Часть 22

Мадара сидел у открытого окна, опершись плечом о косяк. В доме было тихо. В соседней комнате спала его жена Изанами. Пять месяцев. Пять месяцев с момента похорон. Пять месяцев поисков без результата. Пять месяцев, как он живёт в одном и том же дне: медики, отчёты, молчаливые вечера с женой, ночи без сна. И ни одного ответа, кто и как проник в дом и убил ребёнка. Раньше всё было просто: есть враг — его надо уничтожить; есть война — её надо остановить; есть мечта — ради неё можно сломать полмира. Теперь уравнение развалилось. Ребёнка убили внутри деревни, которую он строил ради того, чтобы дети не умирали, как иронично выходит. В деревне, где был Сенджу с силой бога, с братом-сенсором, с охраной, патрулями, системой. И всё это не помешало кому-то прийти ночью и свернуть шею новорождённому. Он этого не говорил вслух, но для себя уже признал: веру в "мир через деревню" ему сломали. Не полностью конечно и не сразу, но трещина пошла глубоко. Если внутри так называемого мира можно вот так тихо убить младенца, чем он отличается от войны? Рука автоматически сжалась в кулак. Он прекрасно понимал, что мог бы сделать, если позволил бы себе сорваться. Он слишком хорошо знал слабые места Конохи. Достаточно убрать пару ключевых опорх и всё, что они строили, рухнет. Иногда мысли об этом всплывали сами и каждый раз его злило то, насколько легко он это просчитывает. Но как только эта ярость начинала подниматься по-настоящему, в голове возникала другая картинка: не деревня, не Хаширама, не совет старейшин. Тёмная комната верёвка на перекладине, холодная кожа Изанами. Хриплый вдох, когда он сдёргивал её, не разбирая, где у неё руки, где ноги, и её шёпот: — Без него я… не нужна... Ты тоже уйдёшь... Зачем тебе такая? С того вечера прошло несколько месяцев, но он до сих пор ощущал тот ледяной вес в руках, как будто держал не живого человека, а уже почти труп. И если тогда он ещё мог думать о мести, то после уже нет. Сначала надо было вернуть её. Просто вернуть живой. Теперь всё выглядело иначе. Он с самого начала считал себя человеком, который ставит идею выше чувств. Мир важнее личного. Но то, что лежало сейчас в соседней комнате, было не личное, а остаток его семьи. Женщина, которая девять месяцев носила ребёнка, рожала его, а потом проснулась с мёртвым младенцем на руках и почему-то всё ещё жила. И жила только потому, что он её буквально не отпустил. Он тихо приоткрыл сёдзи. Изанами лежала на боку, лицом к стене, прижимая к себе подушку. Под глазами тени, волосы собраны кое-как, руки сухие, слишком тонкие, но она спала наконец спокойно. И днём уже пыталась сама сесть, сделать пару шагов, взять миску и хоть что-то поесть. Если я сейчас разрушу всё к чёртовой матери, ради чего она вообще выкарабкивалась эти месяцы? Ради чего он тащил её из петли, кормил по ложке, мыл, переодевал, терпел её пустой взгляд и истерики? Чтобы потом самому превратить её жизнь обратно в войну, в которой погибнут все, кого она ещё любит? С точки зрения его прежней логики это было бы честно: мир предал — мир надо сломать. Но по отношению к ней это было бы предательством уже с его стороны. Он сел рядом на пол, прислонился спиной к стене. Слушал её дыхание и параллельно мысленно перебирал факты: тень, которую видел сам, тень, о которой говорил Тобирама, невозможность почувствовать чужака чакрой, отсутствие следов вскрытия печатей и защитных барьеров. Всё указывало на врага, о котором они почти ничего не знали. Пока. Желание найти и убить этого кого-то никуда не делось. Наоборот, за эти месяцы оно только стала сильнее, нужно найти эту цель. Мир не святой, Коноха не щит, а Хаширама не бог. Всё это я уже усвоил. Но есть одна вещь, от которой я не откажусь — от неё. Он не клялся вслух, не произносил больших обещаний. Просто принял внутри один простой порядок приоритетов: 1. Сначала — Изанами. Её еда, её сон, её шаги по двору, её взгляд, который хоть чуть-чуть снова становится живым. 2. Параллельно — поиск убийцы и того, кто стоит за этой тенью. Не ради мира, а ради своей семьи. 3. И уже потом — решения о том, что он сделает с миром, когда узнает правду. Если раньше он готов был разрушить всё ради идеи, то теперь разрушит, если мир ещё раз попытается забрать у него то, что осталось. Но сегодня не тот день. Сегодня он остаётся здесь. Рядом с женщиной, которую вытаскивал из темноты пять месяцев. Он не может позволить себе уйти в свою ярость и оставить её снова одну. Он закрыл глаза, выдыхая. Вера в идеальный мир умерла вместе с сыном. Но пока она дышит, я буду держать этот дом, эту жизнь и эту деревню на плаву. Ради неё, моей семьи. И уже потом когда она окончательно поднимется на ноги, мир получит с ним отдельный разговор.

***

Он наблюдал за ним давно. Слишком давно, чтобы ещё удивляться, но всё равно удивлялся. Зецу сидел в тени крон, сливаясь с корой дерева так, будто вырос вместе с ним. Нижняя часть тела уходила в землю, верхняя будто была просто более тёмным пятном ствола. Живым его выдавали только жёлтые глаза, светящиеся в полумраке. На энгаве, чуть поодаль, Мадара тихо поправлял плед на плечах женщины. Осторожно, почти трепетно, слишком мягко для того, кто недавно сжигал отряды одним махом. — Вот как низко могут пасть боги, — лениво отметил Зецу. — Стоило дать им семью. Ему когда-то были интересны люди. Потом только кланы. Потом только отдельные фигуры. А сейчас в доме главы Учиха всё свелось к почти бытовой картине: жена, плед, ужин, тихие фразы, которые Зецу даже не удосуживался слушать. Ему было достаточно видеть. Мадара наклонялся, проверял, не холодно ли ей, ловил момент, когда она начинала уставать, подставлял руку и вёл обратно в дом, будто она была хрупким стеклом. Ни всплеска чакры, ни вспышки гнева. Всё горело внутри и не выходило наружу. Зецу тихо хмыкнул, уголок рта дёрнулся в тёмной карикатурной усмешке. — Он слишком мягкий. Раньше Мадара думал правильно. Видел дальше собственного порога. Его злила война, глупость, бесконечная смерть. Им можно было управлять через ненависть, через боль, через жажду всё изменить, удобно. А теперь этот человек вёл себя так, будто весь мир сузился до размеров одной комнаты и одного двора. Женщина, её сон, её шаги, её тарелка с едой — вот его центр вселенной. Человек, который должен был стать опорой плана, превратился в сиделку. Потеря ребёнка должна была его добить. Сломать до основания. Зецу рассчитывал увидеть фанатика, готового разнести в пыль всё, что связано с этим миром. Вместо этого он получил мужчину, который после похорон не ушёл в бой, не сорвался в разрушение, а… сел рядом с полумёртвой женой и стал вытаскивать её обратно. Это его раздражало. Холодное раздражение, как от ошибочного расчёта. — Он оказался крепче, чем я думал... Слишком крепким. Слишком… Ребёнок умер, план сработал, но наполовину. Мадара видел смерть, держал на руках маленькое тело, хоронил того, кого даже не успел назвать. И всё равно не сломался до нужного состояния. Внутри появился тяжёлый камень, который он теперь тащит, но не бросает в пропасть. Зецу наблюдал, как Мадара, вернувшись с прогулки, придерживает ей локоть, помогает снять накидку, терпеливо ждёт у порога, пока она медленно переступает через порог. В каждом движении вьевшаяся забота. — Пока она жива, он не рухнет до конца. Мысль была простой и неприятной. — Но если забрать и её, то он может сгореть. Слишком быстро и рано. Зецу не нужен был безумец, кидающийся на всех подряд. Ему нужен был человек, который захочет убить не деревню, а сам принцип этого мира. Для этого Учиху нужно было довести до края, не оборвать, а дожать в нужный момент. Он мог ждать. В этом было его преимущество. У Мадары десятки лет, у него столько времени, сколько потребуется. Зима сменит весну, весна сменит лето, Коноха укрепится, даст трещины, снова укрепится. Люди постареют, умрут. Кланы поссорятся, помирятся, начнут загнивать изнутри. — Он всё равно придёт туда, куда мне надо. Мир сам его туда дотащит. Ребёнок уже стал первой трещиной. Попытка жены умереть, её возвращение к жизни стало второй. Коноха, которая позволила убийце пройти в дом главы клана, третьей. Когда-нибудь всё это сложится в одну линию. Тогда Мадара посмотрит не на плед на плечах жены, а дальше, на мир, который забрал у него слишком много. Тогда с ним можно будет говорить. Тогда можно будет шепнуть в нужный момент, куда направить эту ненависть. До этого пусть живёт, пусть любит, пусть держится за то, что обязательно когда-нибудь снова отнимут. Зецу медленно ушёл в ствол дерева растворяясь в ней, а затем в земле. У него не было жалости, не было сомнений. Только терпеливый расчёт. — У тебя мало времени, Мадара. У меня сколько угодно. Посмотрим, чья воля выдержит дольше.