоно. Когда ты лежишь и смотришь в потолок, и тебе всё равно жив ты или нет. Он втянул воздух. — Забота это не слабость. Это то, что я должен делать. Потому что ты моя семья. Она закрыла глаза, потому что смотреть на него стало больно. Слишком много всего копилось в этих простых словах. Семья. Для неё это слово всегда было чем-то… недосягаемым. Чем-то, что есть у других: тёплым, устойчивым, где никто не бросит и не отвернётся, если ты перестанешь быть удобной. — Даже… сейчас? — голос звучал тихо-тихо. — Когда я такая?.. Он не дал ей договорить. — Особенно сейчас, — жёстко перебил он. — Когда ты не можешь сама. Пальцы, удерживающие её руку, чуть дрогнули. — Ты носила нашего сына девять месяцев. Ты чуть не умерла, рожая его. Ты имеешь право быть слабой. Ты имеешь право ненавидеть своё отражение, мир, богов, меня. Ты имеешь право не вставать. Не есть. Даже не разговаривать, если не хочешь. Он придвинулся ближе, его лоб почти коснулся её. — Но ты не имеешь права решать за меня, когда мне от тебя уйти. Поняла? Что-то внутри неё дернулось. Словно резкий удар по льду, покрывшему сердце. Она сжала его руку так, как могла. — Я… не знаю… как… с этим жить, — прошептала она. — Я тоже, — честно ответил он. — Но… мы будем учиться. Вместе. Слово вместе вдруг оказалось тяжелее всего сказанного. Она снова расплакалась , не резко и истерично, а тихо. Слёзы текли сами по себе. Она даже не пыталась их вытереть. Он не стал говорить не плачь. Только потянулся ближе и осторожно прижал её к себе, давая ей место, не давя, но и не отпуская. Она уткнулась лбом в его грудь. Тело уродливое, исхудавшее, с растяжками и синяками. Душа дырявая, как старое сито. Но именно в этот момент, в этой темноте, среди всего этого ужаса, она впервые за долгие недели почувствовала очень слабое, но настоящее ощущение: Не одна. И это страшило не меньше, чем успокаивало. Но если забота, когда ты в самом худшем состоянии это и есть любовь, если человек, который мог уйти, остаётся и стирает с твоей шеи следы петли, если он говорит семья и вкладывает туда не кровь, не клан и не долг, а вас двоих… То, может быть, жить это всё ещё вариант. Даже если пока она не очень понимает, как именно это делать.

***

Утро началось с непривычной для неё мысли: Надо поесть. Не потому что так надо или потому что все вокруг твердят, что она должна набраться сил. А потому что где-то глубоко внутри тело тихо, робко дёрнулось: хочу жить. А чтобы жить нужно хотя бы немного есть. Она уже почти привыкла к ритуалу: приоткрыть глаза, уставиться в потолок, какое-то время лежать, прислушиваясь, бьётся ли ещё сердце или уже нет. Потом медленно повернуть голову к окну, где свет тускло пробивался сквозь бумагу сёдзи. Сегодня этот цикл нарушился. Первое, что она ощутила не боль, а странную усталую пустоту и… лёгкий голод. Горло саднило, казалось сжатым изнутри, и всё равно мысль была навязчива: Надо попробовать. Дверь тихо шуршала кто-то осторожно отодвинул сёдзи. — Госпожа… вы проснулись? — Сая заглянула в комнату, прижимая к груди поднос. В голосе всё тот же страх: не потревожить, не ранить, не сделать хуже. — Я принесла вам рисовую кашу.. Она по-прежнему говорила чуть тише обычного, словно в комнате лежала не живой человек, а хрупкая фарфоровая кукла. Изанами медленно повернула голову к ней. Движение всё ещё отдавалось слабостью, но уже не такой убийственной, как раньше. — Поставь… — тихо сказала она. — Здесь. Сая широко распахнула глаза. В последние недели они буквально уговаривали её сделать хотя бы глоток, а теперь просьба прозвучала сама. Служанка быстро кивнула и опустилась на колени рядом, поставив поднос возле футона. — Я… сделала пожиже, — торопливо проговорила она, словно оправдываясь. — Чтобы было легче глотать. Если будет больно… мы можем остановиться. Изанами кивнула. Усесться самой она ещё не могла, тело будто налилось свинцом, мышцы дрожали. Дверь снова тихо скрипнула, на этот раз вошёл Мадара. Он был уже привычно собран, волосы убраны, взгляд ясный, но в тени глаз всё ещё жила усталость. Тот, кто не знает его близко, мог бы и не заметить. Она видела. Он молча приблизился, сел рядом и, не говоря ни слова, подхватил её, аккуратно и уверенно, помогая принять более вертикальное положение. Подложил под спину сложенное одеяло. — Попробуем? — спросил он негромко, глядя сначала на неё, потом на чашку. Она сглотнула горло тут же отозвалось болью, словно напоминая о верёвке. Пальцы дрогнули, но она всё-таки протянула руку к пиале. Он перехватил её движение мягко, без нажима. — Я сам, — спокойно сказал он. — Если будешь готова просто кивни. Это раньше она бы упрямилась. Я сама, я не ребёнок, не инвалид. Сейчас сил на гордость не было совсем. Она чуть приоткрыла , рот этого оказалось достаточно. Тёплая, чуть сладковатая каша коснулась языка. Вкус был простым, почти детским, рис, вода, немного мёда. Но проглотить оказалось намного сложнее, чем она ожидала: горло сжалось, мышцы работали тяжело, будто каждый глоток должен был пробить себе путь. Она непроизвольно поморщилась. — Больно? — тихо спросила Сая. Изанами вдохнула глубже, выдохнула медленно. Силы уходили просто на то, чтобы оставаться в этом положении. — Терпимо, — прошептала она. — Давай… ещё. Он смотрел внимательно, не отводя взгляда, пытаясь угадать момент, когда ей станет слишком плохо. Первые несколько глотка дались с трудом. На десятом желудок, казалось, возмутился, сжавшись судорогой. Она зажмурилась, пальцами сжала край одеяла. — Всё, — хрипло выдохнула. — Достаточно. Он сразу убрал чашку, не пытаясь уговаривать, не настаивая. Сая нервно теребила ткань кимоно на коленях. — Простите… я… мало… — выдохнула Изанами, чувствуя, как горло вновь предательски сжимается уже от стыда. — Это много, — спокойно возразил Мадара. — Для сегодня много. Он слегка наклонился, коснувшись лбом её виска на секунду, как будто помечая: вижу. — Завтра будет ещё чуть-чуть. Потом ещё. Этого достаточно. Сая тихо выдохнула, словно только что перестала задерживать дыхание. — Я… буду делать так каждое утро, — поспешно сказала она. — Только скажите, если нужно что-то другое. Или если мёд слишком… или если лучше бульон… я… — Сая, — перебила её Изанами, с трудом повернув голову к девушке. — Спасибо. Служанка замерла, а затем резко низко поклонилась, чтобы скрыть выступившие слёзы. — Я буду стараться ещё больше, госпожа, — выдохнула она. Когда Сая вышла, забрав поднос, в комнате снова стало тихо. Но это была уже другая тишина. Не мёртвая, а успокаивающая Изанами немного осела назад, уткнувшись плечом в грудь мужа. Он автоматически подстроился, придерживая её так, чтобы не было больно. Она поймала себя на мысли, что устала, не морально (это уже давно стало постоянным фоном), а физически, от нескольких жалких глотков. Но я поела, — сказала она себе. Это было крошечное, но настоящее сделала. Она прикрыла глаза. Где-то глубоко внутри, на самой границе чувствительности, мелькнуло ощущение: крошечная точка на линии, где "не хочу жить" чуть-чуть сместилась в сторону "попробую". В это же время, далеко от дома Учиха, ветер шевелил верхушки деревьев. Тобирама двигался быстро и бесшумно, почти сливаясь с лесом. Белые волосы были убраны, на лице привычная маска сдержанности. Но взгляд явно говорил о том, что он уже давно не воспринимает это как ещё одну проверку. Две недели поисков не дали ничего. Он перебрал всё: Медиков и акушерку; Соседей; Членов клана, что дежурили той ночью; Стражу у ворот; Даже торговцев, ночующих ближе к кварталу Учиха. Он проверил печи, двери, окна, следы у дома. Ызнал, кто ходил мимо домика ночью, кто слышал крики, а кто нет. Он реконструировал каждую минуту той ночи в голове. И всё равно картина оставалась невозможной. Нет следов проникновения. Нет чакры. Нет ощущаемого присутствия. И при этом свернутая шея у младенца. Человек не смог бы так незаметно подойти и уйти. Даже самый опытный шиноби оставил бы хоть малейший отпечаток чакры, хоть слабый след. На подоконнике, на полу, в воздухе, хоть где-то. Здесь не было ничего. И это ничего пугало его сильнее, чем любая самая страшная атака. Он остановился на опушке, прислушиваясь. Чакра-ощущение расширилось волной, охватывая пространство вокруг: стволы деревьев, мелких животных, даже ветви, шевелящиеся от ветра. Пусто. Тобирама уже собирался было развернуться, когда что-то… изменилось. Не звук, не запах, не движение воздуха. Скорее еле уловимый диссонанс, как если бы в ровный шум леса кто-то вложил чужую ноту. Он резко вскинул голову. В стороне, между деревьями, что-то шевельнулось. Настолько быстро и неестественно, что глаз едва уловил контур. Не человек и не зверь. Скорее пятно густой тени, отлипшее от ствола. Глаза Тобирама сузились. Он рефлекторно нащупал это чакрой и ощутил… ничего. Пустоту. Как будто там просто не было живого существа. Но он видел его. Видел, как это тёмное пятно плавно скользнуло по стволу вверх, перетекло на соседнее дерево, будто вода по коре. Иллюзия? Он тут же проверил себя — пульс, дыхание, ощущение тела, потока чакры. Нет. Никаких признаков гендзюцу. Тень дернулась опять, на этот раз быстрее, словно почувствовала, что её заметили. Тобирама не раздумывал. Его тело среагировало раньше, чем сознание: рывок вперёд, печати, молниеносный скачок и он оказался уже на соседней ветке, потом ещё выше. Лес замер. Тишина звенела. Тени от деревьев и правда были гуще, чем обычно снег на ветвях, приглушённый свет. Но одно пятно двигалось слишком осмысленно. — Стоять! — его голос прозвучал резко, но ответом было только тихое шуршание. Тень скользнула по стволу вниз, как чёрная масляная капля, уходила от него. Он метнул кунай туда, где должна была быть цель. Клинок беззвучно вонзился в кору. Ни всплеска чакры, ни звука ранения, ни даже разорвавшегося клона. Тень отскочила в сторону, будто издеваясь, ухватилась за другую, более крупную, и… растворилась среди них. Он снова расширил сенсорное поле. Ещё шире. Так, что голова привычно заныла от напряжения. Пусто. Совершенно пусто. Но он знал: Это было не воображение. Слишком конкретно двигалось. Слишком явно пыталось уйти. Слишком… живо смотрелось, чтобы быть игрой света. Тобирама некоторое время стоял неподвижно, глядя в ту точку, где исчезла чужая тень. Снег медленно осыпался с веток. Дышать было холодно. Существо… без чакры? Или… с такой чакрой, которую я не могу ощутить? Мысль была неприятной, почти физически. Он не любил непонятное. Всё должно было поддаваться анализу, логике, структуре. Даже смерть и та имела свои закономерности. А здесь не было ничего. Он медленно опустился на землю, поднял с корней выпавший кунай, машинально стряхнув с него снег. В груди неприятно заныло. Первая мысль была о сестре. О том, что такое ''нечто" уже приходило в их дом. Сюда, в эту деревню, которую они строили именно затем, чтобы такие вещи не могли к ним проникнуть. На лице Тобирамы не дрогнул ни один мускул. Но в глазах на миг вспыхнуло что-то очень холодное. Я не знаю, что это. Пока что. Но оно существует. И оно не ошибка восприятия. Он ещё раз, в последний раз, прошёлся сенсорикой по лесу. Всё так же, никаких посторонних источников чакры. — Ты связан с этим ребёнком, — тихо сказал он в пустоту, не ожидая ответа. — Я найду тебя. Неважно, кто ты. Человек… или что похуже. Ветер толкнул ветви, и на плечи Тобирамы посыпался снег. Он развернулся и пошёл обратно в деревню, уже мысленно перебирая возможные варианты: Новая, неизвестная техника; Существо другого рода; Или что-то такое древнее, что о нём нет ни слова в свитках. Одно он знал точно: пока он не поймёт, что это было, спать спокойно в этой деревне не будет никто.