Часть 20

Прошло несколько месяцев. Зима, которая начиналась с хрустящего снега и тяжёлого неба, незаметно сменилась вязким февралём, а затем и осторожной весной. Все месяцы слились для Изанами в один длинный серый день, растянутый между сном и полусном. Она помнила эти месяцы обрывками: Вкус тёплой воды на пересохшем языке. Т яжёлые шаги по дому: Сая, врачи, тихий голос Хаширамы. Ощущение чьей-то ладони в своей то узкая и тёплая (Сая), то большая, сухая, с привычными мозолями (Мадара). Потолок, который она, казалось, могла уже перерисовать с закрытыми глазами. Жизнь сузилась до нескольких точек: комната, коридор, ванна, энгава, обратно в комнату. Иногда тёплая вода на коже. Иногда запах еды, который она поначалу почти не чувствовала. Но тело, как ни странно, понемногу возвращало себе право голоса. Она уже могла не только сидеть, но и, не опираясь на Мадарy или Саю, дойти до другого конца дома. Вначале по нескольку шагов, с остановками, со сбившимся дыханием. Потом чуть увереннее. Мышцы, ослабленные долгой неподвижностью, дрожали, но слушались. И в какой-то момент ей стало тесно в четырёх стенах. Первый раз она вышла в сад почти случайно. День был пасмурным, но не таким холодным, как зимой. Воздух пах влажным деревом и растаявшим снегом. Двор был всё ещё местами покрыт грязноватыми ледяными корками, но на границе земли и камня уже пробивались тёмные влажные полосы. — Осторожно, тут скользко, — негромко сказал Мадара, поддерживая её под локоть. Она, кривясь, делала шаг за шагом по деревянному настилу, чувствуя, как слабость всё ещё цепляется за ноги, но всё равно шла. Хватит лежать. Хватит дышать чужим воздухом — упрямо думала она Когда они добрались до знакомого места на энгаве, где когда-то пили чай с Сайей и слушали первый снег, она машинально подняла глаза и увидела её. Дерево камелии То самое дерево, которое цвело тогда, в неуместную, невозможную стужу. Сейчас снег почти растаял, по краю двора тонкими зелёными стрелками пробивалась трава, а на ветках камелии, как и в прошлый раз, красовались цветы. Цвет лепестков стал чуть мягче, не такой ярко-алым, как зимой, скорее глубоким, тёплым. Но они всё так же казались живыми пятнами среди ещё голых ветвей и влажной коры. Как я могла забыть?.. Она поймала себя на том, что не просто смотрит, а засмотрелась..Будто этот цветок был единственным, что по-настоящему двигалось в её внутреннем времени. Раньше она сама сравнивала себя с этим деревом: упрямым, цветущим не вовремя, цепляющимся за жизнь наперекор погоде. Сейчас это сравнение резало. Камелия цветёт. А я нет. Я только увядаю. — Ты снова на неё смотришь, — тихо заметил Мадара. Она чуть вздрогнула, не заметила, как крепко сжала край кимоно. Она долго молчала. Весенний воздух легко холодил лицо. Где-то вдалеке кричали птицы, в соседнем дворе кто-то рубил дрова. Дом жил обычной жизнью квартала, и только внутри неё всё ещё было непривычно тихо. — Сейчас она… — Изанами медленно подбирала слова, — лучше, чем я. Он чуть наклонил голову. — Она цветёт, — продолжила она. — В снег, в дождь, в холод. Ей всё равно. А я… еле выбралась на крыльцо. Она попыталась улыбнуться, но вышло слабое, усталое движение. — Цветок сильнее меня. Забавно, да? — Не согласен, — просто сказал он. Она скосила на него взгляд. — Цветок не пережил того, что пережила ты, — спокойно продолжил он. — Ему не отрывали часть души. Он не хоронил… Он осёкся. Она знала, какое слово он хотел сказать, и сама же мысленно его договорила. Ребёнка. Он чуть опустил глаза, сменил интонацию. — Камелия делает то, что умеет: цветёт, пока может. Ты делаешь то, что можешь. Он на секунду замолчал, а потом добавил, тихо: — Для меня это не меньше. Она снова посмотрела на дерево. Лепестки казались почти нереальными, слишком живыми на фоне промозглого двора. Один чуть дрогнул от ветра и плавно опал, приземлившись на остатки снега. Цветёт, пока может. Она задумчиво сжала пальцы. В груди было всё ещё пусто и больно, боль не ушла никуда. Но где-то рядом с ней, на самом краю этой пустоты, словно зажглась маленькая, теплая точка. Не надежда. Скорее слабое, робкое желание: прожить ещё один день. Не ради себя. Ради тех, кто сидит рядом..Ради рыжей служанки, которая каждый раз задыхается от страха, если она дольше обычного не отвечает. Ради братьев, которые приходят реже, но всё равно заглядывают, принося то травы, то книги, то просто увидеть её. И… ради него. Который сейчас молча сидел рядом, не торопя, не подгоняя, не пытаясь починить её быстрее, чем она сама может. — Сколько уже… — тихо спросила она, не отводя взгляда от камелии. — Времени прошло? — Почти четыре месяца, — ответ прозвучал спокойно. Апрель. Слово казалось чужим. Как будто она пропустила целый сезон. — Снег скоро совсем уйдёт, — заметил он. — Будет теплее. Если захочешь… можем выйти дальше. Она кивнула ещё не обещая, но и не отказывая. На ветке камелии раскрывался новый бутон. А цветёт, потому что другой жизни у неё нет. А у меня… тоже нет. Мысль показалась одновременно и страшной, и странно утешающей. — Знаешь… — она всмотрелась в дерево ещё внимательнее. — Может быть, мы с ней всё-таки похожи. Он слегка повернул голову. — Она цветёт не потому, что ей легко, — продолжила Изанами, устало, но чуть увереннее. — А потому что… так задумано. А я… — она глубоко вдохнула. — Я ещё жива. Значит, тоже должна что-то делать. Хотя бы… выйти на воздух. Хотя бы… не умирать пока.. Слова давались тяжело, но теперь она произносила их сама, без подсказок. Он ничего не ответил, просто аккуратно сжал её плечо, словно отмечая: Услышал. Понял. Принял. В следующие недели её мир действительно немного расширился. Сначала энгавa и комнатa. Потом короткая прогулка вдоль дома, когда Сая радостно всплеснула руками от одной только мысли, что госпожа вышла во двор/сад. Она всё ещё почти не выходила за пределы участка. Квартал с его шумом, взглядами и шепотками был для неё слишком жесток, слишком громок. Но сам факт, что небо теперь было над головой, а не только в маленьком прямоугольнике окна, уже был шагом. А камелия… всё так же стояла в углу двора, как тихий, упрямый свидетель того, что жизнь, как бы ни ломала, всё равно проклёвывается сквозь снег.

***

Весна окончательно вступила в свои права. Снег почти исчез окнчвткльно, только в тени забора ещё лежали упрямые сероватые островки льда. Изанами уже не помнила точно, в какой день перестала считать шаги. Раньше каждый выход из комнаты был как маленький марш-бросок: от футона до двери — десять шагов, до кухни — ещё двенадцать, обратно — столько же. Теперь ноги уже не дрожали при каждом движении, дыхание не сбивалось так резко, и её перестали ловить под локоть при каждом повороте. Тело всё ещё казалось чужим: осунувшимся, лёгким не по-хорошему, а измотанным; кимоно висело свободнее, чем до беременности, волосы стали реже, слабее. Но по крайней мере она могла самостоятельно открыть дверь и выйти на задний двор или сад. Сегодня Мадара предложил идти чуть дальше. — Если станет тяжело сразу скажешь, — спокойно произнёс он, когда она обулась у порога. Он не суетился, не подгонял, просто стоял рядом, давая ей опору своим присутствием. — Я не фарфоровая ваза, — тихо буркнула она, хотя внутри себя всё равно чувствовала хрупкость. — Нет, — коротко ответил он. — Гораздо крепче. Она только вздохнула, не споря. Двор встретил её влажным дыханием земли и лёгким ветром. На задней части участка, у привычной энгавы, было уже почти спокойно: ни посторонних, ни чужих глаз. Она уже несколько недель выходила сюда сама, иногда с Сайей: посидеть, подышать, просто смотреть, как та стирает, развешивает бельё, чистит дорожки от снега. Но сегодня они дошли до края двора, к низкому забору, за которым начиналась улица Учиха. — Здесь… достаточно, — выдохнула она, остановившись. Отсюда было видно всё: узкая улица, по которой ходили люди; несколько детей, что перебегали от дома к дому; силуэты женщин с корзинами в руках; двое мужчин о чём-то спорили на углу, размахивая руками. Жизнь шла. Шла так, как будто ничего не проипроизошло. И именно это, наверное, больнее всего кольнуло в грудь. Мир не рухнул. Только мой. Она инстинктивно чуть отступила в тень забора, не желая, чтобы её видели слишком ясно. Капюшон накидки чуть сдвинулся, скрывая часть лица. — Не обязательно выходить дальше, — тихо сказал Мадара, заметив её движение. — Просто… посмотри. Проходящие мимо люди, действительно, иногда косились в их сторону. Не нагло в открытую, короткие, быстрые взгляды, в которых смешивались любопытство, сочувствие, неловкость. Кто-то, узнав, кто перед ними, чуть замедлял шаг, кто-то, наоборот, отворачивался, будто боялся случайно встретиться глазами. Шёпот, конечно, тоже был, его нельзя было расслышать, но можно было угадать по движениям губ и лёгкому напряжению плеч. Изанами опустила взгляд, стиснула пальцы на ткани рукава. — Они смотрят, — глухо сказала она. — Пусть смотрят, — спокойно ответил он. — Ты им ничего не должна. Она чуть усмехнулась одними губами. — Легко говорить тому, кто их не боится. Он повернул к ней голову. — Не боюсь, — согласился он. — Но понимаю, что тебе неприятно. Он на секунду задумался, потом предложил: — Можем считать, что мы вышли не к ним. А просто… к воздуху. Она фыркнула. — Воздуху всё равно, в какой стороне забора я стою. — Точно, — кивнул он. — Но мне не всё равно, что ты вообще до забора дошла. Она осторожно выглянула из-за забора, в ту сторону, где улица поворачивала. Один из соседей, заметив её, коротко поклонился, уважительно и сдержанно, не приближаясь. Она машинально чуть склонила голову в ответ. Значит, живы, видят и помнят. Это было странное ощущение. Раньше её статус, её происхождение, её связь с главой клана воспринимались как естественное. Сейчас всё это казалось чем-то лишним, чужим, как дорогой плащ на больном человеке. Но, видя, что никто не подходит с пустой жалостью, не суёт в лицо слова "бедняжка", она ощутила слабое облегчение. — Хочешь вернуться? — спросил Мадара. Она прислушалась к себе. Сердце билось чуть чаще обычного, в животе было тревожно, но не так, как раньше, когда любое напряжение грозило сорваться в паническую волну. Ноги ещё держали. — Ещё немного постою, — тихо ответила она. Она смотрела на людей. Вот женщина тащит корзину с бельём. Вот мальчишка норовит сбежать из-под её руки, чтобы побежать к друзьям. Вот старик медленно идёт, опираясь на палку, время от времени останавливаясь. Они живут. Как будто так и должно быть. Мысль была не то чтобы приятной, но уже не такой обжигающей, как раньше. — Как думаешь, — произнесла она вдруг, сама удивившись вопросу, — У меня когда-нибудь получится… выйти дальше? Не только до забора? Он не сразу ответил. — Думаю, — сказал наконец, — ты сама в какой-то день просто откроешь калитку и выйдешь. Не потому, что я или кто-то скажет пора. А потому что тебе станет… тесно здесь. Она задумалась. Тесно ей уже былы, внутри себя, внутри дома, внутри воспоминаний. Но за забором, пока, было слишком светло и шумно. — Тесно мне сейчас, — призналась она. — Но страшно сильнее. — Страшно значит, живёшь, — отозвался он мягче обычного. — Когда совсем не страшно вот тогда плохо. Она усмехнулась чуть искреннее. — С каких пор ты стал философом? — С тех пор, как жизнь перестала быть простой. Они ещё немного постояли так, у забора. Люди постепенно расходились по своим делам. Шёпот стихал. Ветер принёс запах свежей земли и первой травы. Наконец, мышцы в ногах начали предательски ныть. — Пошли назад, — тихо сказала она. — Пошли. Он не стал подхватывать её на руки, не стал тащить, как беспомощную, лишь шёл рядом, чуть позади, давая ей самой выбирать шаг и скорость. И только когда она чуть споткнулась на пороге, молча подхватил локоть, как что-то само собой разумеющееся. Вернувшись на энгаву, она, сев, на секунду прикрыла глаза. Удивительно, но вместо привычной тяжёлой пустоты внутри стало чуть-чуть… просторнее. Как будто, отодвинувшись от четырёх стен, она дала своей боли чуть больше места и оттого та перестала так давить. Я не готова выйти на улицу. Но я дошла до забора. Это было немного. Но для неё, очень много. Где-то на краю её внимания шевельнулась тихая мысль: может быть, в следующий раз ещё пару шагов? Но она не стала торопить себя даже мысленно. Сегодня было достаточно и этого.

***

Весна в квартале Учиха всегда была шумной. Дети выбирались на улицу, как только снег превращался в грязноватую кашу. Кто-то уже пытался играть в снежки из последних остатков льда, кто-то гонял мяч, кто-то практиковал броски кунаев в самодельные мишени под крики матерей: — Эй, по людям-то не швыряй! Казалось бы, всё как всегда. Но стоило разговору зайти о доме главы клана голоса менялись. Старшие, седовласые учиха, проходя мимо дома Мадары, невольно замедляли шаг. Кто-то почти незаметно кланялся в сторону закрытых створок, кто-то тяжело вздыхал. — Бедная девочка… — тихо говорила одна из старух, поправляя платок. — Столько всего пережила сначала война, потом переезд, теперь вот это… — У нас вон троих забрала лихорадка, — вторила ей другая, но голос был не злой, а усталый. — Всё равно больно. Сколько не живи к такому не привыкнешь. Иногда, правда, мягкость сменялась суровостью. — Избаловали их, — шептала одна пожилая женщина на лавке соседке. — Раньше как? Упал встал и пошёл дальше. Родился, умер — плохо, да живые-то всё равно жить должны. А сейчас… неделю лежит, месяц лежит, все скачут вокруг. — Ты бы после родов да потери так заговорила… — холодно отрезала её подруга. — Не умничай. Старики спорили тихо, но почти каждый из них, несмотря на разницу в словах, всё же время от времени передавал в дом то маленький узелок с сушёными травами, то ткань на новое кимоно, то миску тёплого супа "для молодой госпожи". Кто лично зайти стеснялся, просил Саю или соседских подростков отнести. Детям было проще всех. Для них дом главы клана превратился во "взрослое" место, где надо вести себя тихо. — Не ори, тут Изанами-сама живёт, ей нельзя шум мешать! — шипела старшая девочка на младших, оттаскивая их от забора. — А что с ней? Она больная? — искренне спрашивал мальчишка, у которого в голове смерть и болезнь ещё не сложились в понятные формы. — Тсс, — только и отвечали ему. — Потом узнаешь. Они быстро переключались на другое: на игру, на споры, на тренировки, на жизнь. И в этом было что-то одновременно жестокое и честное, мир детей не задерживается на чужой боли надолго. А вот среди молодых женщин и девушек клана было куда больше шёпота. На рынке или у колодца, когда уходили мужья и братья, а оставались одни женские голоса, Изанами вспоминали чаще. — Говорят, она чуть не… — одна девушка не договорила, неопределённо мотнув рукой. — Сама? — переспросила другая, округлив глаза. — После всего этого? — А ты попробуй, — вмешалась третья, поумнее. — Сначала выносить, потом родить, потом… — она осеклась, заметив рядом ребёнка, и только сжала губы. — Я бы тоже… не выдержала. Некоторые говорили с искренней тревогой, вспоминая свои тяжёлые роды, выкидыши, болезни. Некоторые с осторожной завистью: — Её хотя бы жалеют. Муж дома, за ней ухаживает. А у нас если плачешь начинают: перестань ныть, другим ещё хуже. Кто-то, наоборот, шипел за спиной ядом: — Видела её? Весь клан ходит на цыпочках, Хокаге носится, как с хрустальной чашкой. А чем она лучше других? Мы тоже теряли… — Но ты не жена главы клана, — холодно напомнила ей соседка. — Не сестра Хокаге. В словах были и раздражение, и скрытое признание власти, статус решал многое. У кого-то в голосе читалась злая радость: вот, не всё у них идеально. Но даже те, кто злорадствовал, редко решались сказать это вслух слишком громко. У Учиха память долгая, а характер вспыльчивый, все это знали. И были те, кому было просто… всё равно. Юные шиноби, занятые тренировками и миссиями, иногда обросят: — Слышал, у Мадары-сама ребёнок умер. — Угу. Примета плохая, говорят. — Ладно, пойдём, нас Тэнши-сенсей уже ждёт. И на этом тема заканчивалась: впереди были экзамены, бой, новая техника, жизнь, которая не даёт слишком долго смотреть в сторону чужого горя. До самой Изанами всё это доходило обрывками. Сая, стесняясь, иногда пересказывала только самое мягкое: — Хозяйка из соседнего дома передала для вас отвар, сказала, что сама после третьих родов еле жива была, теперь всем таким его даёт… Или: — Старшая просила передать, что молится за ваше здоровье. От этого становилось странно. Я не одна такая. Но почему от этого не легче? О жестоких и злорадных словах Сая, конечно, старалась молчать. Но слухи живучее. Однажды, сидя на энгаве, Изанами невольно услышала, как две девушки, проходя мимо, переговариваются, думая, что их никто не слышит. — Говорят, она всё ещё в доме сидит. — Ну а что ты хотела? — Не знаю… Я бы, наверное, уже встала. У нас же тоже… — Ты же не знаешь, как оно у неё в голове, — отрезала другая. — И вообще, не нам судить. Обе замолчали, ускорив шаг. Изанами смотрела им вслед, сжимая пальцами край кимоно. В груди что-то неприятно ёкнуло, смесь стыда, злости и усталости. Одни сочувствуют. Другие считают, что я слабая. Третьим просто не до меня. И всё это в одном клане. Мужское сочувствие было иным: сухим, сдержанным, но от того не менее реальным. Кто-то проследил, чтобы лишний раз не тревожили Мадару мелочами. Кто-то сам взял на себя лишние обязанности. Кто-то отругал слишком громко болтающих подростков: — Меньше языком — больше делом. Слухами ребёнка не вернёшь. Клан жил. Шептался, сочувствовал, осуждал, забывал и вспоминал снова. Он не замер вместе с болью своей госпожи и её мужа, и в этом была и жестокость, и спасение. Потому что именно эта большая, шумная, противоречивая масса людей всё равно была их опорой. Хотели они того или нет. А Изанами, сидя на своей энгаве, слышала только тонкие обрывки этого многоголосого хора. И каждый раз, когда шёпоты, вздохи и редкие слова поддержки всё-таки просачивались сквозь стены, внутри рождалось слабое, осторожное ощущение: Я не единственная, кто сломался и всё же я всё ещё здесь.

***

В один из прохладных апрельских вечеров в дверь дома Учиха несмело постучали. Не так, как стучат шиноби с донесениями, и не так, как соседи, пришедшие что-то срочно узнать. Сая, вытирая руки о фартук, выглянула в коридор, затем подбежала к входу и осторожно приоткрыла сёдзи. На пороге стояла Акико-оба — невысокая, чуть согбенная женщина с седыми, аккуратно убранными в пучок волосами. Она жила на соседней улице, той самой, где любили сидеть на лавочке старушки и обсуждать половину квартала. В руках у неё был небольшой свёрток и корзинка. — Добрый вечер, Сая-тян, — мягко произнесла она, как будто опасаясь говорить громче, чем нужно. — Я к вашей госпоже. Если… если она не против, конечно. — Акико-доно… — девушка смутилась, но поспешно кивнула. — Проходите, пожалуйста. Она отступила в сторону, пропуская гостью. Та, переступив порог, аккуратно сняла обувь, поправила корзинку в руках и прошла внутрь, с уважением кивнув в сторону глубины дома. Изанами сидела на энгаве, укутав ноги пледом. На плечи легла уже привычная тёплая накидка. Ветер с улицы был прохладным, но не ледяным, весна всё-таки. Она смотрела куда-то вперёд, на невысокий забор и тени домов, даже не сразу заметив шаги. — Изанами-сама, — негромко позвала Сая. — К вам пришли. Молодая женщина чуть повернула голову. Взгляд был усталым, но не таким стеклянным, как месяц назад. Она заметила старушку и попыталась приподняться. — Не вставай, девочка, — тут же отозвалась Акико-оба, мягко махнув рукой. — Мне уже не так легко на ноги вставать, как тебе, но я сама дойду. Она подошла ближе и аккуратно опустилась на энгаву рядом, с лёгким вздохом облегчения, суставы действительно ныли, и это было видно даже по тому, как она придерживала колено, садясь. — Акико-доно… — тихо произнесла Изанами, опустив глаза. — Простите, я… не ожидала. — Вот и хорошо, что не ожидала, — старушка чуть улыбнулась. — Не все визиты должны быть по расписанию. Она поставила корзинку между ними, развернула льняную ткань. Внутри лежали небольшие пухлые пирожки, ещё тёплые, с едва уловимым запахом тушёных овощей и чего-то сладковатого, может, сладкого картофеля. — Я тут… немного по дому возилась, тесто осталось. Думала, выброшу, потом подумала, что будет грех. — Она легонько толкнула корзинку ближе к Изанами. — Попробуй. Они мягкие, не тяжёлые. Тебе сейчас тяжёлая пища ни к чему. Изанами смотрела на пирожки, будто на что-то слишком нереальное. Она не испытывала привычного приступа тошноты от вида еды, как в первые недели, но и аппетита особого не было. Однако в голосе Акико-оба не было ни нажима, ни жалости. Лишь спокойная, простая забота. И от этого отказаться было… сложнее. — Благодарю, — тихо сказала она, взяв один пирожок в руки. Тесто было мягким, ещё тёплым. Она осторожно откусила небольшой кусочек, пережёвывая медленно. Горло немного сопротивлялось, но не так, как раньше. Сая, увидев это, почти незаметно выдохнула с облегчением, получив взгляд старушки, тихо удалилась на кухню, оставив их вдвоём. — Я ещё вот что принесла, — Акико-оба достала из рукава небольшой свёрток с травами. — Тут сбор от боли в суставах. Попросила знакомого знахаря чуть изменить состав, чтобы можно было молодым пить — не только старым клячам вроде меня. Она усмехнулась, но в голосе не было самоиронии ради шутки, больше попытка сделать атмосферу легче. — У молодой тоже может ломить кости, — продолжила она мягко. — Особенно если пережила такое, как ты. И не только кости. Изанами опустила взгляд. Пальцы чуть сильнее сжали пирожок. — Со мной всё… нормально, — произнесла она автоматически. — Уже лучше, чем было. — Я знаю, девочка, — кивнула старушка. — Слышно по голосу. И по тому, как ты уже сама сидишь здесь, а не лежишь. Но лучше, чем было, это не значит, что боль ушла. Наступила короткая пауза. Ветер чуть шевельнул край пледа на ногах, на улице прозвенел смех детей где-то за домами. Жизнь шла. — Я не пришла морали читать, — внезапно сказала Акико-оба, глядя прямо вперёд, а не на Изанами. — Не люблю, когда мне самой начинают говорить: Соберись, время лечит, у других хуже было. Это не облегчает. Знаешь почему? — Почему?.. — почти шёпотом спросила Изанами. — Потому что чужое горе никогда не отменяет своё, — спокойно ответила старуха. — Я тоже когда-то это поняла. Слишком поздно, наверное. Она на секунду прикрыла глаза. — У меня… была дочь, — произнесла она негромко, почти буднично. — Ей было девять. Шустрая, упрямая. Всё норовила полезть туда, куда нельзя. Однажды залезла на старую крышу. Доска под ней сгнила… Слова не разрезали воздух, они ложились тихо, ровно, как капли дождя на землю. — Я тогда тоже думала, что не встану. Что не смогу больше смеяться. Что никогда не смогу спокойно смотреть на других детей. — Она чуть усмехнулась безрадостно. — А мне говорили: Ты ещё молода, родишь ещё. У других всю семью вырезали, а у тебя всего один ребёнок умер. Слышала? Всего. Изанами сжала губы. В горле застрял знакомый комок. — Я тогда… — старушка слегка качнула головой. — Я тогда очень долго себя ненавидела за то, что продолжала жить. За то, что иногда могла забыться, улыбнуться. Казалось, что это предательство. Ей было плохо, а мне неожиданно могло стать хоть немного хорошо. Она посмотрела на Изанами уже в полный рост, прямым, тёплым, но очень ясным взглядом. — Поэтому я пришла сказать тебе одну вещь. Не как старшая, не как клановая, а как женщина, которая это уже пережила. Пауза растянулась на пару вдохов. — То, что ты всё ещё живая, не предательство, — произнесла Акико-оба просто. — То, что ты ешь эти пирожки, сидишь на энгаве, смотришь на небо, дышишь спокойно не значит, что ты забыла все. Она тихо коснулась рукава Изанами, как мать, которая не хочет напугать дочь. — Ты имеешь право жить дальше. Даже если это пока похоже на пустой день за пустым днём. В груди у Изанами что-то дрогнуло. Слова не были красивыми, не были высокопарными. В них не было мир исцелит и всё к лучшему. В них была только честная, слишком честная знание боли. — Мне… до сих пор страшно выходить за порог, — едва слышно выговорила она, сама не понимая, зачем признаётся. — Страшно видеть детей. Страшно... что оьо мне подумают. — Будут и такие, кто подумает, — спокойно кивнула Акико-оба. — Люди разные. Одни шепчутся от скуки, другие, от злости, третьи от страха, что с ними может случиться то же самое. Но будут и те, кто посмотрит и скажет: Она выжила, значит, и я смогу Она чуть прищурилась, всматриваясь в её лицо. — Не спеши и не беги. Не надо делать вид, что тебе уже легко, это самое худшее, что можно сделать с душой. Но и не запрещай себе в какой-то день почувствовать… не знаю… спокойствие. Чуть-чуть тепла. Старушка мягко усмехнулась. — Пирожок сначала доешь, а там уже и до прогулки дойдём. Сая-тян говорила, ты иногда выходишь во двор. Это уже много. Для начала очень много. Изанами непроизвольно сжала пальцы вокруг пирожка и, почти по-детски, откусила ещё кусочек. На этот раз горло не так бунтовало. Тепло теста и начинки растекалось по груди чуть заметным, слабым, но всё же настоящим ощущением: я дышу, я ем, я живая — Спасибо… — хрипло прошептала она. — Не только за пирожки. — За пирожки тоже спасибо не нужно, — тихо усмехнулась Акико-оба. — Это просто тесто и начинка. А вот то, что ты ешь, вот за это ты сама себе потом скажешь спасибо. Они ещё немного посидели в молчании. Но это уже не было тяжёлым, мёртвым молчанием первых недель, скорее, тишиной двух людей, которые знают: о самом важном они уже сказали. Когда старушка поднялась уходить, суставы протестующе хрустнули. Изанами, неожиданно для самой себя, чуть потянулась, чтобы поддержать её под локоть. — Аккуратнее, — тихо сказала она. — Вы… тоже берегите себя. — Берегу, сколько могу, — кивнула Акико-оба. — За тебя теперь тоже немножко переживаю, так что придётся пожить подольше. Она подмигнула, по-стариковски тепло и направилась к выходу. Сая проводила её до двери, приняла свёрток с травами, тщательно выслушала, как заваривать отвар. Когда дом снова погрузился в тишину, Изанами ещё какое-то время сидела на энгаве, глядя на двор, где снег уже почти исчез, оставив за собой влажную землю и первые робкие ростки. То, что ты всё ещё живая — не предательство. Эта мысль звучала непривычно. Но впервые за долгое время не казалась кощунством.