Самоубийцы в рай не попадают - OVA1

Изанами сидела на энгаве, вглядываясь в ночное небо, по которому медленно плыли облака, то скрывая луну наполовину, то и вовсе заслоняя её мягкой тенью; звёзды, едва освобождённые, вновь начинали почти робко мерцать, словно опасаясь нарушить эту безмолвную тишину. Вечер выдался прохладным, и девочка, поёживаясь, обхватила себя за плечи, осторожно растирая их, пытаясь удержать ускользающее тепло. — Пять лет прошло… сегодня мне пять, — произнесла она негромко, будто пробуя эти слова на вкус. Пятый день рождения. Пятый год её жизни здесь. Когда-то это казалось ей невозможным и странным сном, который должен был рассеяться при первом же пробуждении. Но дни шли, складывались в недели, недели в годы, и всё вокруг оставалось живым и настоящим, чтобы продолжать обманывать себя. — Зачем я здесь… почему? Разве после смерти есть жизнь? Вопросы рождались один за другим, но, как и прежде, не находили ответа. Лишь ночной ветер едва заметно касался её лица, да где-то вдалеке шорох травы отзывался глухим эхом. О подобном она когда-то читала: в детских книгах, в чужих рассказах, мелькавших на экране, в словах людей, которых уже не вспомнить по именам. Прошлая жизнь… Она всплывала резкими, болезненными обрывками, как заноза, которую нельзя вытащить. Жизнь школьницы, едва достигшей четырнадцати лет. Постоянное недовольство родителей, тяжесть ожиданий, которым невозможно соответствовать, одиночество среди ровесников, насмешки, цеплявшиеся за каждую мелочь, за её увлечение вымышленными мирами — всё это медленно, день за днём, подтачивало её изнутри, пока однажды не осталось ни сил, ни желания продолжать. Но закончилась ли тогда её жизнь? Она была здесь.. говорила, чувствовала холод, усталость, странную, неуместную тоску. Значит ли это, что смерть не конец? Самоубийцы в рай не попадают, — часто повторяла её бабушка в той, прошлой жизни. Эту мысль ей повторяли слишком часто. Всякий раз, когда она пыталась заговорить о себе, о том, как ей тяжело, как давит изнутри что-то невидимое, но неотступное. Слова не утешали, они лишь отталкивали, оставляя после себя ощущение вины за саму попытку быть услышанной. И в один из самых обыкновенных дней она не пошла в школу. Написав короткое сообщение классной руководительнице "заболела", выглядело почти правдоподобно. Затем троллейбус, привычный маршрут, и дорога, которая вела всё выше, к горе, где воздух становился чище, а город выглядел меньше. Подъём занял немало времени, около получаса, а может, и дольше. Она не считала. Шла, не останавливаясь, будто боялась, что, стоит ей замедлиться, решимость рассеется. Это место знали многие: сюда приходили любоваться видом, молиться, искать тишину или, напротив, проводить время в шумной компании, но сегодня она была одна. На самой вершине ветер был теплее, чем внизу, и солнце стояло почти в зените, беспощадно слепя глаза. Девочка остановилась, опустив взгляд на экран старого, едва живого смартфона. На заставке был знакомый образ, выцветший от времени, но по-прежнему дорогой. Мадара Учиха, противоречивый, сложный, далеко не безупречный и потому особенно близкий ей. Она могла спорить о нём с кем угодно, отстаивая не правоту, а понимание словно в этом была попытка защитить не только его, но и себя. Часы показывали почти час дня. Она подняла взгляд на раскинувшийся внизу шумный, полный чужих жизней город, в которых ей, казалось, не находилось места. — Если бы меня не было… всем стало бы легче, — тихо произнесла она, будто проверяя эту мысль на слух. — А если я исчезну… никто и не вспомнит. А если и вспомнят, то без желания. Слова прозвучали спокойно, без надрыва. Она перелезла через ограждение, почти не ощущая под ладонями холодного металла. Где-то позади раздался резкий, встревоженный голос: — Девочка, это опасно! Вернись назад! Кто-то сделал шаг к ней, протянул руку, но было уже поздно. Она не обернулась и в следующее мгновение тишина оборвалась. Падение было коротким, почти мгновенным, и всё же в этом кратком отрезке времени перед её глазами вспыхнула вся ее жизнь: первые детские воспоминания, редкие моменты тихой радости, чужие лица, слова, которые ранили сильнее, чем могли бы удары… всё пронеслось перед ней, как будто сама память спешила догнать ускользающее мгновение. Удар был глухим, тяжёлым. Тело с силой столкнулось с камнями внизу. — Там девочка упала! — Вызовите скорую! Крики раздались почти сразу, но до неё они доходили уже глухо, словно сквозь толщу воды. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Позвоночник будто исчез. Голова наливалась тяжестью, а ткань школьной формы медленно пропитывалась тёплой кровью. Телефон лежал рядом, экран его треснул, но всё ещё тускло светился. Она с усилием перевела взгляд в последний раз. Знакомое изображение расплылось, будто растворяясь в трещинах стекла и она закрыла глаза. Конец? … Тьма.. Густая, неподвижная, лишённая даже намёка на свет или звук. Ни ветра, ни земли под ногами, ничего, за что можно было бы уцепиться. — Где я… — тихо произнесла она. Голос прозвучал странно, словно не имел направления, не отражался, не возвращался эхом. Она поднялась или ей показалось, что поднялась. Пространство вокруг оставалось неизменным, бесконечно чёрным и равнодушным. — Здесь есть кто-нибудь? Ответа не было. Только плотная и вязкая тишина, как сама темнота. Прошло несколько минут или целая вечность, прежде чем впереди появился слабый красный свет. Он был едва заметен, словно колебался, не решаясь стать ярче. — Это… дорога в ад? Мысль пришла сама собой, без страха, почти спокойно. Она двинулась вперёд, ступая босыми ногами в пустоту. Сначала было холодно. Резкий, пронизывающий холод, от которого хотелось сжаться, исчезнуть. Но с каждым шагом он отступал, уступая место странному ощущению: будто что-то касалось её, обволакивало, но не имело формы. Под ногами стало вязко. Она опустила взгляд и увидела нечто тягучее, блестящее, похожее на слизь. Неприятное, отталкивающее, но уже не вызывающее прежнего отвращения. Она лишь на мгновение замедлилась и пошла дальше. Время теряло смысл. Шаг за шагом вязкая масса поднималась выше: до колен, до пояса, до груди. Дыхание становилось тяжелее, каждое движение требовало усилия, но она не останавливалась. Пока наконец не оказалась почти полностью погружённой. Слизь сомкнулась над ней, и на мгновение всё исчезло, даже ощущение собственного тела. А затем резкий, жгучий вдох. Она словно вырвалась наружу, захлёбываясь воздухом, который обжёг лёгкие болью, будто те забыли, как дышать. Изанами резко открыла глаза и едва заметно встряхнула головой, словно стряхивая с себя остатки того вязкого, чуждого ощущения. Память не рассеялась, напротив, она осталась с ней, ясная, до пугающей чёткости. Так она и появилась в этом мире и самое странное, она всё помнила. Я… переродилась? — мысль прозвучала глухо, почти недоверчиво. — Разве такое возможно?.. Но действительность не спешила становиться мягче от её сомнений. Это не была сказка о новой, лёгкой жизни, не тот мир, о котором писали, где судьба вдруг дарит покой и счастье в награду за страдания. Здесь всё оказалось куда суровее, почти жестоко откровенным. С самого рождения её не раз пытались убить. Мать вынуждена была бежать с двумя детьми на руках и третьим под сердцем. Вокруг шла война, и в ней не существовало ни родовитости, ни имени, лишь сила, способная защитить, или её отсутствие. — Но ей всего три года, как и Хашираме… — голос матери дрожал, срывался. — Пожалуйста, пощади их хотя бы сейчас. Они ещё не могут держать оружие. Изанами стояла у самой перегородки, прижавшись к щели между сёдзи, и молча наблюдала. За её спиной, цепляясь за ткань её одежды, стоял Хаширама. — Им уже три, — твёрдо ответил Буцума не повышая голоса, но и не уступал, — В их возрасте я уже метал кунаи и учился выживать. Твоя жалость только ослабит их. Когда придёт время, они не смогут защитить себя. — Прошу тебя… — Цубаме опустилась почти на колени, голос её стал хриплым от слёз. — Пусть хотя бы родится третий. Дай им немного времени… потом делай, что считаешь нужным. Её глаза покраснели, белки налились кровью, смешиваясь с природным алым оттенком радужки, и от этого взгляд её казался болезненным, почти надломленным. Буцума тяжело вздохнул. — Хорошо, — произнёс он после паузы. — Терять сразу двоих нам невыгодно, но потом я не стану их щадить. Женщина кивнула, будто силы покинули её в тот же миг, и медленно опустилась на пол. Мужчина сел рядом, а дети, словно почувствовав опасность быть замеченными, поспешили отступить от двери. Хаширама дрожал, он изо всех сил сдерживал слёзы, но страх всё равно прорывался сквозь эту детскую, беспомощную стойкость. Он ббл напуганным, уставшим ребёнком, ещё не способным понять, почему мир таков. Совсем недавно, у реки, его едва не убили. Мать успела унести его в последний момент. Изанами тихо провела ладонью по его щеке, стирая выступившие слёзы, и, не говоря ни слова, вернулась вместе с ним в комнату. Хаширама лёг на футон, крепко обняв подушку, будто в этом жесте искал хоть какое-то укрытие. Она же не легла. Подойдя к низкому столу, Изанами открыла ящик и достала кунай, один из тех, что принадлежали матери. Металл был холодным, тяжёлым для её детской руки, остро заточенным. Она осторожно коснулась кончика и тут же уколола палец. Тонкая струйка крови выступила на коже, она нахмурилась. Изанами сжала рукоять крепче, насколько позволяли слабые пальцы и резко взмахнула рукой, пытаясь метнуть оружие в стену. Кунай с глухим звуком упал, не долетев. Вторая попытка встретита ту же участь. Третья и т.д. — Что ты делаешь?.. — тихо спросил Хаширама, повернувшись к ней, всё ещё сжимая в руках подушку. — Пытаюсь правильно метнуть кунай, — спокойно ответила Изанами и, не колеблясь, снова бросила его. Лезвие на этот раз коснулось стены, даже на мгновение зацепилось, но уже через несколько секунд с глухим звуком упало обратно. — Опять… недостаточно, — пробормотала она, нахмурившись. Она потянулась за оружием снова, упрямо, почти ожесточённо, как вдруг за её спиной раздался голос: — Изанами, нельзя. Цубаме стояла в проёме, и в её взгляде смешались тревога и усталость. Она уже шагнула вперёд, намереваясь забрать кунай, но девочка опередила её, снова сделав взмах, но не сумела бросить как следует. — Изанами, не трогай мой кунай, — мягче, но настойчивее произнесла женщина. Девочка замерла. Рука с оружием опустилась. — Мамочка… нас ведь убьют? — спросила она, не поднимая головы. Вопрос прозвучал слишком спокойно для ребёнка. Цубаме остановилась, словно не сразу поняла, что именно услышала, затем медленно опустилась на колени рядом с дочерью. — Никто вас не убьёт, — сказала она тихо, почти шёпотом, будто надеялась, что одних слов будет достаточно. — Убьют, — так же ровно возразила Изанами. — Ты не всегда сможешь быть рядом. Её плечи дрогнули, но голос не сорвался. — Я не хочу просто сидеть и ждать… пока меня разрежут, как курицу на ужин. Она сжала кунай крепче, и пальцы её побелели от напряжения. — Хаширама… и ты… вы снова чуть не погибли. Разреши нам тоже тренироваться. Цубаме молчала, она поняла. Поняла, что девочка слышала их разговор с Буцумой и не просто слышала, а приняла его слишком близко. Слова, которые должны были остаться за закрытыми перегородками, уже пустили корни в детском сознании. И перед ней сейчас сидел не просто ребёнок, а тот кто слишком рано начал понимать, что такое страх… и что от него не убежать. Девочка медленно подняла голову, и её тёмные, ещё детские глаза встретились с глубоким рубиновым взглядом матери. Зрачки её дрожали, словно не в силах удержать одну-единственную мысль, разрываясь между страхом и упрямством. Цубаме осторожно вынула кунай из её ослабевших пальцев и, не говоря ни слова, притянула дочь к себе, крепко, почти отчаянно, будто пыталась защитить одним объятием от всего мира. Затем она тихо позвала сына. Хаширама, оставив подушку, тут же подбежал и прижался к матери с другой стороны, цепляясь за её одежду так, словно это было последнее, что у него есть. — Пока мы живы… мы вас защитим, — произнесла Цубаме негромко, проводя рукой по их головам. — Но вам ещё слишком рано брать в руки оружие. — Мне всё равно, — глухо ответила Изанами, не поднимая взгляда. — Оно тяжёлое… я привыкну. В её голосе не было детской капризности, только сухая, почти взрослая решимость. — Я… я тоже! — вдруг поспешно добавил Хаширама. Мать перевела на него взгляд. — Я тоже хочу стать сильным, — продолжил он, сбиваясь, но не отступая. — Чтобы защитить Изанами… тебя… и нашего брата… который у тебя в животе. Цубаме замерла. На мгновение в комнате стало особенно тихо, что можно было услышать собственное дыхание. Её руки невольно сжались крепче, удерживая детей рядом, словно боясь, что стоит ослабить хватку и они исчезнут. Она смотрела на них и понимала: детство ускользает быстрее, чем она успевает его сохранить. И как бы она ни старалась закрыть их от этой реальности, мир уже постучался и был услышан. Женщина лишь крепче сжала детей в объятиях, прижимая их к себе, словно могла укрыть от всего, что уже подступало к их жизни. Маленькие тела доверчиво прильнули к её груди с обеих сторон, в котором была отчаянная потребность в защите, которой, как она сама понимала, однажды станет недостаточно. Потому что здесь детство не давало права на слабость. Оно не служило отсрочкой, не было щитом. В этом мире всё решала лишь сила и если её не было, само существование становилось под вопросом. Самоубийцы в рай не попадают… Мысль вновь всплыла в памяти, холодная, как ночной воздух. Изанами медленно поднялась с энгавы и в последний раз взглянула на яркую, равнодушную луну. Это был не рай, но и не ад. Это было нечто иное: жизнь, лишённая всех иллюзий. С этой мыслью она тихо вернулась в комнату, легла на футон и закрыла глаза, словно пытаясь на мгновение отстраниться от всего, что уже было предрешено.

***

Удар. Рывок. Замах. Выпад. Движения следовали одно за другим, почти без передышки. Ошибка и равновесие терялось, тело отзывалось болью. Снова резкий, удар и по бедру прошёлся тяжёлый толчок. — Тсс… — едва слышно прошипела Изанами, сжав зубы и потирая ушиб. — Сосредоточься, — строго произнёс Буцума, не опуская бамбуковой палки. — На поле боя ты бы уже была мертва. Следи за противником, но не забывай о защите. Его голос был ровным, лишённым гнева, от этого ещё более беспощадным. — Поняла, отец, — коротко ответила девочка. Она поднялась, несмотря на боль, вновь приняла стойку. Пальцы сжались крепче, дыхание выровнялось, взгляд стал внимательнее. Буцума кивнул и без промедления снова пошёл в атаку. Она уклонялась, сбивалась с ритма, вновь ловила его, делала осторожные попытки ответить, но отец двигался быстрее, и будто заранее знал каждое её действие. В какой-то миг ей удалось перехватить бамбуковую палку, сжать её обеими руками, надеясь остановить удар, но силы оказались несоразмерны. Резкое движение вперёд, и древко с силой врезалось ей в живот. Изанами согнулась и упала на землю, выбивая из лёгких воздух. Буцума лишь чуть приподнял уголок губ и покачал головой, без насмешки, но и без сожаления. Девочка, морщась от боли, прижала ладонь к животу и, с усилием поднявшись с пыльной земли, выпрямилась. — Вымой холодной водой, — коротко бросил он. — Хаширама, твоя очередь. Она не возразила. Только кивнула и пошагала в сторону колодца. Хаширама в это время завершал круг вокруг дома, дыхание его уже было сбито, но он всё равно поспешил к отцу. Он не успел даже толком встать в стойку, как замах последовал мгновенно. Удар пришёлся в бок. Тело дернулось, но мальчик стиснул зубы, не позволив крику вырваться наружу, и отскочил в сторону, с трудом удерживая равновесие. — На войне никто не будет ждать, пока ты приготовишься, — ровно произнёс Буцума. — Ты должен действовать сразу. — Понял, отец, — выдохнул Хаширама, коротко коснувшись ушибленного места. Он сделал шаг вперёд и попытался атаковать, неловко, с запозданием. Его движения были открыты, и слишком прямолинейны. Буцума легко ушёл в сторону, почти лениво, и тут же ответил. Короткий удар по плечу, затем по ноге, сбивая стойку. Хаширама снова отступил, запнулся, но удержался на ногах. Снова вперёд, он пытался сократить дистанцию, вложить в удар больше силы, чем умения, но отец перехватил его запястье, резко развернул и мальчик оказался на земле, выбитый из равновесия одним движением. Пыль поднялась лёгким облаком. — Слишком медленно, — прозвучало сверху. — И ты открываешься. Хаширама поднялся почти сразу, упрямо, не глядя на боль. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем страх, а именно желание доказать, что он способен. Он снова пошёл вперёд, но раз за разом всё повторялось: его атаки разбивались о холодную точность отца, движения которого оставались сдержанными, экономными, без лишнего усилия. Каждый удар Хаширамы встречал ответ, но всё же он не останавливался. Даже падая, он поднимался вновь. Тем временем Изанами опустила ведро в колодец и вытянула его обратно, чувствуя, как холодный металл режет ладони. Она сделала несколько жадных глотков, позволяя прохладной воде хоть немного унять внутренний жар, а затем прижала край ведра к животу. Холод обжёг кожу. Она стиснула зубы, задержав дыхание, пока неприятное, щиплющее ощущение не стало почти терпимым. Где-то позади раздавались глухие удары, к которому им обоим предстояло привыкнуть. Хаширама вновь рухнул на землю после тяжёлого удара, на этот раз окончательно выбитый из сил. Он попытался подняться, но руки предательски дрогнули, и тело не откликнулось. Буцума молча опустил бамбуковую палку, стряхнул с рукавов пыль и, даже не взглянув на сына, произнёс ровно: — Перерыв. После обеда продолжим. Он развернулся и ушёл в дом, оставив после себя лишь осевшую пыль и тяжёлое дыхание ребёнка, лежащего на земле. Изанами подошла к брату. Наклонившись, она протянула ему руку. Хаширама на мгновение замер от усталости, затем всё же принял помощь. Сжав её ладонь, он с трудом поднялся, опираясь на неё всем весом. — Спасибо, — тихо сказал он, осторожно касаясь синяков на боку. Они отошли в сторону, подальше от утоптанной земли тренировочной площадки, и опустились на старые пни. Дерево было тёплым от солнца, но даже это тепло не могло до конца прогнать ощущение боли, разлившейся по телу. Некоторое время они сидели молча. Где-то рядом шевелились листья, ветер едва слышно проходил сквозь ветви, а в воздухе всё ещё витал слабый запах пыли и пота. — Ты держался дольше, чем вчера, — наконец произнесла Изанами, не глядя на него. Это не было утешением, скорее сухим фактом. Хаширама тихо усмехнулся, но тут же поморщился от боли. — Всё равно… я даже ни разу не попал, — ответил он, опуская взгляд на свои руки. Изанами на мгновение сжала пальцы, вспоминая собственные попытки, такие же беспомощные и такие же бесполезные. — Попадёшь, — сказала она после короткой паузы. — Если выживем достаточно долго. — Пойдём… поедим. Потом всё равно придётся продолжить, — сказал Хаширама, с усилием поднимаясь на ноги. Изанами не ответила. Лишь молча подставила плечо, позволяя ему опереться, и вместе они дошли до колодца. Холодная вода смыла с их лиц пыль и пот, уняла жжение на коже, но не могла заглушить ноющую боль в теле. Они умылись, привели себя в порядок и, не говоря лишнего, направились в дом. Внутри было тихо. Отец уже сидел за столом, а в соседней комнате спал младший брат, его дыхание едва доносилось сквозь тонкие перегородки. Мать стояла у очага, раскладывая рис по мискам; движения её были размеренными, но в них ощущалась усталость, которую она не позволяла себе показать. Дети заняли свои места. — Итадакимас, — почти одновременно произнесли они и приступили к еде. Тёплый рис с рыбой казался простым, но сейчас необходимым. Они ели молча, не поднимая глаз, запивая всё горячим, терпким чаем, который обжигал язык и горло, возвращая к реальности лучше любых слов. После обеда они молча убрали за собой, как делали это каждый день. Миски были вымыты, стол приведён в порядок. Это была часть их обязанностей, о которых они когда-то договорились сами, без напоминаний. Мать готовила, они убирали. Затем обратно во двор. На этот раз Буцума не взял бамбуковую палку. Он вышел против них двоих. — Вместе, — коротко бросил он, даже не принимая стойки. Изанами и Хаширама переглянулись лишь на мгновение и двинулись вперёд. Сначала осторожно, они пытались держать дистанцию, обойти с разных сторон, не мешая друг другу. Хаширама рванулся первым, прямолинейно, как и раньше, отвлекая внимание. Изанами сделала шаг в сторону, пытаясь зайти сбоку, но отец двигался иначе. Он не отступал, он сдвигал их, ломал их ритм. Лёгкий поворот корпусаи удар Хаширамы ушёл в пустоту. Почти сразу короткий толчок в грудь, и мальчик отлетел назад, потеряв дыхание. Изанами воспользовалась этим мгновением, сделала выпад, целясь в бок, но Буцума перехватил её руку на полпути. Жёсткое сжатие и резкий рывок вниз. Она едва успела подставить ногу, чтобы не упасть сразу, но следующий удар кулаком, в плечо выбил остатки равновесия. Пыль снова поднялась с земли. — Медленно, — бросил он, не глядя на неё. Хаширама уже поднялся и снова пошёл вперёд, на этот раз пытаясь обойти, но Изанами, поднимаясь, на мгновение пересекла ему путь и они столкнулись плечами, сбившись. Этого было достаточно, Буцума шагнул вперёд. Два быстрых удара: один в бок Хашираме, второй в спину Изанами. Ни замаха и лишнего движения, только точность и сила. Воздух вырвался из лёгких почти одновременно у обоих. Они отступили, тяжело дыша. Снова попытка, теперь они старались действовать осторожнее: Хаширама держал внимание на себе, Изанами искала момент. Но стоило одному замедлиться, как другой оказывался под ударом. Их движения не складывались в единое целое, лишь мешали, ломая друг другу темп. Буцума не ускорялся, ему это было не нужно. Он словно разбирал их по отдельности, даже когда они стояли рядом. Лёгкий толчок коленом и Хаширама снова теряет устойчивость. Резкий захват и Изанами разворачивают, выбивая из стойки. Каждый их шаг встречал ответ, а каждый промах наказание. Удары кулаками были не слабее палки. Тяжелые удары оставляли после себя не только боль, но и ясное понимание где была ошибка. Время тянулось, а сил становилось всё меньше. Дыхание сбивалось, руки тяжелели, ноги начинали подводить. Они всё ещё пытались снова и снова, почти на упрямстве, на остатках воли, но движения теряли точность, превращаясь в беспорядочные рывки. Очередной обмен и оба снова оказались на земле. Подняться удалось не сразу. — Достаточно, — произнёс Буцума. — Всё ещё слабо, за это будете затачивать оружие весь вечер после ужина. Дети с трудом поднялись с земли. В ушах ещё стоял глухой звон от ударов, дыхание сбивалось, но они всё же нашли в себе силы выпрямиться. Буцума уже стоял у колодца, зачерпывая воду и жадно утоляя жажду, не обращая на них внимания. Близнецы переглянулись и, опираясь друг на друга, подошли следом. Холодная вода вновь коснулась кожи, смывая пыль, пот и липкое ощущение усталости. Изанами задержала ладони в воде чуть дольше, чем нужно, позволяя холоду пробраться глубже, унять ноющую боль. Хаширама молча повторил за ней. После скромного ужина их без лишних слов отправили в складское помещение. Там, среди оружия, пахло металлом, маслом и старым деревом. В тусклом свете лампы лезвия отливали холодным блеском, словно напоминая о своём предназначении. Они сели рядом, взяли точильные камни и принялись за работу. Скрежет металла о камень наполнил тишину. Они молчали, не разговаривая, выполняя наказание. — Слушай… — первым нарушил тишину Хаширама, не отрывая взгляда от куная в руках. — Как думаешь… если бы мы жили не здесь… а где-нибудь далеко… там тоже нужно было бы так тренироваться? Изанами на мгновение замедлила движение, затем вновь провела камнем по металлу. — Не знаю, — ответила она спокойно. — Может… да, может и нет. Хаширама чуть улыбнулся. — Тогда… — он задумался, подбирая слова. — Я бы хотел, чтобы там был большой дом. И много деревьев вокруг. Чтобы можно было бегать… просто так, а не потому что надо. И река, — добавил он спустя секунду. — Но такая, где никто не пытается тебя убить. Можно спокойно купаться, ловить рыбу и дурачиться. Изанами тихо усмехнулась. — Слишком много хочешь. — А ты? — он повернул голову к ней. — Чего бы ты хотела? Лезвие в её руках блеснуло в свете лампы, когда она провела камнем ещё раз, точнее, аккуратнее. — Спокойствия, — наконец сказала она. — Чтобы можно было спать… и не просыпаться от шума. Хаширама задумался, потом кивнул. — Тогда… — он снова улыбнулся, уже чуть увереннее. — Давай потом построим такой дом в таком месте. — Потом? — переспросила она, чуть приподняв бровь. — Когда станем сильными, — серьёзно сказал он. — И нас никто не сможет прогнать. — А знаешь… мне снился сон с таким местом… — тихо начала Изанами, не отрывая взгляда от лезвия. — Там действительно не отправляют детей на войну. Там живут спокойно. — Правда? — Хаширама тут же оживился, подняв голову. — Ух ты… и что там ещё? Она на мгновение замолчала. Камень в её руках остановился, металл больше не издавал привычного скрежета. — Но что, если… — продолжила она уже тише, — там нет войны, но и у родителей нет времени на детей? Хаширама нахмурился, не сразу понимая. — Если они… — она чуть сильнее сжала кунай, — ненавидят их просто за то, что те есть. Давят на них… требуют того, чего сами не смогли. И даже если вокруг всё спокойно… ты всё равно один. Все над тобой смеются… потому что ты хоть немного отличаешься. Хаширама больше не улыбался. Он смотрел на неё, не совсем понимая всё сказанное до конца. — Это… странное место, — наконец сказал он, осторожно. Изанами слабо усмехнулась. — Да. Он немного помолчал, затем опустил взгляд на свои руки, на кунай, который держал, и провёл по нему пальцем, словно проверяя остроту. — Но… — неуверенно начал он, — там ведь всё равно никто не пытается тебя убить? — Напрямую нет, — произнесла она тихо. — Но за каждый твой неправильный вздох… тебе могут пожелать смерти. Сказать, что было бы лучше, если бы ты не жил вовсе. Начнут обвинять тебя во всех смертных грехах, а ты стоишь и не понимаешь что ты такого ужасного сделал, что тебе такое говорят родные родители которых ты считал своей защитой. Хаширама нахмурился. Он не до конца понимал как это, не ударить, но всё равно ранить. Для него мир был проще: есть враг, есть удар, есть боль. Он подвинулся к ней чуть ближе. — Изанами… тебе снятся кошмары? Она остановилась. Кунай в её руках замер, отражая тусклый свет лампы. На мгновение показалось, что она не ответит. —Да, — сказала она наконец — Я их помню и они… не заканчиваются, когда открываешь глаза. Он не нашёл, что сказать. — Если бы это был сон… просто очень долгий сон… — мелькнуло у неё в мыслых, и она слегка встряхнула головой, будто стараясь отогнать их. — Давай не будем о плохом, — произнесла она уже вслух. — А то завтра с утра сил не будет. Хаширама сразу кивнул, словно только и ждал этого. Они отложили кунаи и принялись за доспехи. Ткань, пропитанная потом и пылью, требовала ухода; металл смазки, чтобы не ржавел и не подводил в нужный момент. Работа была однообразной, почти убаюкивающей: провести рукой, проверить крепления, нанести масло, растереть. Время тянулось незаметно. Сначала разговоры стихли, затем и мысли будто притупились, растворяясь в ритме движений. Лишь иногда Хаширама тихо вздыхал, когда задевал свежий ушиб, или Изанами на мгновение сжимала пальцы, чувствуя, как на ладонях снова и снова натягивается кожа, уже покрытая мозолями от металла и камня. Прошёл час, а может, больше. Когда работа была закончена, они почти одновременно отложили всё в сторону, не сговариваясь встали и направились к своей комнате. Внутри было тихо. Они легли на свои футоны, не обмениваясь словами. День выжег все силы. Хаширама почти сразу повернулся на бок, подтянув к себе подушку. Изанами ещё какое-то время лежала, глядя в темноту. В тишине всё ещё звучали отголоски прожитого дня.

***

Отец ушёл на передовую, и двор на время лишился его тяжёлого, неотступного присутствия. Изанами и Хаширама стояли на заднем дворе рядом с младшим братом, помогая ему освоить первое и, по сути, самое необходимое умение держать оружие. Тобирама был ещё совсем мал, едва достигший двух с половиной лет, но взгляд его уже отличался внимательностью. Лишь тело подводило его, стоило ветру чуть усилиться, как он начинал дрожать, как осиновый лист, даже в тёплый день. — Наверное, поэтому он и носил этот мех всё время… — подумала она, аккуратно накидывая на него тёплую жилетку и застёгивая пуговицы. Мех на вороте и плотная чёрная ткань под ним закрывали шею почти полностью. Хаширама уже успел расставить мишени и принести кунаи. Он выглядел чуть увереннее, чем раньше, хотя в движениях всё ещё чувствовалась неровность, оставшаяся после бесконечных тренировок. — Так, Тобирама, смотри, — начал он, стараясь говорить серьёзно. — Держишь за рукоять. Лезвие не трогай. Руку вот так… и кидаешь. Он показал на совем примере. Кунай с глухим звуком вонзился в ближайшую мишень. Тобирама внимательно проследил за полётом, затем кивнул и взял в руки оружие. Маленькие пальцы неуверенно сжали рукоять. Он повторил все как показывал старший брат. Кунай упал в стороне, даже не долетев. — Нет, не так, — спокойно сказала Изанами, подходя ближе. — Ноги не сбивай. Стой ровнее. Она мягко поправила его стойку, выпрямила спину, чуть развернула плечи. — Вот так и не спеши. Тобирама сжал губы, сосредоточился сильнее, чем позволял его возраст, и снова поднял руку. На этот раз бросок был чуть точнее, но силы всё ещё не хватало, кунай ударился о землю ближе к цели. Он нахмурился. Хаширама шагнул вперёд, присел рядом. — Ничего, — сказал он, чуть улыбнувшись. — У тебя уже лучше, чем у нас в первый раз. В раннем детстве он был совсем другим. Если вспоминать обрывочные картины, что всплывали в памяти, уже подростком он становился куда серьёзнее Хаширамы, словно в худощавом мальчишке жило что-то старое, сухое, ворчливое, будто старик, недовольный тем, что у него из сада воруют яблоки. — Уже сейчас… — едва слышно проговорила Изанами, наблюдая за ним со стороны, сидя у ствола дерева, пока Хаширама с усердием объяснял и показывал, — А потом станет совсем другим. Но пока он был ребёнком. Спокойным, не крикливым как Хаширама. Он мог подолгу лежать, молча смотреть в потолок или засыпать без лишнего шума, словно ему не нужно было бороться с самим собой, чтобы просто закрыть глаза. Лишь изредка, если что-то беспокоило, холод, боль, мокрая одежда, он тихо хныкал, больше от неудобства, чем от страха. Он улыбался.. он умел смеяться. Это казалось почти странным, видеть в нём эту простую, светлую способность. Ему нравились насекомые. Особенно пауки. Изанами заметила это однажды, ещё раньше, когда он сидел на энгаве и, казалось, просто смотрел в пустоту. — Что ты делаешь? — спросила она тогда, остановившись рядом. — Что там такого интересного? — Смотти, — отозвался он, чуть вытягивая руку. Она присмотрелась туда куда он указывал. В углу балки, в тени, крупный паук неторопливо плёл паутину. Тонкие нити тянулись одна за другой, почти незаметные, но в свете лучей солнца такие блестящие. В одной из них уже запутался жук, беспомощно дёргающийся, но обречённый. Тобирама смотрел не на жертву, а на паука. Глаза его искрились живым, чистым любопытством, без тени отвращения или страха. И это почему-то заставило Изанами невольно улыбнуться. Она тоже не чувствовала к этим существам отторжения. Они не убивали из злости, лишь потому, что так было устроено. Полезные и важные создания, и, в каком-то смысле, даже красивые. У Тобирамы действительно получалось чуть лучше, чем у них в начале. Движения его оставались неуверенными, силы всё ещё не хватало, но его упрямство не давало ему опустить руки. Он не злился на промахи, не торопился, а просто повторял снова и снова. Вскоре он выдохся. Руки его опустились, дыхание стало неровным. Изанами принесла ему тёплого коровьего молока. — Спасибо… — тихо сказал он, делая маленький глоток, и опустился на траву. Начало лета. Воздух уже прогрелся, но ветер ещё приносил прохладу. Где-то внутри дома мать готовилась к четвёртым родам и мысль об этом невольно задерживалась в сознании. Выдержит ли. Изанами сидела рядом, погружённая в свои мысли, когда почувствовала, как Тобирама, сам того не заметив, прижался к ней и затих. Голова его склонилась ей на плечо и он задремал. Она замерла, не шевелясь. — Никогда бы не подумала… — едва слышно прошептала она, — что буду вот так сидеть… с маленьким Тобирамой. — М? Ты что-то сказала? — отозвался Хаширама, складывая тренировочный инвентарь. — Нет… ничего, — покачала она головой. Осторожно, стараясь не разбудить брата, она подняла его на руки. Он был лёгким, почти невесомым, и от этого почему-то становилось тревожнее. Она внесла его в дом, тихо прошла по коридору и уложила на футон, поправив ткань под головой, затем вышла обратно. — Когда должен вернуться отец? — спросила она, остановившись у порога. — Через четыре дня, вроде, — ответил Хаширама, не поднимая головы. — Но может и дольше. Ты же слышала… у врагов появились союзники. Он не станет ждать. Изанами кивнула. — Да… наш отец не станет. Сходишь за грибами? — произнесла она, уже привычно возвращаясь к делам. — Нужно готовить ужин. Я пока рыбу почищу. Хаширама кивнул, беря сумку и лёгкое оружие на всякий случай, как учили.

***

Им едва исполнилось семь, когда отец решил: они готовы. Готовы к войне. Занятия во дворе не прекратились, но теперь к ним добавилось тяжесть настоящих доспехов. Пластины, подогнанные под их рост, всё равно казались чрезмерными: они тянули вниз, сковывали движения, мешали дышать полной грудью. Но к этому их приучили заранее применяя утяжелители, бесконечные пробежки, удары отрабатываемые до изнеможения с этим грузом. Тело должно было привыкнуть и оно привыкало. — Сегодня вы идёте сражаться по-настоящему, — сказал Буцума. Его голос был спокоен, как всегда. — Никто не будет вас жалеть. Никто не даст времени на отдых. Если вы умрёте, виноваты будете только вы сами и ваша слабость. Слова легли тяжело, но не неожиданно. Изанами сильнее сжала рукоять катаны. Рядом Хаширама сделал то же самое. Оба кивнули и вместе с отцом также с остальными членами клана, двинулись вперёд. Дорога к линии фронта казалась длиннее, чем обычно. Или, может быть, просто шаги стали тяжелее. Внутри Изанами поднималась тревога, будто холодная вода медленно заполняла грудь. Бабушка когда-то говорила о ней, пересказывала истории о великих войнах прошлого, о тех, что разрывали целые страны. Тогда это казалось чем-то чужим, принадлежащим иному времени. Теперь нет. — Война…»— пронеслось в её мыслях. — Сколько о ней говорили… сколько писали… Она шла позади Хаширамы, стараясь не выдать дрожи или напряжения. Впереди показался лагерь. К Буцуме поспешно подбежал один из солдат, склонившись в уважительном поклоне. — Господин, вы прибыли, — быстро произнёс он. — Мы обнаружили скрытые отряды Учиха. Они готовят нападение, но и мы готовы дать ответ. Буцума не изменился в лице. Лишь коротко кивнул, принимая информацию. — Хаширама, Изанами — вы пойдёте отдельно с первым отрядом. Дальше Буцума говорил что-то ещё, но слова тонули, не доходя. Сердце билось слишком громко, заглушая всё остальное. — Изанами. Голос Хаширамы прорезал этот шум. Она вздрогнула, словно возвращаясь в реальность. — Идём. Нам туда. Отряд двинулся вперёд, углубляясь в лес, где густые кроны глушили свет и делали пространство сдавленным со всех сторон. Вдруг послышался короткий крик впереди, обрывающийся на полуслове, затем вспышка движения в тени, и лес будто ожил. Фигуры выскользнули из-за деревьев, окружая их с разных сторон. Учихи — Засада! — крикнул кто-то из их отряда. — Не рассыпаться, держать строй! — донёсся другой голос. Изанами едва успела поднять катану, как на неё обрушился первый удар. Сила толчка прошла по рукам, и она отступила, едва удержав клинок. Противник был выше, шире в плечах, двигался уверенно, будто заранее знал, чем всё закончится. — Хаширама! — вырвалось у неё, когда второй удар заставил её ещё сильнее отступить. — Я здесь! Держись! — ответил он где-то рядом, но расстояние между ними уже росло. Она попыталась контратаковать, но промахнулась, слишком медленно и предсказуемо. Мужчина легко ушёл от удара и тут же ответил, задевая её плечо. Боль вспыхнула резко, и она, не удержавшись, шагнула назад. — Ну и кого нам прислали… — усмехнулся противник, делая круг, не спеша. — Детей? Сбоку мелькнул ещё один. — Сенджу совсем выдохлись, раз уже щенков на бой ведут, — лениво бросил он, наблюдая. — Нет… — выдохнула Изанами, поднимая клинок, хотя руки уже дрожали. — Смотри, как трясётся, — продолжил первый, почти с интересом. — Ты вообще знаешь, зачем здесь? Она отступала, не отвечая, пока спиной не упёрлась в ствол дерева. Она чувствовала, как страх поднимается внутри, сковывая движения. — Не подходи! — резко выкрикнула она, но голос предательски дрогнул. — Слышал? — усмехнулся второй. — Она ещё и приказывает. Удар последовал мгновенно. Она едва успела поднять катану, но силы не хватило удержать, клинок дрогнул, почти выскользнул из рук. Следующий удар она уже не успевала отразить. — Всё, — спокойно произнёс противник. Звон металла разрезал воздух. Чужое лезвие остановилось, встретившись с другим. — Не трогай её! — выкрикнул Хаширама, встав между ними, сжимая катану обеими руками. — О, ещё один, — протянул Учиха, чуть отступив. — Сегодня прямо праздник. — Изанами, держи катану! — резко бросил Хаширама, не оборачиваясь. — Не отпускай! Она замерла на секунду, затем сжала рукоять крепче. — Я… я держу… — Я прикрою тебя, — быстро сказал он. — Только не стой! Противник не стал ждать. Он атаковал снова, уже быстрее. Хаширама принял удар, но сила была слишком велика, его оттолкнуло назад на шаг. — Вперёд! — крикнул он, перехватывая клинок. — Сейчас! Изанами, стиснув зубы, шагнула вперёд и нанесла удар сбоку. Их движения были неровными, сбивались, иногда мешали друг другу, но теперь противник не мог сосредоточиться только на одном. Он отступил на полшага, оценивая. — Держи дистанцию! — крикнул Хаширама. — Пытаюсь! — ответила она, отражая очередной удар и едва не теряя равновесие. — Не смотри вниз! На него смотри! Противник двинулся вперёд, пытаясь снова разделить их, но теперь они не расходились. Хаширама принимал удары, Изанами искала момент. Боль в плече мешала, руки слабели, но она продолжала. И пусть их силы были несоразмерны, пусть каждый их удар был слабее, теперь они не были поодиночке.