Часть 35 (Конец 1части)

***

Темнота была повсюду, будто она не просто скрывала мир, а заменяла его собой. В ней не было ни очертаний, ни расстояний, ни даже ощущения направления. Лишь холод и сырость медленно пробирались под одежду, оседая на коже неприятной липкостью. Долгое время стояла давящая, звенящая в ушах тишина, что начинала казаться живой. И вдруг её разорвал звук. Едва различимый, словно где-то рядом упала капля. Пауза.. и снова. Кап… кап… кап… Настойчивый, он доносился сразу отовсюду, не имея ни источника, ни формы, и только усиливал это странное, гнетущее ощущение пустоты. Глаза постепенно привыкали, но легче от этого не становилось, так как рассматривать было нечего. Вокруг по-прежнему не существовало ничего, кроме тьмы. Мадара сделал шаг, и земля под ногой мягко поддалась. Она оказалась рыхлой и вязкой, словно пропитанной чем-то густым. Второй шаг и он почувствовал, как что-то липкое обволакивает сандалию, тянется за движением, холодно впитывается в ткань. Он замер, медленно опустил взгляд и в тот же миг понял. Кровь. Тёмная, густая, почти чёрная кровб в этой темноте, она покрывала землю сплошным слоем, собираясь в тяжёлые, неподвижные лужи. Она была повсюду. И в ту же секунду он заметил как.с его рук тоже капала кровь. Кап… кап… кап… Теперь звук стал ясным и даже навязчивым. Он был его источником. Кровь стекала по пальцам, впитывалась в одежду, уже пропитав её насквозь, будто он долго стоял под невидимым дождём. Она была на руках, на ногах, на ткани: везде. Он был ею покрыт с головы до ног. Сердце забилось быстрее, дыхание стало рваным. Он не был ранен, это он знал точно, чувствовал всем телом, и от этого становилось только хуже. Откуда тогда всё это? Он резко поднял голову, будто надеясь найти ответ, но наверху не было ничего, лишь та же бездонная тьма. Это не дождь. Он невольно сделал шаг назад, затем ещё один, и под ногами глухо чавкнула кровь. Вдруг тогда звук изменился. Мадара резко повернулся в сторону, откуда, как ему показалось, это исходило. Сначала он ничего не увидел, только вязкую тьму, но затем в ней начали проступать смутные и неровные силуэты, будто вырезанные из самой темноты. Он прищурился, всматриваясь, сделал несколько осторожных шагов вперёд, не отрывая взгляда. Силуэты стали чётче, обрели форму, и теперь уже нельзя было ошибиться. Это были люди. Мадара на мгновение даже обрадовался и шагнул к силуэтам быстрее, почти с облегчением, сам не до конца понимая, чего именно ожидает увидеть. Может быть, хоть какой-то ответ, хоть чьё-то присутствие, хоть подтверждение, что он здесь не один. После этой бесконечной, давящей тишины, в которой он, казалось, провёл целую вечность, сам факт чужого присутствия отзывался внутри почти болезненной надеждой. Во тьме невозможно было различить лица, понять, кто именно стоит перед ним, но это уже не имело значения. Он ускорил шаг, затем почти побежал, чувствуя, как кровь под ногами тянется за ним, цепляется вязкой субстанцией, но он всё равно двигался вперёд. И только подойдя ближе, он резко остановился, словно налетел на невидимую стену. Перед ним не было людей... Перед ним была свалка тел. Груда искалеченных, изломанных человеческих трупов, наваленных друг на друга в жутком, неестественном беспорядке. У них не было лиц, вместо них зияли тёмные провалы, пустые, глубокие, как сама эта тьма. Из разорванных тел медленно стекала кровь, та самая, что покрывала землю, собираясь у его ног в тяжёлые лужи. Они были изувечены. Разорваны и сломаны. Словно кто-то не просто убил их, а прямо уничтожил. Глаза Мадары сузились, а дыхание сбилось. Он начал хватать воздух ртом, судорожно, как рыба, выброшенная на берег, не способная вдохнуть достаточно, сколько бы ни пыталась. Грудь болезненно сжималась, дыхание рвалось, не подчиняясь. Мадара резко отвернулся, но легче от этого не стало. Перед ним стоял Изуна. — Изуна… брат… — испуганно прошептал Мадара, делая шаг вперёд и протягивая руку, словно хотел убедиться, что это не очередной обман, не порождение этой удушающей тьмы. Изуна стоял неподвижно, с опущенной головой. С его бока, где когда-то прошёл удар Тобирамы, медленно стекала густая кровь. Она стекала по одежде, капала на землю, сливаясь с той самой кровью, что уже покрывала всё вокруг. Лица его не было видно, тень скрывала его черты, оставляя лишь смутный силуэт. Мадара сделал ещё шаг. Рука его дрогнула, но он всё же потянулся выше, к лицу брата, желая коснуться, убедиться, что это он… что он здесь… И в тот же миг Изуна резко поднял голову, Мадара отшатнулся. Это было хуже, чем всё, что он видел до этого. У него не было глаз. Не просто закрытых глаз, их не существовало вовсе. Вместо них зияли два чёрных, бездонных провала, внутри которых медленно шевелилось нечто живое. Белёсые, мерзкие тела копошились в пустоте, извиваясь, переплетаясь между собой. Черви..живые и самые настоящие опарыши. Они заполняли его глазницы и свободно копошились там. — Почему… — голос Изуны прозвучал искажённо, словно сразу несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга, — почему ты не спас меня? Звук этого голоса резал слух, проникал глубже, чем слова. — Ты позволил мне умереть! Последние слова прозвучали резче. В них уже не было прежней чуть спокойной интонацией, только нарастающая искажённая злость. Мадара растерялся. — Нет… я не… Слова застряли в горле, слов не находилось. И в этот момент, разрывая напряжение, раздался надломленный и отчаянный звук. Плач младенца. Мадара резко повернул голову на звук. В густой, тёмной луже крови, лежал младенец. Маленькое тело судорожно вздрагивало, крик рвался из него прерывисто и надрывно, будто ему не хватало воздуха. Этот плач… он был знаком ему. Слишком знаком... он уже слышал его и от этого становилось ещё страшнее. Мадара хотел подойти... Должен был подойти, но ноги не слушались. Кровавое месиво под ними словно ожила, стянулась плотнее, удерживая, не давая сделать ни шага. Она тянула вниз, обволакивала, как вязкая трясина. Он попытался двинуться, но безуспешно. Тело не подчинялось, а плач усиливался и резал слух, вгрызаясь в сознание. Мадара судорожно вдохнул, пытаясь вырваться, но не смог. Он снова повернулся к Изуне. Лицо того изменилось. В нём больше не было ничего человеческого, лишь застывшая, тяжёлая гримаса, в которой смешались ярость и холодное презрение. Пустые глазницы, наполненные шевелящейся массой, словно смотрели прямо в него. — Ты прогнулся под Сенджу… — произнёс он. Голос его отдавался странным эхом, будто звучал не снаружи, а прямо внутри головы, накладываясь, повторяясь, усиливаясь, пока не начинал давить на разум. — Они тебя ослабили… Слова звучали всё громче. Как будто расстояния между ними не было. Мадара сжал зубы, но не смог ничего ответить. Плач ребёнка не прекращался. Изуна сделал едва заметное движение вперёд. — Ты даже завёл отпрыска с кровью Сенджу… Но и его… не смог спасти… Мадара попытался ответить, но не смог, будто невидимая рука сдавила горло изнутри, лишая его не только голоса, но и самой возможности вдохнуть. Воздух застрял где-то на полпути, грудь болезненно сжалась, и в следующий миг Изуна резко шагнул вперёд. Холодные пальцы резко и сильно сомкнулись на его шее. Мадара дёрнулся, схватившись за его запястье, пытаясь разжать хватку, но она была неестественно сильной, почти нечеловеческой. Давление усиливалось, с каждой секундой лишая его воздуха, ясности, мысли. В тот же момент земля под ногами дрогнула. Нет, не земля. Кровавая субстанция.. Она зашевелилась, потянулась вверх, и из неё начали подниматься бледные, изломанные и окровавленные руки. Они хватали его за ноги, за одежду, за руки, тянули вниз, вглубь этого вязкого, густого месива, словно в зыбучие пески. Он попытался вырваться, но не смог. Тело утягивало всё глубже. Пальцы скользили, не находя опоры, дыхание окончательно сбилось, превратившись в хрип. Что-то коснулось его руки, он дёрнулся и посмотрел вниз. Маленькая, холодная рука младенца судорожно сжимала его запястье, цепляясь с нечеловеческой силой. Голова ребёнка безвольно свисала набок, шея была сломана, изломана под неестественным углом, но он всё равно… двигался и плакал без остановки. Этот плач уже давил на голову, вгрызался в сознание, не давая ни мысли, ни покоя. — Ты во всём виноват… Голоса звучали со всех сторон, накладываясь друг на друга, сливаясь в гул, от которого невозможно было укрыться. — Ты слаб... Ты не спас… Ты опоздал… Руки тянули вниз, хватка на горле усиливалась, а плач не прекращался. В этом хаосе и удушающем мраке, где не было ни выхода, ни опоры, Мадара впервые за долгое время не знал, что делать. Не надо… нет… Мысль вспыхнула в голове на короткий миг, словно не имела права на существование в этом месте. Слёзы сами потекли из глаз, не встречая ни сопротивления или попытки их сдержать. В следующую секунду он окончательно потерял опору и провалился в трясину. Кровь сомкнулась над ним, поглощая без остатка..Он инстективно и отчаянно задержал дыхание, но долго держаться было невозможно. Грудь сжалась, требуя воздуха, и в какой-то момент он не выдержал. Кровь хлынула в рот, в нос и в горло. Она заполнила его изнутри. Острая, жгучая боль пронзила горло, поднялась выше, в нос, в голову, словно его разрывали изнутри. Он попытался вырваться, но тело уже не слушалось. Всё вокруг стало вязким, медленным, тяжёлым. Холодно и одиноко. Мысли распадались, звуки исчезли. И в тот момент, когда казалось, что это уже конец, его резко вырвало. Будто чья-то сила вытащила его из этой тьмы, выбросила наверх, без предупреждения. Боль резко исчезла. Слишком неправдоподобно. Он тяжело вдохнул.. Чистый настоящий воздух. Лёгкие болезненно расправились. Мадара медленно приподнялся, всё ещё не веря, осторожно оглядываясь. Он стоял на веранде его собственного дома на заднем дворе. Солнечный свет мягко ложился на деревянные доски, тёплый, почти нереальный после того, что было. Лёгкий ветер проходил по двору, подхватывая и рассыпая по земле лепестки яблони и абрикоса. Они кружились в воздухе, падали, ложились у его ног. И от этого становилось тревожнее. Мадара медленно поднялся, всё ещё ощущая в теле странную тяжесть, будто пережитое не исчезло до конца, а лишь отступило вглубь. Он опустил взгляд на свои руки, они были чистые. Перчатки его на месте, ни следа ккрови. На ногах светлые носки, словно он и не ступал в то вязкое, тёмное месиво. Одежда тоже была безупречной, ни пятна, ни намёка на произошедшее. Он нахмурился, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь окончательно убедиться, что всё это осталось позади. Иллюзия?.. Или разум сыграл с ним злую шутку?.. Мысль не складывалась, ускользала, не давая за что зацепиться. С некоторой осторожностью он подошёл к двери и открыл её. Дом встретил его привычным видом: длинный коридор тянулся вперёд, в конце стоял знакомый самый комод, по сторонам от него двери в знакомые комнаты. Всё было на своих местах, до мелочей и от этого должно было стать легче. Он даже слегка выдохнул и шагнул внутрь, но почти сразу остановился. Кругои неестественно тихо, Мадара прислушался. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха. Дом казался пустым. — Изанами?.. Цукуё, Сая, вы здесь? — позвал он, чуть громче обычного, и голос его разошёлся по коридору, ударился о стены и вернулся глухим эхом. Ответа не последовало. Он открывал одну за другой двери комнат на первом этаже и везде встречала его одна и та же глухая пустота. С невольной осторожностью, которой сам не мог объяснить, он поднялся на второй этаж. Там было так же безжизненно… и вдруг за его спиной с резким, почти болезненным звуком распахнулась дверь его собственной комнаты. Внутри у зеркала сидела Изанами. Она медленно проводила гребнем по длинным волосам, и в отражении виднелись её полуприкрытые глаза и едва заметная улыбка. Голова её слегка покачивалась в такт едва слышной мелодии, которую она напевала вполголоса. Всё в ней было привычно, до пугающей обыденности спокойно. Мадара, не вполне доверяя ни увиденному, ни самому себе, приблизился к ней медленно, почти на ощупь, как будто боялся разрушить это зыбкое видение. Она открыла глаза, заметила его в зеркале и, обернувшись, посмотрела прямо на него. Лицо её было тем же, знакомым до последней черты: те же тёплые карие глаза, та же родинка под глазом, то же выражение, которое он знал наизусть. — Ты уже вернулся? — произнесла она своим обычным, мягким голосом. Вернулся..? Он не помнил, чтобы уходил. Мысль эта скользнула где-то на краю сознания и тут же исчезла, уступая месту чему-то более тяжёлому и невыразимому. Изанами протянула к нему руки, как делала всегда, когда он возвращался. В этом движении было столько привычного тепла, что он невольно поддался ему. Слабо улыбнувшись, он опустился рядом, почти бессознательно, и обнял её, закрыв глаза, словно желая удержать это мгновение, остановить его. — Да… вернулся… — тихо произнёс он. И в тот же миг, открыв глаза, он увидел то, что разум отказывался принять..Тело её обмякло в его руках, словно лишённое жизни. Только что тёплая, живая, теперь она лежала, как сломанная кукла, безвольно запрокинув голову. — Пожалуйста… не надо… — вырвался у неё хриплый, надломленный шёпот, словно эхо крика, уже произошедшего и всё ещё звучащего где-то в глубине. В испуге он разжал руки, и она, лишённая всякой опоры, тяжело опустилась на пол. Тело её, прежде казавшееся живым и тёплым, теперь открывалось во всей своей страшной правде: кожа была покрыта синяками, на ней темнели следы укусов, будто кто-то с жестоким упорством пытался оставить на ней свою власть. — Думаешь, я это забыла? — прозвучал за его спиной голос, холодный, чужой, с едва сдерживаемой злобой. Мадара резко обернулся. — Изанами?.. Сердце его на мгновение сбилось, будто не желая продолжать. Он метнулся взглядом обратно и там, на полу, по-прежнему лежала она же. Две… одна безжизненная, другая стоящая перед ним. Мысль не складывалась, не желала принимать форму. — Думаешь, я забыла, как ты воспользовался мной… как игрушкой? В голосе её проступила горечь, как застарелая кровь, и обида, давно перешедшая в нечто более тёмное. Он нахмурился, пытаясь ухватиться за хоть какое-то объяснение, за нить воспоминания, но разум оставался пуст. Ничего подобного… этого не было. Не могло быть. —Ох… ты не помнишь? — тихо произнесла она, и в этом тихом было куда больше угрозы, чем в крике. — Тогда я напомню. Прежде чем он успел отстраниться, её пальцы впились в его лицо; большие пальцы с силой надавили на глаза, и резкая, ослепляющая боль вспыхнула в сознании, будто его насильно погружали в чужую, вязкую темноту. И из этой темноты начали всплывать обрывки. Пыль после боя.. Горький запах крови. Его усталые, но довольные победой люди..Разгромленное войско Сенджу. И среди этого былп она. Пленённая и сломанная, но не телом, нет ещё нет, но уже окружённая чужой волей и чужим правом распоряжаться её судьбой. Дальше размытые, тёмные пятна памяти. Тяжёлое дыхание... Гул в голове.. чужой, но знакомый смех где-то рядом. Он слишком близко, слишком грубо, не оставляя ей ни пространства, ни выбора. — Мадара… прошу… не надо… остановись… пожалуйста… прекрати… — голос её рвался, терял силу, захлёбывался слезами. Она пыталась отстраниться, закрыться, хоть как-то удержать остатки себя, но каждое её движение лишь сильнее наталкивалось на его жесткость. Он схватил её за волосы, резко оттягивая назад, заставляя подчиниться не столько телом, сколько самой мыслью о сопротивлении. — Ты мой трофей… — его голос звучал низко, почти шёпотом, но в нём не было ни капли сомнения. — И я не позволю ему просто лежать в стороне… Ха… сестричка Хаширамы. Ты досталась мне не просто так. Будешь сопротивляться, будет только хуже. Слёзы текли по её щекам, она с трудом сдерживала всхлипы, прижимая ладонь к губам, будто пытаясь заглушить собственный голос, исчезнуть хотя бы на мгновение. Его это раздражало. — Убери руку. Она слабо покачала головой, не в силах подчиниться, лишь сильнее прижимая ладонь к лицу. Ответом стало резкое грубое движение, лишённое всякой осторожности. Её стон сорвался в приглушённый вскрик. Он схватил её за запястье и с силой отвёл руку в сторону. Хватка была такой, что боль отозвалась мгновенно, словно сама кость не выдержала давления и сломалась. — Б… больно… пожалуйста… Мадара, молю… остановись… — голос её дрожал, едва держась на грани. — Я сказал тебе быть послушной… — ответил он холодно. — Сама напросилась. — Мадара… прошу тебя… прекрати… Голос её срывался и терял силу, но он не слушал. Будто вовсе не слышал. Всё, что в нём оставалось в тот момент, было глухим, тяжёлым напором, в котором не было ни сомнения или остановки. Время растянулось, потеряло очертания. Минуты смешались с часами, боль с усталостью, и когда всё, наконец, закончилось, она уже не чувствовала ни сопротивления, ни сил даже на мысль о нём. Она лежала, обессиленная, в собственной крови, покрытая его всевозможными следами, лишающими её последнего ощущения себя. Разорванная одежда бессильно спадала с плеч, не оставляя даже иллюзии укрытия. Всё тело ныло, ломило, отзывалось болью при каждом слабом движении. Где-то глубоко, за пределами этой боли, было осознание, от которого становилось ещё тяжелее: это сделал он. Тот, к кому она тянулась вопреки вражде, вопреки разуму. — Нет… этого не было… это неправда… — отчаянно повторял Мадара, будто мог заглушить этим голосом то, что уже увидел. Но Изанами лишь сильнее надавила на его глаза, и мир вновь распался. Они стояли на старой границе у реки, где пересекались земли Сенджу и Учиха. Холодный ветер тянулся вдоль реки, неся с собой сырость и напряжение. Сенджу привели пленного Учиху. Тот выглядел почти невредимым, лишь синяки на лице и усталость в глазах выдавали недавнюю схватку. Обмен прошёл быстро, без лишних слов: они отпустили его позволяя пройти в сторону своих соклановцев. Он же… не глядя, толкнул силой Изанами вперёд..Она не удержалась, тело сорвалось вниз, в холодную воду. Всплеск реки разорвал напряжённое молчание. И на стороне Учиха раздался издевательский смех. Даже Изуна не сдержался. И он тоже… Он тоже усмехнулся. ... О случившемся знали лишь немногие. Братья и этого было достаточно, чтобы тишина в доме стала невыносимой. Хаширама Тобирама ходили мрачнее обычного; их взгляды становились жёстче, слова короче, а тон злее. В последнюю неделю ей становилось всё хуже, тело предавало её, и это не укрылось от них. — Брат… проверь её. — Стоило бы… — тихо ответил Хаширама. — Изанами, зайди вечером в кабинет. К вечеру, когда здание уже опустело и шаги стихли, она вошла к нему. Тобирама стоял рядом, неподвижный, как тень. Рука Хаширамы мягко засветилась теплым зелёным, почти успокивающим светом. — Иди сюда… не бойся. Она лишь кивнула и подошла ближе. Говорить не хотелось. Ни сил, ни смысла не было в этом сейчас. Он осторожно провёл рукой над её животом, сосредоточенно, почти отрешённо. — Мм… неделя… — Что… — её голос дрогнул. — Отец… Мадара? Или кто-то ещё? — Он… Хаширама на мгновение прикрыл глаза. — Нужно ему сказать. — Стой, — резко вмешался Тобирама. — Лучше не стоит. — Почему? Мы сможем… — У нас будет собственный Учиха, — перебил он старшего без колебаний. — И с его помощью мы сумеем сдерживать их пыл. — Что?.. — она смотрела на них, не в силах уловить смысл происходящего, будто слова звучали издалека. — Тобирама… это низко, — тихо произнёс Хаширама, но в его голосе не было прежней уверенности. — Ты беременна, — сказал Тобираиа уже ей, мягче. Мир словно на мгновение остановился. — Я… беременна?.. от него?.. — Бить противника его же оружием — всегда оправдано, — спокойно добавил Тобирама. — Что вы хотите сделать?.. — голос её дрогнул. — Твой ребёнок будет принадлежать клану. Мысль вспыхнула и обожгла изнутри: он ещё не родился… а за него уже решили всё. — Даже не думай избавляться от него, — продолжил Тобирама, не сводя с неё холодного взгляда. — А что теперь будет со мной?.. — У тебя теперь одна цель, — ответил он. — Сделать всё, чтобы этот ребёнок выжил. Плод, зачатый насилием… Мы с тобой оба уже обречены. Мадара рванулся, пытаясь вырваться из её хватки, сбросить это наваждение, разорвать вязкую, душащую пелену чужих воспоминаний, но тело было не в его власти. Словно сама реальность сжалась вокруг него, не давая ни шага назад, ни глотка свободы. Иллюзия держала крепче любых цепей. — Ты грязное животное… из-за этого меня и выдали за тебя! — голос Изанами сорвался на крик, но в этом крике было что-то неправильное, искажённое, будто он исходил не из одного горла. Он вздрогнул. Её голос так же распадался на отзвуки, на чужие интонации, на нечто, не принадлежащее одному человеку. И теперь перед ним стояла Изанами, но говорила не только она. В её словах звучали другие женские, обиженные и сломленные голоса, наложенные друг на друга, как слои боли, накопленной не за один день. — Именно поэтому… — продолжала она, и каждый звук отдавался тяжёлым эхом, — я стала игрушкой твоего клана! Слово "игрушкой" прозвучало особенно отчётливо, будто его вырвали из глубины и бросили прямо ему в лицо. Он резко проснулся в холодном поту. Взгляд метался из стороны в сторону, не находя опоры, дыхание сбивалось, а сердце гулко билось в груди, так тяжело и громко, что казалось, этот звук способен разбудить весь дом. Он судорожно схватился за голову, пытаясь различить границу между сном и явью, но мысли путались, ускользали, не желая складываться во что-то цельное. Чьё-то осторожное прикосновение коснулось его руки. Он резко отдёрнул её, почти с испугом. Маленькая девочка вздрогнула от такой реакции. — Папа… — тихо, жалобно произнесла она, и в её голосе прозвучала растерянность, не понимающая, за что её оттолкнули. Это была Цукуё, его родная дочь, которой лишь месяц назад исполнился год. Она стояла рядом, неуверенно сжимая в руках тряпичную куклу, подаренную дочерью Хаширамы, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными простого, детского недоумения. — Цукуё… — выдохнул он, будто только сейчас осознал, где находится. Он знал, что должен сделать, но тело всё ещё не слушалось. Дверь тихо отворилась, и в комнату заглянула Изанами. — Цукуё, папа проснулся… а… — она замерла на полуслове. Перед ней стоял он с безумным, почти загнанным взглядом, в котором ещё не угасли отблески пережитого ужаса. Рядом стояла их дочь, растерянная, будто боящаяся лишний раз пошевелиться. Изанами быстро подошла, опустилась перед ним на колени и осторожно коснулась его лба, затем щёки, проверяя, не горяч ли он, не болен ли. — Что с тобой?.. Ты не заболел?.. Кошмар приснился?.. Кошмар… Слово прозвучало слишком просто. Изанами молча обняла его, осторожно притянув к себе, прижимая его голову к своей груди, словно пытаясь укрыть от того, что ещё не отпустило. Малышка ещё мгновение стояла в стороне, не решаясь приблизиться, словно не понимая, можно ли. Но затем всё же сделала неуверенный, маленький шаг и, прижавшись к нему, уткнулась в его плечо. — Всё хорошо… это просто кошмар… всё уже прошло… — тихо произнесла Изанами, проводя ладонью по его волосам, как будто это могло стереть остатки сна. Она не знала, что именно он увидел. Не знала и, возможно, не хотела знать. Кошмары у него бывали редко, но никогда ещё они не оставляли его в таком состоянии: потерянным, чужим самому себе. Потому она не спрашивала. Лишние слова сейчас могли сделать все хуже. — Папа… стйашно… — едва слышно пролепетала Цукуё. Её маленькая ладонь неуклюже коснулась его лица; она попыталась отвести с его глаз прядь волос и, как умела, стереть выступившую слезу. В этом простом жесте было больше искренности, чем в любых словах. Мадара медленно поднял взгляд. Перед ним Изанами. Живая и настоящая Изанами. Рядом их дочь, тёплая, дрожащая, прижавшаяся к нему, как к защите, которой он должен быть. Это уже не сон. Это реальность. И именно он только что напугал их, а не они его. Руки его всё ещё дрожали. Он медленно выдохнул, стараясь выровнять дыхание, собрать себя по частям, как после удара, и, не говоря больше ни слова, обнял их крепко, словно боялся, что стоит ослабить хватку, и всё исчезнет. — Да… это просто кошмар… — глухо произнёс он, скорее убеждая самого себя, чем их. Изанами лишь слабо кивнула, не размыкая объятий; Цукуё тоже не отпускала его. Утро прошло в этой странной, тягучей тишине. Внешне он успокоился, движения его стали медленнее, но внутри что-то не отпускало. Отголоски сна цеплялись за сознание, как колючки за ткань: то капля воды где-то в глубине дома звучала слишком громко, слишком настойчиво, и он вздрагивал; то случайный шорох заставлял его резко оборачиваться, будто за спиной стоял кто-то невидимый. Мир вокруг казался привычным и в то же время искажённым, будто тонкая трещина прошла через всё, что он видел. Голова тяжело кружилась, усталость накатывала быстрее, чем он успевал с ней справляться. Изанами это видела и тревога её становилась всё явственнее, хотя она по-прежнему не задавала лишних вопросов. В тот день он никуда не пошёл. Уже к вечеру казался выжатым, словно прожил не один день, а несколько сразу. Изанами тихо вошла в комнату, держа в руках чашку. От неё исходил терпкий, травяной запах. Она поставила её рядом с ним. — Выпей. До дна и без отказа, — сказала она спокойно, но с лёгкой строгостью. — Иначе скоро и стоять не сможешь. Мадара перевёл взгляд на чашку, затем на неё. В её лице не было ни упрёка, ни мягкости, только усталое беспокойство. Он ничего не ответил. Лишь взял чашку и, не обращая внимания на горечь, выпил всё до последней капли. Вкус был тяжёлый, неприятный, оставляющий после себя сухую вязкость на языке. Спрашивать что это за отвар он не стал. — Спасибо. — Не благодари, — спокойно ответила она, забирая чашку и отставляя в сторону. Затем села рядом, чуть ближе. Некоторое время она молчала, давая ему возможность самому начать, не торопя и не давя. Лишь наблюдала незаметно. — Рассказывай, — произнесла она наконец. — Что тебе приснилось… такого, что до сих пор тебя не отпускает? Взгляд его потемнел, будто снова ушёл куда-то внутрь, туда, где ещё оставались отголоски сна. Пальцы едва заметно сжались, словно он вновь пытался удержать что-то ускользающее или, напротив, не дать этому вырваться наружу. Он ещё какое-то время молчал, словно собираясь с силами, чтобы облечь увиденное в слова. Изанами, не дожидаясь, вновь притянула его к себе, прижав его голову к груди, медленно проводя ладонью по его волосам. — Я видел Изуну… убитых мною людей… и тебя… — наконец произнёс он, и на последних словах губы его сжались, будто сами пытались остановить продолжение. Она едва заметно выдохнула. — Значит, было плохо… — тихо сказала она. — Ужасно… — ответил он глухо, не поднимая глаз. — Скажи… я правда настолько… — он на мгновение замолчал, будто не решаясь произнести это вслух, — настолько ужасный? Грязное животное… Её рука замерла на его волосах. — Мадара, — твёрдо произнесла она, — это был всего лишь кошмар. Ты не чудовище. Ты человек. А люди… не бывают безгрешными. Он усмехнулся едва заметно, но в этой усмешке не было ни тени облегчения. — Всё было слишком… настоящим, — прошептал он. — Настолько, что я уже не уверен… было ли это только сном. — Он поднял взгляд, и в нём впервые за всё время промелькнуло нечто почти детское, незащищённое. — Скажи… я… когда-нибудь причинил тебе вред? Тогда… в прошлом? Вопрос повис в воздухе, Изанами не ответила сразу. Её взгляд на мгновение потемнел, будто она тоже заглянула куда-то далеко, в то, что предпочла бы не трогать. Но затем она вновь посмотрела на него. — Ты причинял боль, — сказала она негромко, не отводя глаз. — Как и я тебе. Мы жили не в том мире, где можно было иначе. Она коснулась его щеки, проглаживая большим пальцем. — Но ты не тот, кем видишь себя в этих снах. И уж точно не тот, кто остался бы равнодушным, если бы сделал что-то подобное. Она чуть сжала его плечо, возвращая его в настоящее — Посмотри на себя сейчас. Ты сомневаешься, тебе больно от самой мысли об этом. Разве это похоже на человека, которому всё равно? — М... Давай не будем об этом… — глухо произнёс он, отворачиваясь. — Можешь ещё сделать отвар. Он… немного помогает. Изанами кивнула, не настаивая. Она медленно разжала объятия, будто не сразу решаясь отпустить его, затем поднялась и тихо вышла из комнаты, оставив за собой едва слышный скрип двери, Мадара вновь остался один. Он тяжело вдохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна, но те упрямо держались как след, который невозможно смыть, даже за весь день. — Она либо не хочет вспоминать…либо этого действительно не было. Он медленно сгорбился, упершись локтями в колени, сцепив пальцы. — Или… я просто не помню. Это было хуже всего. Память у него была слишком хорошей, чтобы допускать такие провалы. Он помнил сражения до мельчайших деталей, лица, слова, даже запахи. Но вместе с этим он знал и другое: состояние, в котором разум мутнеет, а границы стираются. Пьянство, ярость, усталость после боя… всё это превращало человека во что-то иное. Более тёмное и ужасное. И такой день действительно был. Она была у них в заложниках. Её жестко допрашивали, без жалости, пытаясь вытянуть хоть крупицу информации о Сенджу. Это он помнил. Помнил холодную решимость, с которой позволял это, помнил её упрямое, почти вызывающее молчание выдержку всем пыткам. Но… Мог ли он тогда зайти дальше? Мысль эта заставила его резко сжать пальцы до побелевших костяшек. Он знал, каким мог быть. В ярости, опьянении и ликовании. Когда граница между дозволенным и недопустимым стирается, уступая месту силе и праву сильного. — Мог… — мелькнуло где-то в глубине сознания. От этого слова стало тяжелее дышать. Он откинулся назад, прикрыв глаза, но облегчения это не принесло. Наоборот, в темноте за веками всё становилось только яснее. Если это было правдой, он уже ничего не сможет изменить. Если это было ложью, то почему тогда это ощущается как воспоминание, а не как сон? Помнит ли она это?.. Или, может быть, всё это, лишь излом его собственного разума, решившего сыграть с ним самую жестокую из игр? Он сжал виски, будто мог таким образом остановить поток мыслей, но те лишь становились настойчивее. Если это было правдой… значит, она жила с этим всё это время и молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Не упрекала, не отворачивалась. Даже тогда, в первые годы их брака, когда он сам давал ей достаточно поводов для ненависти: холодный и чужой, позволяющий себе то, о чём теперь не хотелось даже думать… и измены, равнодушие и это безразличное право сильного... А она всегда оставвалась рядом. Без криков, упрёков, истерик или мести. Почему?.. Если это было, почему она не сказала ни слова? Если не было, почему это действительно так сильно кажется страшным споминанием, а не сном?.. Мысль о беременности всплыла сама собой. А это было?.. Или его разум просто достраивает картину, доводя её до предела жестокости? Могла ли она… прервать это?.. Или всё, что он видел, лишь искажённое отражение его собственных страхов, его вины, его понимания того, на что он способен? Он резко выдохнул, почти сквозь зубы. Слишком много доводов, и так мало ответов. Как же всё запутано… Мысли спутывались, давили, словно замыкаясь в круг, из которого не было выхода. И в этой путанице было что-то почти невыносимое, от которого хотелось просто… остановиться. Остановиться хоть на мгновение, чтобы стало тише. Изанами вернулась с тем же отваром, терпкий запах которого сразу наполнил комнату. Она ничего не сказала, лишь протянула ему чашу. Мадара взял её без лишних слов и выпил залпом, не морщась и не останавливаясь. Горечь осталась на языке, но вместе с ней пришло и то слабое, едва уловимое облегчение, о котором он говорил. Боль не исчезла, но отступила на шаг, позволив хотя бы дышать ровнее. Она подошла ближе и, не спрашивая, обняла его со спины, осторожно положив голову ему на плечо. Её пальцы медленно скользнули по его рукам, словно напоминая: он здесь, не один. — Что бы ни было… — тихо произнесла она, — знай, я рядом. Всегда. Он накрыл её ладонь своей, сжав чуть крепче, чем обычно. В её словах не было пустоты, она не бросалась обещаниями, не говорила того, в чём могла усомниться. Если сказала значит, так и будет. — Изанами… спасибо… — мысль мелькнула без раздумий. — За то, что ты есть. За то, что остаёшься… и приносишь свет туда, где его не должно быть. Он медленно повернулся, перехватывая её руку, и одним движением притянул к себе, увлекая за собой. Она не ожидала, в её взгляде мелькнуло короткое удивление. Он прижал её к себе крепче, чем следовало, словно всё ещё боялся, что она исчезнет, если ослабить хватку, и коснулся её губ. Поцелуй не требовательный, скорее отчаянный, словно хотел убедиться что она тут и что она не исчезнет. Изанами ответила на его порыв так же искренне, обвив руками его шею,, будто чувствовала, что ему это сейчас нужно не меньше, чем ей. Но дыхание сбилось, воздух в лёгких предательски закончился, и им пришлось отстраниться. Он не сразу отпустил её. Он все также удерживал её и долго пристально смотрел ей в глаза, боясь найти в них что то плохое. Но в её глазах не было ни тени того ужаса, что преследовал его во сне. Ни злобы, ни ненависти, ни той пугающей пустоты. Только живое и настоящее тепло. То самое, к которому он привык и которое сейчас казалось почти спасением. Она осторожно провела ладонью по его щеке, и он, сам того не замечая, чуть подался вперёд, прижимаясь к её руке, словно к единственному якорю в этом зыбком состоянии. — Ты слишком заработался, — тихо сказала она, глядя на него с той же спокойной заботой. — Отдыхай. Работа никуда не денется… а вот твоё здоровье уже вызывает вопросы. Он слабо усмехнулся, но без прежней уверенности. — Видимо… стоит действительно отдохнуть, — согласился он после паузы. — Цукуё спит? — Нет, — покачала головой Изанами. — Они ушли на прогулку с Саей. Когда вернутся, она её уложит. Он кивнул, словно что-то для себя решив. — Хорошо… — тихо произнёс он. — Пойдём спать

***

Спустя некоторое время Мадара углубился в глухую чащу. Лес стоял недвижим, будто затаив дыхание. Казалось, само место ожидало его появления. Едва Мадара остановился, как из-под массивного камня, с ленивой, но вместе с тем какой-то неестественной плавностью, выскользнул Зецу. — Я заждался, — протянул он, и в его голосе скользнуло что-то между укором и насмешкой. Мадара даже не посмотрел на него, лишь чуть повёл плечом, будто отмахиваясь от лишнего звука. — Оставь пустые слова. Говори, — холодно произнёс он. — Как обрести риннеган? И что за вечный мир, о котором говорится на камне? Зецу тихо усмехнулся. — Не спеши. У меня один рот, а не три, — медленно ответил он. — На всё сразу не рассчитывай. Риннеган… это не то, что рождается из гнева или боли. Эмоции здесь бесполезны. Это глаза первоистока, отражение силы самого творца вашей крови. Мадара едва заметно нахмурился, и в его взгляде на мгновение мелькнуло напряжение. — Сила Мудреца Шести Путей? При этих словах лицо Зецу исказилось, словно от невидимого укола. Имя это он вынес с явным неудовольствием, почти с отвращением, хотя и постарался скрыть это за привычной тенью равнодушия. — Да… — протянул он после короткой паузы. — Учиха потомки его старшего сына. Но не забывай, сыновей у него было двое. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было что-то зловещее, почти предвкушающее. — И лишь объединив их наследие… можно приблизиться к тому, что ты ищешь. — Двое… — негромко повторил Мадара, Зецу утвердительно кивнул, и на его лице скользнула тень удовлетворённой усмешки. — Старший сын… — начал он неторопливо, смакуя каждое слово. — Он был во многом похож на тебя: одарённый, острый умом, рождённый для силы. Именно в нём впервые пробудился Шаринган, что стало символом вашего клана. Он шёл впереди, защищал младшего брата, даже ценой себя помог ему раскрыть собственную мощь… и всё же… всё же, несмотря на свои достижения, он оказался слабее, — продолжил он с явной насмешкой. — Не в силе, быть может… но в глазах отца. Выбор пал не на него. Он пал, но кровь его не исчезла. Она по-прежнему течёт в жилах Учиха… особеннл в тебе. На последних словах его взгляд задержался на Мадаре чуть дольше, словно выискивая отклик. — А вот наследие младшего… — Зецу медленно улыбнулся, и в этой улыбке было нечто настораживающее — Оно не осталось единым. Оно разделилось надвое. Сенджу… и Узумаки. Его прямые потомки, унаследовавшие не только силу, но и нечто куда более упрямое, живучее. Похоже, сказанное и впрямь задело Мадару. Не страх, нет, это чувство было ему чуждо, но короткое удивление мелькнуло в его сознании. Хаширама… сила, почти божественная, не могла быть случайной. Теперь всё вставало на свои места, но Мадара не был из тех, кто склоняет голову перед чужим превосходством, даже если оно кажется непреложным. — Значит… мне нужна кровь Узумаки и Сенджу? — произнёс он медленно, уже заранее прикидывая последствия. — Нет, — Зецу покачал головой, — Достаточно одного. Их сила равна по сути своей. Различия лишь в проявлении. Он на мгновение замолчал, а затем добавил, почти лениво: — Кровь твоей жены… увы, слаба. Чиста, да, но лишена той полноты, что тебе необходима. Настоящую силу ты и сам прекрасно знаешь, у кого искать. Мадара не был глупцом. Имя даже не потребовало произнесения, оно уже звучало в его мыслях. Хаширама. Разумеется. Всё сходилось слишком точно, чтобы быть случайностью. Их встреча, их соперничество, сама нить их судеб, всё это теперь обретало иной смысл. Но одно оставалось неясным: как взять то, что не отдадут добровольно? Зецу, будто угадав ход его мыслей, чуть склонился вперёд. — Пока ты на виду, ты не продвинешься дальше, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Придётся оставить всё, что связывает тебя с прежней жизнью… и начать готовить мир. Настоящий мир не тот, которым тебя кормили с детства, словно красивой ложью. Мадара не ответил сразу. Он стоял неподвижно, словно врос в землю, и лишь взгляд его стал тяжелее. — Если это действительно изменит всё… — наконец произнёс он, — если это принесёт подлинный мир, я готов. Зецу прищурился, в его взгляде мелькнуло любопытство. — Даже если придётся отречься от семьи? Мадара резко поднял глаза. — Я не отрекаюсь от них, — ответил он холодно. — Я хочу их защитить. И потому сделаю всё, что потребуется. Зецу вдруг усмехнулся, и в его голосе зазвенел откровенный сарказм: — Как трогательно… ещё немного — и я, пожалуй, растрогался бы. Но тебе придётся пойти дальше, Мадара. Гораздо дальше. Чтобы добиться этого… тебе придётся стать по-настоящему демоном в глазах остальных. На лице Мадары не дрогнул ни один мускул. Если ради задуманного ему предстояло принять на себя роль злодея, значит, так тому и быть. Он давно привык смотреть дальше чужих суждений и не страшился ни ненависти, ни проклятий, если за ними стояла цель. А цель его была слишком велика, чтобы отступить перед страхом быть непонятым. Ещё долго они с Зецу оставались среди безмолвного леса, обсуждая шаг за шагом возможные пути, взвешивая риски и последствия. Их разговор был неторопливым, словно каждый новый замысел ложился камнем на уже принятое решение. Ничего подобного нельзя было решить в одно мгновение; слишком многое предстояло разрушить, прежде чем можно будет начать строить. Лишь к вечеру Мадара вернулся домой. Дом встретил его привычной тишиной, нарушаемой только негромким шорохом шагов. В прихожей его ожидала одна лишь Сая. — Господин, вы уже вернулись? — тихо спросила она, вытирая руки об фартук. Мадара молча снял сандалии и коротко кивнул. — Где остальные? Сая поправила передник и машинально погладила кота, что тёрся о её ноги, мягко мурлыча в полумраке дома. — Они ушли в гости к госпоже Мито, — ответила она. — Должны скоро вернуться. Не желаете поужинать? Мадара на мгновение задумался, будто возвращаясь мыслями из далёкого и мрачного разговора в привычные стены собственного дома. — Да. Отнеси еду ко мне в кабинет. Мне нужно ещё поработать. — Как скажете, господин, — покорно ответила Сая и направилась на кухню. Мадара же, не говоря больше ни слова, поднялся на второй этаж. Шаги его были ровными и спокойными, но за этим внешним спокойствием скрывалась тяжесть решения, которое уже пустило корни в его сердце. Дом оставался прежним, наполненным привычной жизнью. И оттого особенно остро ощущалось, что сам он уже стоял на пороге чего-то необратимого. Поднимаясь по лестнице, он невольно задержал взгляд на знакомых деталях: на мягком свете ламп, на деревянных перилах, картинах и тканневых полотнах, вещей его семьи.. Всё это было тем, что он собирался защитить. И тем, что, возможно, однажды очень скоро ему придётся оставить это все ради этой защиты. Сая принесла низкий столик с ужином и, не желая задерживаться дольше необходимого, уже собиралась тихо выйти, как голос Мадары остановил её у самых дверей. — Сая. Она обернулась, чуть склонив голову. — Да, Мадара-сама? Чего-то не хватает? Он на мгновение замолчал, будто сам удивившись тому, что собирался сказать, и затем негромко произнёс: — Спасибо. Сая слегка растерялась, но тут же мягко улыбнулась. — А… пожалуйста. Итадакимас, — добавила она с лёгким поклоном. После этого она вышла, бесшумно закрыв за собой сёдзи, и, не придавая случившемуся особого значения, вернулась к своим обязанностям. Мадара же остался один. Он ел рассеянно, не различая вкуса пищи. Мысли текли тяжело и вязко, цепляясь одна за другую, и в то же время будто ускользали, не давая ухватиться ни за одну до конца. Странное состояние: думать обо всём и ни о чём сразу. Решение было принято. И именно это лишало его возможности сомневаться. Теперь уже поздно отступать. Закончив трапезу, он сам отнёс посуду вниз. На кухне Сая мыла пол, устало склонившись над ведром. Не желая добавлять ей работы, Мадара молча подошёл к раковине и принялся мыть свои тарелки. — Господин, не стоит, я сама всё сделаю, — поспешно сказала она, заметив его. — Нет, — спокойно ответил он. — Иди отдыхай. Руки у меня не отвалятся, если я уберу за собой. Я вижу, ты устала. Сая замялась, сжимая край тряпки. — Но это ведь моя работа… — Работа работой, — мягко перебил он, — а отдых тоже нужен. Она невольно тихо хихикнула. — Вы говорите прямо как госпожа Изанами. У вас… по-настоящему хорошая семья. Я рада, что работаю здесь. Мадара чуть улыбнулся, но ничего не ответил. Сая закончила, бросила тряпку в ведро, вытерла руки и, пожелав ему спокойной ночи, ушла. Мадара, домыв посуду, вернулся к себе. Прошло некоторое время. Тишину дома нарушил негромкий звук раздвигающихся сёдзи. Вернулись Изанами и Цукуё. Мадара встретил их у лестницы. Девочка спала, уткнувшись лицом в плечо матери, доверчиво прижавшись к ней, а Изанами, едва держась на ногах от усталости, пыталась снять сандалии, стараясь не разбудить дочь. — С возвращением, — тихо произнёс он. Он спустился к ней, осторожно принял спящую девочку на руки и, едва касаясь, поцеловал обеих в лоб: сначала мать, затем ребёнка. Цукуё даже не шелохнулась. Мадара отнёс её в комнату, аккуратно уложил на футон, укрыл одеялом и положил рядом её любимую куклу, затем вышел, тихо прикрыв дверь. Изанами всё ещё сидела в прихожей. Она уже сняла обувь и теперь медленно поднималась, но по её глазам было видно, силы почти оставили её. Не говоря ни слова, Мадара подошёл, поднял её на руки. — Я и сама… — пробормотала она, зевая, — могу дойти… — Знаю, — спокойно ответил он. — Но позволь мне помочь. Она не стала спорить. Лишь тихо вздохнула и опустила голову ему на плечо. Он отнёс её в их комнату, бережно уложил на футон, помог развязать пояс кимоно. Изанами, едва держась в полудрёме, собрала волосы в косу, чтобы те не мешали во сне. — Спокойной ночи, Изанами, — тихо сказал он. — Спокойной… Мадара… — почти неразличимо ответила она. Она уснула довольно быстро, Мадара остался рядом. Некоторое время он просто смотрел на её спокойное лицо, на мягкие тени, ложащиеся от света луны, что проникал в комнату через открытое окно. Тёплый ночной воздух наполнял пространство едва уловимым дыханием лета, и в этом свете она казалась почти нереальной. Он осторожно провёл пальцами по её щеке — раз, другой, словно запоминая это ощущение. Он ласково произнёс: — Я люблю тебя.

***

— Моих сил всё равно недостаточно. Как бы я ни стремился вперёд… Хаширама каждый раз оказывается на шаг выше. Зецу чуть склонил голову, и в его взгляде не было ни насмешки, ни сочувствия. — Горько, но честно, — отозвался он. — И именно потому ты ещё можешь подняться выше. Он сделал едва заметное движение, и в следующее мгновение в руки Мадары лёг старый, потемневший от времени свиток. — Здесь то, что тебе нужно. Мадара медленно развернул его. Взгляд скользнул по древним символам, и чем дальше он читал, тем глубже становилась тишина вокруг. Идзанаги. Запретное гендзюцу, в котором иллюзия перестаёт быть обманом и становится истиной. С его помощью пользователь мог отвергнуть неизбежное, обратить раны в ничто, а смерть в пустую тень, будто её никогда не существовало. Само течение событий подчинялось воле, переписывалось, ломалось и собиралось заново, как угодно тому, кто осмелился взять на себя такую власть. Но цена… Цена была неизбежна. Глаз, ставший проводником этой силы, навсегда гас, превращаясь в безмолвное напоминание о сделке, заключённой с судьбой. Мадара медленно опустил свиток. На лице его не отразилось ни удивления, ни сомнения. — Если ты "умрёшь", — тихо произнёс Зецу, и в его голосе вновь появилась та самая скользкая насмешка, — никто не станет тебя искать. Никто не встанет у тебя на пути. Наш план останется нетронутым. Ведь мёртвые… не говорят. План Глаз Луны больше не оставлял места притворству. Мадара перестал скрываться, прежде всего от самого себя. Время сдвинулось, потекло быстрее и тяжелее; лето исчезло, уступив место сырой, глухой осени. Всё вокруг стало тише, лишнее отступило, оставив только цель. Девятихвостый. В одиночку он не справится, это ясно; Зецу не боец, но с силой хвостатого равновесие можно изменить, достаточно, чтобы перестать быть тем, кто вечно догоняет. След был найден, хоть и не точный, но достаточный. Сегодня он уйдёт за ним. Доспехи легли на плечи привычной тяжестью, гунбай и коса заняли свои места, всё было готово. Он сделал шаг к выходу и остановился: маленькие пальцы вцепились в его ногу. — Папа… Изанами подняла дочь и прижала к себе, но девочка продолжала тянуться, упрямо, почти сердито. — Цукуё, нельзя. Папе нужно идти. — Хочу с папой… Мадара подошёл ближе, рука легла на её мягкие и непослушные волосы. Он взял дочь на руки и осторожно прижался лбом к её лбу. — Не расстраивай маму. Будь умницей. — Папа… не уходи… Он на секунду прикрыл глаза, но тут же открыл их снова. — Подрастёшь, тогда пойдёшь со мной. И с мамой. Он поцеловал её в лоб и передал Сае. — Идите в дом. Сая молча кивнула и унесла девочку, которая всё ещё тянулась к нему. Изанами подошла ближе, поправила броню на его пплче. — Будь осторожен. Мадара кивнул, а затем неожиданно притянул её к себе, крепко, уткнувшись в её плечо, словно запоминая. — Прости меня… — очень очень тихо произнёс он. — М? Ты что-то сказал? Он не ответил, только поднял голову и поцеловал её. Она ответила, обняв его за шею без слов, чувствуя странную тревогу. — Я вернусь, — сказал он наконец. Она кивнула и отпустила его. Мадара задержал взгляд, будто впитывая её образ, затем отвернулся и пошёл, не замедляя шага. Впереди его ждал Девятихвостый и путь, после которого он увы не вернётся. Изанами смотрела ему вслед, не отрывая взгляда, пока его силуэт не растворился между деревьями, и только тогда позволила себе медленно выдохнуть.

***

Оглушительный, первобытный рёв Девятихвостого зверя в клочья разрывал многострадальный воздух. Этот крик, полный подневольной ярости, многокилометровым эхом прокатывался над вековым лесом, сминая и превращая в щепки всё живое. Земля под ногами ходила ходуном, словно живая, а вековые деревья трескались и падали, точно сухая, хрупкая солома. ​На голове скованного шаринганом Кюби, высокомерно скрестив руки на груди, стоял Мадара. Его Вечное Мангёкё горело в полумраке безумным, багровым огнем. Исполинские ребра абсолютного Сусаноо, намертво сплетенные с телом лиса, превращали хвостатого хищника в совершенное, неуязвимое оружие разрушения. Синие лезвия чакры колоссальных размеров с хрустом рассекали пространство. Каждый взмах этого тандема разрывал холмы, выжигал землю и ломал саму реальность вокруг. А прямо напротив этого рукотворного апокалипсиса стоял Хаширама. Вопреки всему, на его бледном, иссеченном шрамами лице застыло пугающее, отрешенное спокойствие режима Мудреца. ​— Ты зашёл слишком далеко, Мадара! — его громовой голос, усиленный природной чакрой, сумел перекрыть даже яростный рев Кюби. — Оставь это безумие! Подумай о деревне! Подумай об Изанами и своей дочери! Что ты творишь?! ​— Наконец-то ты перестал притворяться благодетелем, Хаширама! — в ответ сорвался безумный голос Мадары, а на его губах заиграл дикий оскал. Упоминание семьи лишь сильнее разожгло его внутреннее пламя, он ведь шел на это ради них. — Хватит скулить о своей фальшивой деревне! Покажи мне всё, что у тебя есть! Или ты сдохнешь здесь вместе со своими жалкими иллюзиями о мире! ​Земля под лапами зверя утробно зарычала. Тысячи корней со свистом вырвались из недр, взмывая в грозовое небо, переплетаясь живой, удушающей петлей и намертво сковывая движения Девятихвостого. Мгновение и колоссальный древесный Будда, Сенджу Канъон, возвысился над полем боя. Давящий, неумолимый, заслоняющий собой солнце. ​Тысячи колоссальных деревянных рук сплошной, карающей стеной обрушились вниз. Удар, ещё удар, ещё и ещё! Земля раскалывалась до самой магмы, воздух дрожал и плавился от избытка энергии. Девятихвостый дико выл, вырывался, ломал деревянные суставы, крушил всё вокруг зубами и хвостами, но Хаширама, тяжело дыша, сминал и давил его своей непостижимой, титанической волей. ​ — Ты ничего не понимаешь, слепец! — голос Мадары сорвался на яростный крик, когда броня его Сусаноо начала с треском осыпаться сияющими осколками. — Весь этот твой мир изначально гниёт! Коноха, это братская могила для наших кланов! Её нельзя, слышишь, нельзя спасти твоими сопливыми детскими мечтами! Рано или поздно Тобирама или такие как он сожрут Учиха! Они сделают из Цукуё оружие, как делают из всех нас! ​— Я не откажусь от нашей мечты! — жестко, с глухой яростью в голосе отрезал Хаширама, складывая финальную печать, и татуировки Мудреца на его лице налились багровым светом. — И я не позволю тебе уничтожить то, что мы построили такой дорогой ценой! Даже если… даже если мне придётся навсегда остановить тебя здесь, старый друг! ​Финальный удар тысячи рук вдребезги разнес шлем Сусаноо, и высвобожденная чакра Учихи дикой взрывной волной рванулась наружу, словно глубокая, кровоточащая рана. Кюби истошно взвыл, и в этот крик вплелось что-то большее, чем просто животная ярость, будто сама природа содрогалась от ужаса происходящего. Хаширама, используя остатки сил Мудреца, мощным импульсом усмирил и запечатал обессиленного хвостатого зверя. ​Дым рассеялся. Огромное поле боя превратилось в выжженную, мертвую пустыню. Дальше битва потекла уже один на один, сталь против стали, воля против воли. Долгие, изнурительные часы. ​Их доспехи были разбиты в щепки, одежда пропиталась грязью и потом, а дыхание обоих шиноби стало свистящим, редким и запредельно тяжелым. Но Хаширама не отступал ни на шаг, его регенерация работала на пределе возможностей, затягивая глубокие порезы. ​Мадара, тяжело дыша и едва удерживая в ослабевших пальцах боевую косу, ринулся в последнюю, как ему казалось, решающую атаку. Его внимание было полностью приковано к стоящему впереди Хашираме. Он видел цель. Он видел финал. ​Слишком поздно. ​Незримый деревянный клон Сенджу, терпеливо и до последнего вздоха выжидавший своего часа в выжженной земле, бесшумно соткался прямо за его спиной. Удар катаны Хаширамы был точным, лишенным всяких колебаний. Острое лезвие с противным, влажным хрустом пробило грудную клетку лидера Учиха насквозь, выйдя из груди наконечником, с которого мгновенно закапала густая, темная кровь. Мадара резко замер, его шаг оборвался. Угольно-черные глаза с расширившимися зрачками уставились в пустоту. Коса со звоном выпала из онемевших пальцев, ударившись о камни. ​Хаширама, тяжело навалившись на эфес клинка со спины, прижал свой лоб к плечу друга. По его грязной, покрытой копотью щеке скатилась одинокая, горячая слеза. ​— Прости… — тихо, почти неслышно, сдавленным от рыданий голосом выдохнул Бог Шиноби. — На этот раз… я должен был защитить деревню. ​Мадара едва заметно, ломая губы в кровавой пене, усмехнулся. Или Хашираме это просто показалось в предсмертной агонии? — Прости… — пронеслось в затухающем разуме Учихи. — Вот как. Значит, план Зецу работает идеально. Ты поверил, Хаширама. Все поверили. ​Тело Мадары окончательно потеряло всякую опору, став пугающе легким, мир перед его глазами стремительно потемнел, подернувшись черной пеленой, и великий шиноби ничком рухнул на окровавленную землю. ​Хаширама еще несколько секунд стоял рядом на ногах, удерживая окровавленное оружие и не двигаясь. Он смотрел сверху вниз на это неподвижное, распластанное тело так, словно сквозь мертвую маску пытался разглядеть того самого вихрастого мальчишку с берега реки, с которым они когда-то мечтали построить мир без слез. ​Но прошло еще мгновение, десять секунд, может, чуть больше, и колоссальные, нечеловеческие силы окончательно оставили и его самого. Регенерация отключилась. Колени Первого Хокаге подкосились, дыхание сорвалось на хриплый стон, и он замертво рухнул следом, потеряв сознание прямо рядом со своим поверженным другом, опустошённый до самого глубокого дна своей души. Только ветер Конохи продолжал завывать над их общим кладбищем.

***

Мадара Учиха мёртв

***

​Предатель

Безумец

Отступник

​Эти хлёсткие, чужие слова, шепотки и приговоры летели со всех сторон, но Изанами шла сквозь толпу шиноби, совершенно не чувствуя под собой земли. Всё вокруг неё было словно заволочено плотным, грязным туманом: человеческие лица сливались в безликую массу, голоса превратились в белый шум, а её собственные мысли замерли, скованные ледяным оцепенением. ​ Нет… нет… это ложь. Этого просто не может быть. ​Долина Завершения. Место, где когда-то сошлись двое величайших титанов, чтобы навсегда изменить этот проклятый мир, а в итоге лишь вдребезги разрушили его для самих себя. Огромный искусственный водопад с грохотом обрушивал тонны яростной воды вниз, разбиваясь о скалы. Природа оставалась абсолютно равнодушной к мелким, мимолётным человеческим судьбам. ​Тяжёлый гроб опускали в каменный зев усыпальницы медленно, на прочных канатах. Хаширама стоял совсем рядом, на самом краю обрыва. Бледный, буквально постаревший на десяток лет, истощённый и морально уничтоженный собственной победой. Он лично, до самого конца проследил за каждой деталью погребения, словно это было его последним долгом перед тем, кого он называл братом. ​Крышка гроба закрылась с глухим, страшным, окончательным стуком. Массивный каменный блок усыпальницы тяжело лёг на своё законное место, запечатывая вход. Тобирама лично наложил фуиндзюцу, барьерные знаки вспыхнули багровым светом и тут же погасли, намертво сковав могилу лидера Учиха. Печати сомкнулись. Последняя страница истории была перевёрнута, и долина вновь наполнилась лишь однообразным, оглушительным гулом падающей воды. ​Изанами не двигалась со своего места. Её мертвенно-бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а взгляд оставался намертво прикован к серому камню усыпальницы, где только что бесследно исчезло всё, что имело для неё хоть какой-то смысл в этой жизни. Кончики пальцев едва заметно, мелко дрожали, дыхание то и дело сбивалось, перехватывая горло. В этой звенящей пустоте к ней со спины подошёл Хаширама. Он попытался положить свою тяжелую, дрожащую ладонь ей на плечо, но рука его бессильно зависла в воздухе. Он не смел её коснуться. ​— Изанами… — его голос был едва различим из-за рокота воды, разбитый, сиплый. — Я… у меня не было выбора. Он бы уничтожил всё. Нашу мечту, деревню… тебя и Цукуё. Прости меня. Пожалуйста, скажи хоть слово… ​Изанами даже не обернулась. Она продолжала смотреть в точку, где скрылся гроб. Теперь ладонь брата, которой он только что умолял о прощении, была по локоть в крови её мужа. ​— Не трогай меня, — тихо, но с такой леденящей, мертвой пустотой отчеканила она, что Хаширама невольно отступил на шаг, словно от удара. ​Из тени скалы к ним бесшумно приблизился Тобирама. Его взгляд, как всегда, был сухим, но даже в нём сейчас читалось мрачное, тяжелое напряжение. Он посмотрел на сестру, затем на каменную плиту. ​— Погребение окончено, — произнёс Тобирама, хотя в его голосе промелькнула редкая хрипота. — Тело Мадары запечатано высшими фуин клана Узумаки. Ни один мародёр или радикально настроенный Учиха не сможет осквернить или забрать его. Изанами, тебе нужно вернуться в квартал. Ради твоей же безопасности. Совет деревни… взбудоражен. Коноха не забудет, чьей женой ты была. ​ — Моей безопасности? — мысленно горько усмехнулась Изанами. — Или безопасности деревни от меня? ​Она наконец медленно повернула голову к младшему брату. В её глазах не было ни одной слезы, только выжженная пустыня, от которой даже Тобирама на секунду поджал губы. ​— Безопасность, Тобирама? — тихо спросила она, и в её голосе скользнула едва заметная, страшная ирония. — Мой муж мёртв. Моя дочь осталась без отца. Какая безопасность может быть в мире, который вы построили на его костях? ​Шевельнув сухими, искусанными губами, она повернулась обратно к гробнице и едва слышно, вопреки всему миру и стоящим за спиной братьям, произнесла в грохот водопада: ​— Это ещё не конец… ​ Братья переглянулись. Тобирама нахмурился, в его аналитическом уме на долю секунды промелькнула смутная тревога, но он списал это на шок от потери. Хаширама лишь ниже опустил голову, не в силах выносить этот взгляд. ​ Изанами простояла у могилы ещё какое-то время, упрямо не двигаясь с места, будто безумно надеялась, что если она задержится здесь достаточно долго, само время сжалится и повернётся вспять. Но чудо не случилось. Водопад гремел всё так же глухо и монотонно, уставшие люди постепенно разошлись, оставив её одну, и даже холодный осенний ветер не принёс ей ни одного ответа. ​Изанами медленно развернулась и пошла прочь из долины, мимо застывших фигур братьев, словно они были лишь пустыми деревьями. Она шла прямо, не оборачиваясь назад ни на долю секунды, потому что точно знала: если она обернётся сейчас, то уже никогда не сможет заставить себя уйти от этой могилы. Ей нужно было жить ради Цукуё. ​...Ночь опустилась на Долину Завершения беззвёздно и удушливо. Огромное ущелье погрузилось в густую, непроглядную тень, где даже вечный шум падающей воды теперь звучал приглушённо, словно доносился откуда-то из-под земли, из самого царства мёртвых. Время в этой темноте тянулось вязко, почти неподвижно, замирая над свежим захоронением. ​И всё же… Закон физики и смерти был нарушен. ​Там, глубоко внутри запечатанной, защищённой десятками сильнейших фуин-мастеров усыпальнице, в кромешной, ледяной тьме… тяжёлая каменная крышка гроба вдруг едва заметно, скрежеща, дрогнула.