Мёртвые воспоминания - OVA3

Кто я?.. И какова моя роль в этом мире? Этот вопрос уже давно не казался мне философским. Он звучал в голове унылым, заезженным эхом, когда сознание медленно, неохотно выплывало из вязкого сна. Сон единственное место, где ещё оставались тёплые, размытые краски. Там было солнце, не обжигающее кожу, странные ровные дороги, тихий гул машин и коробки многоэтажек. И лицо... чьё-то женское лицо, улыбающееся и одновременно злое... Мне казалось, что у меня когда-то было другое имя. На какую букву? Или это мне просто приснилось? Я открыла глаза. Серое, холодное утро безжалостно смыло остатки сна. Вокруг пахло сухой травой, сыростью и старым деревом. Я лежала на жестком футоне в углу большой комнаты поместья Сенджу. Тишина.. Слышно только, как снаружи, на веранде, накрапывает мелкий утренний дождь. В этой тишине было что-то болезненное. Ещё пару месяцев назад из кухни доносился тихий стук посуды, мама всегда вставала раньше всех. Теперь мамы не было. Год назад не стало мамы. Её принесли с границы на носилках, залитых тёмной, почти чёрной кровью. С тех пор мир вокруг окончательно потерял краски, превратившись в бесконечный монохромный кошмар, где на меня, маленькой девочки рухнул весь дом. Я тихо, стараясь не скрипеть суставами, поднялась. Телу всего едва ли десять, но ощущалось оно на все восемьдесят, мышцы ныли после вчерашней тренировки с отцом. Переродиться в клане Сенджу, в главной ветви, казалось мне великим даром, когда я была младенцем. Я ведь читала фанфики в той, прошлой, тринадцатой или четырнадцатилетней жизни. Я думала, что знаю сюжет. Я помнила громкие слова: Коноха Хокаге, Четвёртая мировая война.. Но сейчас, когда я натягивала простое тёмное кимоно и завязывала жесткий пояс, эти слова казались глупым бредом сумасшедшего. Какая четвёртая мировая война, если мы можем не пережить эту осень? Какая деревня, если Учиха сжигают наши поселения дотла? Я вышла на кухню. На плите остывал огромный чугунный котёл. Нужно разжечь огонь и начистить корнеплоды. Нужно приготовить сытную похлёбку, или простой суп, потому что скоро вернуться братья, а за ними отец. Если еда не будет готова к их приходу с утреннего обхода периметра, отец не станет кричать. Он просто посмотрит своим тяжёлым, высасывающим душу взглядом и скажет, что куноичи, не способная держать тыл, бесполезна на поле боя. А бесполезных Сенджу не держит. Пальцы замерзли, когда я опустила их в ледяную воду, чтобы вымыть репу. Кожа на ладонях была шершавой, в мелких мозолях от деревянного тренировочного меча. За перегородкой послышался шорох. Из темноты коридора показался шестилетний Каварама. Он тёр кулаками глаза, шмыгая носом. Маленький, худой, в слишком широком для него домашнем кимоно. В его возрасте в моём прошлом мире дети учились читать и капризничали из-за невкусной каши. Здесь Каварама уже умел правильно метать заточенный кунай. — Сестра... — тихо позвал он, утыкаясь носом в мой бок. Я обняла его одной рукой, продолжая другой разжигать упрямые угли в печи. — Всё хорошо. Иди умойся, скоро отец придёт. Я усадила его за стол, нарезая жёсткие корнеплоды. Мысли лениво потекли назад, к канону. Мадара... Учиха... Что-то должно произойти между Хаширамой и Мадарой. Но КТО такой этот Мадара? Он мне нравился..я любила его или что это было.. Сейчас Учиха для меня, это не нарисованные персонажи из зарубежной книжки с красивыми глазами. Это безжалостные твари, которые зарезали мою мать и в любой день могут прийти за нами.. Весь сюжет, который я так бережно хранила в детстве, превратился в бесполезный, глупый шум. Какая разница, что будет через сто лет, если прямо сейчас у меня мёрзнут пальцы в ледяной воде, а за стенами поместья идёт война на уничтожение? Канон сломался в тот момент, когда я выжила на своём первом фронте в восемь лет. Нет.. когда я сразу родилась. Они вошли один за другим. Беззвучно, если не считать глухого лязга доспехов. Хаширама шёл с неестественно опущенными плечами, до крови прикусив губу. Тобирама был бледный, натянутый, как взведённая пружина; на его щеке серой коркой подсохла полоса чужой крови. И Итама, совсем ещё мальчишка, едва волочил ноги, уставившись в пол, а его кулаки мелко, чахоточно дрожали. ​ Я двигалась быстро, почти слепо. Руки сами хватали деревянные миски, черпак послушно нырял в кипящее, пахнущее солью варево. Сначала отцу. Потом Хашираме, Тобираме, Итаме. Последняя миска Кавараме. Себе я положить не успела: воздух в помещении стал слишком густым, его не получалось вдохнуть. ​Отец сел во главе низкого стола. Буцума Сенджу не тратил время на приветствия, от него веяло сырой землёй и мертвечиной. Он бросил один-единственный взгляд на край столешницы, где я в спешке пролила несколько капель жирного бульона. Он не закричал. Глупо жаловаться на грязь, когда половина поместья пахнет гарью, а мы живём на пепелище. Но этот его налитый свинцом взгляд физически придавил меня к полу, заставляя согнуться в позвоночнике. ​Невнимательная... Рассеянная... Обуза... Клеймо, которое каждый Сенджу читал в глазах главы клана с пелёнок. ​— Завтра патруль на южной границе усиливается, — голос отца разрезал удушливую тишину. Он не ел, он закидывал в себя пищу как топливо. — Хаширама, Тобирама вы со мной на перехват. Итама, остаёшься на охране периметра лагеря. Изанами... ​ При звуке этого имени у меня внутри что-то оборвалось. Оно ударило по барабанным перепонкам, отдавая глухим эхом в затылке. ​Изанами. ​Имя из мифов. Имя богини смерти. Имя, которое в той, прошлой, подёрнутой дымкой жизни означало нечто страшное. Какая-то запретная техника. Шёпот из глубин памяти услужливо подсказал: Иллюзия, зацикливающая разум. Заставляющая проживать один и тот же кошмар по кругу, пока человек не примет судьбу... ​Зацикливающая разум... Проживать кошмар... ​Слова зацепились друг за друга внутри моей головы, запустив необратимую, лавинообразную реакцию. Реальность поплыла, смазываясь по краям. Я застыла с пустым черпаком в руках, а перед глазами, пробивая реальность кланового дома, вспыхнули чужие, ядовито-яркие картинки: сырое тёмное подземелье, силуэт парня с длинными волосами, вырывающего собственный глаз... Изанами... Изанаги... В чём разница? Каковы правила? Мозг плавился от паники. Я должна, чёрт возьми, должна вспомнить, это ведь спасёт чью-то жизнь. ​ — Изанами! — резкий, хлёсткий голос отца разорвал наваждение. ​ Я не успела вынырнуть. Тяжёлая, мозолистая ладонь Буцумы железными тисками врезалась в моё предплечье, с силой дёрнув вниз. Черпак выскочил из онемевших пальцев и с грохотом покатился по полу, разбрызгивая остатки супа по серой, рассохшейся древесине. ​— Ты оглохла? — тихо, вкрадчиво спросил отец. От этой тишины волоски на шее встали дыбом. Его пальцы сжались на моей руке с такой силой, что кости глухо хрустнули. — Я спросил: готовы ли медицинские свитки и мази, которые ты должна была перебрать вчера? Нам выступать на рассвете. ​Я смотрела на него снизу вверх, задыхаясь. Мозг отчаянно пытался зацепиться за реальность, но шестерёнки в голове словно заклинило ржавчиной. Свитки... медицинские... травы... ​— Я... я начала их перебирать, отец... — выдавила я сквозь сжатые зубы, понимая, что вчера половину вечера просто просидела на полу, уставившись в глухую стену и пытаясь вспомнить имя своей прошлой, настоящей матери. Буцума разжал пальцы. Меня качнуло от отлившей от головы крови. ​— Наказание отработаешь на тренировочной площадке после завтрака, — холодно отрезал он, даже не взглянув на то, как под кожей на моей руке мгновенно наливается багрово-синий кровоподтёк. — А сейчас умойся и приведи в порядок лекарскую палатку. Если из-за твоей халатности Хаширама или Тобирама истекут кровью на границе, я лично вскрою тебе вены тем кунаем, который ты так и не научилась держать прямо. ​Тобирама за столом даже не шелохнулся, он продолжал методично, по-солдатски жевать, глядя в одну точку. Хаширама бросил на меня быстрый, полный глухой, беспомощной боли взгляд, но промолчал. Спорить с отцом, значит сделать наказание вдвое хуже. ​Я согнулась, подбирая грязный черпак. Пальцы дрожали так крупно и часто, что дерево глухо стучало об пол. Крыша ехала окончательно, и я не могла это остановить. Мой собственный разум предавал меня, выплёвывая бесполезные, сводящие с ума спойлеры к чужому будущему вместо концентрации на выживании в настоящем. ​Я вылетела во двор, под мелкий, ледяной дождь. Вода обжигала лицо, смывая липкий пот, но внутри, за рёбрами, горел пожар. Нужно идти в лекарскую палатку. Нужно катать бинты. Но в голове настырным, сумасшедшим, нарастающим шёпотом билось только одно: ​Изанами... петля времени... выход только один, это принять свою судьбу. ​Но как, к чёрту, её принять, если эта судьба перемалывает меня в фарш каждый божий день? Лекарская палатка встретила меня удушливым, въедливым запахом сушёной полыни, спирта и застарелой, чужой крови. Нужно было разложить жгуты, перебрать пожелтевшие, хрустящие медицинские свитки и проверить запасы мазей от ожогов. Стихия огня Учих оставляла страшные, обугленные раны, которые заживали неохотно, сочась гноем. Я переставляла глиняные горшки механически, даже слепо. Руки помнили, что делать, но голова... голова жила своей, сумасшедшей жизнью. Стоило мне взять в руки свиток с полустёртой печатью хранения, как перед глазами, пробивая реальность, вспыхнула чужая картинка. Какая-то девочка с забавными пучками на голове, швыряющая тонны оружия прямо из таких же свитков. Она улыбалась. Светлая, мирная, чистая улыбка. А рядом с ней был парень с бледными, почти белыми глазами... ​Как его звали? У него былавметка на лбу... Его убьют. Я точно помню, что плакала из-за него. Почему я плакала из-за незнакомца из чужого мира? ​Я судорожно затрясла правой рукой, словно пытаясь выбить этот бред из мыслей. От резкого движения в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Какое мне дело до парня с белыми глазами, если Хьюга сейчас сидят на своей территории и безжалостно режут каждого, кто ступит за черту? ​Но страшнее было другое. Каждый такой отлёт стоил мне куска памяти. Всё затянуло серым, непроглядным туманом. Невидимый ластик в моей голове бесшумно, дюйм за дюймом, стирал моё прошлое, оставляя вместо него лишь зияющие дыры. ​— На площадку. Живо. ​Голос отца за спиной заставил меня выпустить свиток из рук. Буцума стоял на пороге палатки, перекрывая собой блеклый дневной свет. Скрещенные на груди руки, каменное лицо. ​Наказание. ​Дождь на улице усилился, превращая тренировочное поле в сплошное, хлюпающее глиняное месиво. Отец не взял деревянный меч. Против дочери он встал в стойку тайдзюцу. ​ — Нападай, — скомандовал он. Гром его голоса перекрыл шум ливня. ​Я выхватила кунай, рванулась вперёд, цепляясь обувью за скользкую, расползающуюся грязь. Замах, короткий выпадовый удар и отец легко, почти лениво ушёл в сторону. В ту же секунду его локоть с тупым, глухим хрустом врезался мне точно между лопаток. ​Я полетела лицом вниз, заскользив по жидкой глине. Земля больно ударила в грудь, вышибая остатки кислорода. Воздух с хриплым сипением вырвался из лёгких, а рот мгновенно забило грязью. ​— Скорость ни к чёрту. Баланс как у младенца, — гремел где-то высоко надо мной его голос. — Вставай! Если Учиха собьёт тебя с ног, он не будет ждать, пока ты подышишь. Он наступит тебе на горло и провернёт кунай. Вставай, Изанами! ​Я поднялась на четвереньки, отплёвываясь от грязной воды вперемешку с солоноватой кровью. В глазах двоилось, мир качался, как палуба в шторм. И в эту секунду, пока избитое тело горело от острой боли, воспалённый разум снова предательски скользнул в сторону. ​ Учиха... Мадара и Изуна... Брат Мадары... Его ранит Тобирама. Тобирама убьёт Изуну... ​Этот инсайд из прошлой жизни показался мне такой важной, такой огромной спасительной соломинкой. Я замерла посреди поля на коленях, уставившись в никуда безумным взглядом. Мне нужно сказать Тобираме. Нужно предупредить, или наоборот... ​Хлёсткий, безжалостный удар ноги Буцумы под дых на корню оборвал мысль. Меня скрутило судорогой, я рухнула в жижу, отчаянно и беспомощно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Боль была такой невыносимой, взрывной, что перед глазами поплыли жирные чёрные пятна. ​— Ты опять витаешь в облаках! — отец мёртвой хваткой схватил меня за шиворот, рывком вздёргивая на ноги и встряхивая так, что зубы клацнули друг об друга. — О чём ты думаешь на поле боя?! Там нет места мыслям! Там есть только приказ и реакция! Если ты не начнёшь цепляться за жизнь зубами прямо сейчас, я сам прикопаю тебя за поместьем, чтобы не позорить клан. ​Он брезгливо оттолкнул меня, и я снова беспомощным кулем рухнула в грязь. Отец развернулся и ушёл, бросив напоследок через плечо: ​— Умойся и возвращайся к свиткам. Завтра ты идёшь в тыловом прикрытии. ​ Я осталась лежать в этой холодной жиже. Ледяной дождь монотонно стучал по моей спине, смывая грязь и сукровицу из разбитой губы. Паника, которая душила и разрывала меня всё утро, вдруг разом исчезла. На её место пришла мертвенная, звенящая, пугающе чистая пустота. ​Словно ластик внутри моей головы наконец-то добрался до самого главного.

***

Какое то время спустя

***

Запах сушёной полыни и дешёвого, едкого спирта въелся в кожу так глубоко, что им, казалось, пах сам выдыхаемый мной воздух. Лекарская палатка оставалась единственным местом, где можно было скрыться от тяжёлого взгляда отца, содрать маску и просто побыть живой. Колено, разбитое на утренней тренировке за недопустимую медлительность, изнывало от тупой, пульсирующей боли под грязными, серыми бинтами. Буцума сегодня бил наотмашь, вколачивая моё лицо в раскисшую землю, а в ушах до сих пор стоял его хриплый рык: — Если Учиха замахнётся, ты тоже будешь стоять и думать, Изанами?! Снова.. ​Руки дрожали, но я упорно, до побелевших суставов сжимала в пальцах бамбуковую кисть. Перед глазами всё ещё стоял недавний бой на южной границе: секунда, когда воздух вспыхнул, и Хаширама в последний миг закрыл меня монументальным деревянным щитом от ревущего огненного шара. Смерть была близко. Так близко, что я успела почувствовать запах собственных опалённых волос. ​Животная паника вытолкнула наружу очередной кусок чужой памяти. Забыв про боль в разбитом колене, я судорожно, пачкая пальцы в дешёвой туши, царапала на обрывке бумаги рваные, кривые иероглифы. Кисть скользила, оставляя жирные, уродливые кляксы, похожие на капли крови: ​ Спасти... Изуна... Глаза. Старший брат отдаст глаза? Или младший? Тобирама воспользуется техникой... Нет, Тобирама создаст технику... ​ Я замерла, тяжело, со свистом дыша. На лбу выступил крупный холодный пот, а сердце забилось в рёбра пойманной птицей. Я смотрела на свежие чернила, на имя Изуна, и чувствовала, как внутренности скручивает от первобытного, парализующего ужаса. Израненный мозг кричал, что эта смерть станет точкой невозврата. Для всех нас. Но стоило мне попытаться вглядеться в этот образ, уцепиться за него и перед глазами с глухим стуком падала серая, монолитная стена. Ластик сработал мгновенно. ​Кто такой Изуна? Как выглядит его лицо? Это ведь враг, чудовище с красно-чёрными глазами, которое всего неделю назад чуть не перерезало горло маленькому Итаме! Так почему моё сердце так отчаянно, до разрыва аорты, бьётся за его жизнь? ​ Чернила на обрывке бумаги сохли, а картинка в голове безжалостно выцветала, оставляя на языке лишь тошнотворный привкус меди, пепла и звенящей пустоты.

***

Маленького семилетнего Кавараму привезли на телеге, укрытого рогожей. Из-под края ткани торчала его маленькая, неестественно бледная, испачканная в грязи рука. Та самая рука, которой он ещё пару месяцев назад робко держался за моё кимоно на кухне. Отец на похоронах не проронил ни слезы. Буцума стоял, скрестив руки на груди, и его голос гремел над погребальным костром, чеканя слова о чести клани и о том, что Сенджу не воют от боли, а становятся сильнее. Я смотрела на пламя, и в какой-то момент мир вокруг просто отключился. Звуки стихли. Лица выстроившихся шиноби поплыли, превращаясь в белые манекены. Отец заметил мой пустой, стеклянный взгляд. Сильный удар по щеке повалил меня прямо в дорожную пыль. — Смотри на огонь! — рявкнул он сверху. — Запоминай эту цену! Я осталась лежать на коленях, уткнувшись лбом в сырую землю. Физическая боль отрезвляла, но разум, спасаясь от этого ада, выкинул меня в глухую, страшную диссоциацию. Я словно под гипнозом поползла к деревянному столбу навеса. Пальцы, испачканные в саже от костра, сами начали чертить на древесине корявые знаки. — Изанами?.. — раздался над ухом тихий, хриплый голос Хаширамы. Брат опустился на корточки рядом. Он выглядел ужасно, под глазами залегли чёрные тени, губы искусаны в кровь. Он посмотрел на то, что я выводила сажей на столбе: Кукловод... Сасори... Сердце в коробке... Десять кукол... — Изанами, что... Что это такое? Что ты пишешь? — Хаширама мягко потряс меня за плечо, в его голосе сквозила паника. — Чьё это имя? Это шпион? Это как-то связано со смертью Каварамы? Ответь мне! Я медленно повернула к нему голову. Мой взгляд был абсолютно расфокусирован, зрачки расширены, словно я смотрела сквозь брата, в какую-то бесконечную пустоту. Я была как под глубоким трансом. — Что?.. — мой голос прозвучал как шелест сухой травы. Я моргнула, переводя взгляд на свои пальцы. — Кто... Кто это? Сасори... Почему коробка?.. ​— Изанами, приди в себя! О ком ты говоришь?! — Хаширама сильнее сжал моё плечо, вглядываясь в моё лицо с нарастающим, диким ужасом. ​— Я... я не знаю... — я схватилась свободной рукой за голову, чувствуя, как внутри черепа что-то буквально рвётся со страшным, сухим треском. Словно натянутая до предела струна лопнула и полоснула по мозгам. — Кто они? Почему их десять?.. Почему мне так страшно?.. Кто это, Хаширама? Кто я?.. ​ Хаширама замер, и в его глазах, ещё минуту назад полных скорби по погибшему брату, теперь отразился чистый, первобытный страх. Моё безумие пугало его сильнее, чем труп Каварамы. Сильнее, чем тяжёлая поступь отца за спиной. ​— Ты Изанами, — его голос сорвался на шёпот, он отчаянно затряс меня, пытаясь удержать на плаву, не дать утонуть в этой невидимой бездне. — Ты Изанами Сенджу! Моя сестра! Слышишь меня?! Посмотри на меня! ​Но я не могла. Реальность окончательно потеряла плотность, превратившись в зыбкое, серое марево. Скрежет десяти марионеток в голове, запах старого дерева и яда заглушили для меня рёв погребального костра Каварамы. Ластик в моей голове больше не стирал аккуратно: он вырывал куски памяти с мясом, оставляя кровоточащие раны. ​Я судорожно вздохнула, пытаясь уцепиться хотя бы за лицо Хаширамы, за его тёплые, дрожащие пальцы на моём плече. Но его черты начали стираться, блекнуть, как старый рисунок под дождём. ​Кто этот мальчик с искусанными губами? Почему он плачет? Как его зовут?.. ​— Я..., — вытолкнула я вместе с хрипом, и из моих глаз хлынули слезы — беззвучные, горячие, смывающие сажу со щёк. — Я забыла его имя. Хаширама... я забыла лицо Каварамы. Какое у него было лицо? ​Хаширама отшатнулся, словно я ударила его кунаем под дых. Лицо его побелело, рот судорожно открылся, но из горла не вылетело ни звука. Моё беспамятство, моя диссоциация прямо над неостывшим пеплом младшего брата выглядели как самое страшное кощунство или как необратимое, жуткое проклятие. ​— Отец! — в панике закричал Хаширама, оборачиваясь назад, к костру. — Отец, с ней что-то не так! Она... ​Он не успел договорить. Внутри моей головы что-то окончательно, милосердно защёлкнулось. Чёрная, густая темнота хлынула изо всех углов, затапливая сознание. Звуки его крика мгновенно заглохли, будто я провалилась глубоко под лед. Пальцы, испачканные в саже, безвольно соскользнули с деревянного столба, размазывая начертанное имя "Сасори". Я рухнула вперёд, прямо в дорожную пыль, к ногам своего испуганного брата, наконец-то перестав чувствовать эту невыносимую, разрывающую тело и разум боль.

***

Итаму принесли ночью. Он хрипел, изо рта шла пена, а вся грудь была изрезана кунаями. Отец устроил мне жесточайший разнос прямо в лекарском крыле. Он швырнул меня в медицинскую сумку за то, что у меня закончилась нужная мазь от ожогов. Глиняные горшки с грохотом полетели на пол, осколки врезались мне в ладони, целебные порошки смешались с моей собственной кровью. — Бесполезная девка! Твоя халатность убивает твоих братьев! — гремел отец, уходя в темноту коридора. Я стояла среди осколков, слушая, как его шаги затихают. Боль в разрезанных ладонях была невыносимой, но мозг снова включил защитный режим. Я поднялась, словно марионетка, ни на секунду не задумываясь о сочащейся из рук крови. Нашла обгоревший уголёк и прямо на белой штукатурке стены, оставляя кровавые мазки, начала исступленно царапать: Печати... Пятиконечная печать. Бог смерти. Запечатать в живот. Кому? ​В этот момент я окончательно, бесповоротно забыла, как выглядело здание моей школы в прошлом мире. Огромное... серое... или из красного кирпича? Сколько там было этажей? Пустота. Ровное, холодное белое пятно, на котором ластик памяти не оставил ни единой крошки. Из той, настоящей меня не осталось почти ничего. Были только уродливые угольные знаки на стене шиноби, выведенные моей собственной кровью. ​Хрип Итамы с операционного стола вернул меня в реальность, как удар под дых. Он умирал прямо сейчас. Его грудная клетка ходила ходуном, а изо рта вместе с пеной точками вылетали багровые сгустки. ​ — Итама... — мой голос сорвался на сиплый писк. ​Я рванулась к нему, наступая босыми ногами на острые осколки глиняных горшков, но даже не заметив этой боли. Времени не было. Мази Буцумы уничтожил, порошки смешались с грязью на полу, осталась только чакра. Моя собственная, выжатая до капли чакра. ​Я опустила изрезанные ладони на его изрубленную, сочащуюся кровью грудь. Из ладоней вырвалось ровное, изумрудное свечение медицинского ниндзюцу. Чужие рваные раны мгновенно отозвались жгучей вспышкой в моих собственных порезах. Смешанная кровь, моя и Итамы, потекла по его рёбрам, марая белые простыни. ​— Пожалуйста, пожалуйста, живи... — шептала я, чувствуя, как чакра со свистом уходит из каналов, высушивая меня изнутри. — Не умирай, слышишь? Только не ты. ​ Тугой узел в его лёгких начал медленно распускаться, хрип затих, сменяясь слабым, но ровным дыханием. Медицинская техника стягивала края плоти, но мои руки дрожали так сильно, что свет то и дело блекнул. Я отдавала ему последние силы, балансируя на грани собственного обморока. Когда его пульс наконец выровнялся, а веки дрогнули, сигнализируя, что кризис миновал, я быстро достала чистую ткань, вытирая кровь с его губ и рта, освобождая дыхательные пути, но в конце концов обессиленно рухнула лбом прямо на край его окровавленной кушетки. Мои изрезанные пальцы судорожно вцепились в его простыни. Горячие, горькие слёзы смешанные с сажей от угля хлынули из глаз, пачкая пододеяльник. ​ — Прости меня... Итама, прости меня, маленький, — душили меня рыдания, срываясь на глухой, безумный шёпот. — Прости... Прости, что я опоздала. Прости, что я опять... опять улетела, пока ты истекал кровью... ​Я умоляла его о прощении, зная, что он меня не слышит. Я просила прощения у этого мальчика за то, что пока он дрался на передовой за наши жизни, его старшая сестра стояла у стены и исступленно царапала имена чужих богов и чужих мертвецов. За то, что её собственный, проклятый разум предавал их клан каждую секунду, оставляя вместо сестринской любви лишь выжженную пустоту. ​Над лагерем Сенджу медленно вставал холодный, туманный рассвет, а я всё лежала у ног раненого брата, содрогаясь от беззвучного, гнетущего отчаяния, и молилась лишь об одном: чтобы невидимый ластик в моей голове стёр эти проклятые видения будущего раньше, чем они окончательно превратят меня в монстра.

***

Итаму спасти не удалось. Клан Учиха окружил его патруль спустя полгода, кольцо замкнулось, не оставив мальчишке ни единого шанса. Когда Хаширама и Тобирама принесли его холодное, окоченевшее тело, завернутое в промокший от грязи плащ, я не проронила ни звука. Из моих глаз не упало ни единой слезы. Моя ментальность к пятнадцати годам была выжжена, превращена в мёртвую пустыню, где больше ничего не могло вырасти. Отец подошёл ко мне, по-звериному дыша после бешеной скачки от границы. Он с силой встряхнул меня за плечи и наотмашь ударил спиной о каменную стену поместья. Камень отозвался тупой болью в лопатках, но внутри меня даже не колыхнулся страх. ​ — Да что с тобой такое?! — его голос, всегда казавшийся монументальным, сейчас срывался от скрываемой, беспомощной ярости. — У тебя брата убили, а ты стоишь как каменное изваяние. Ты вообще жива, Изанами?! Тебе плевать на свою кровь?! Тебе плевать на семью?! ​Но я не слышала его криков, они долетали до меня словно сквозь толщу гнилой болотной воды. Моё тело покорно, безвольно содрогалось от его ударов, как тряпичная кукла, а разум в это время совершил свой последний, отчаянный и разрушительный прыжок в прошлое. Перед глазами вспыхнула невероятно яркая, слепящая, жуткая до тошноты картинка: огромная, на всё голое небо, налитая багровой кровью луна. И на этой луне, как в проклятом зеркале, отражался гигантский, пульсирующий глаз с концентрическими кругами и чёрными запятыми томое. ​Когда отец ушёл, бессильно сплюнув под ноги и окончательно признав во мне бракованную вещь, я на негнущихся ногах подошла к своему тайному свитку. Он лежал под половицей: старый, истерзанный кусок пергамента. Большинство страниц там уже были залиты засохшими чернилами или бурыми каплями крови от моих прошлых тренировок. ​ Я взяла кисть, макнула её в густую тушь и дрожащей, чужой рукой дописала на полях, прямо поверх старого текста, последнюю вспышку: ​ Красная луна... Глаз на луне. Вечный сон. Все уснут вечным сном.. ​Чернила впитались в пористую бумагу. Я опустила взгляд ниже, пытаясь перечитать то, что царапала в самом начале, ещё года два или три назад. Там были странные, нелепые слова, написанные ломаным почерком: Экзамен на чунина, Акацуки, Саске. ​Я хмурилась, глядя на эти иероглифы, но они больше не рождали внутри ничего, кроме глухого раздражения. Они казались бредом сумасшедшего. Какими-то дурацкими, детскими шифрами, которые я зачем-то выдумала в те дни, когда моя крыша окончательно поехала от голода, войны и смерти матери. ​Для меня эти записи теперь стали просто глупыми стихами. Несвязными, уродливыми пророчествами, которыми исходила моя ломающаяся психика, прежде чем окончательно исцелиться и затвердеть. Сама судьба, о которой так настырно шлепал ластик в моей голове, наконец-то была принята. ​Я совершенно свернула свиток, перевязала его грубой бечёвкой и спрятала на самое дно деревянного сундука, под ворох серой клановой одежды. Больше он мне не понадобится. Ластик закончил свою работу. ​Я повернулась к столу и взяла в руку тяжело заточенную, идеально сбалансированную катану. Металл приятно холодил ладонь, в которой больше не было ни единого признака дрожи. ​На рассвете выход на границу. Время убивать Учих..

***

Граница встретила нас тишиной. Дождь прекратился, оставив после себя липкий туман, который наползал со стороны леса, как саван. Я шла в тыловом прикрытии, методично сканируя кусты. Моя рука лежала на рукояти клинка. Взрывные печати сработали одновременно, разрывая туман в клочья. ​— Засада! — сорвался чей-то крик впереди, мгновенно потонувший в грохоте стали. ​Враги соткались из серого марева, как тени. На их спинах зловеще поблёскивал веер клана Учиха. Скорость, реакция, удар: моё тело двигалось само, подчиняясь годам жестоких тренировок Буцумы. Металл звенел о металл, под ногами хлюпала чужая кровь. Я была как механизм. До тех пор, пока прямо передо мной не вырос взрослый шиноби с багрово светящимся шаринганом. ​Его катана свистнула, целясь мне в горло. Я с трудом уклонилась, занося кунай в левой руке для ответного удара в незащищённый бок врага. Всё шло правильно. Механизм работал идеально. ​И в этот калечащий, сотый долей секунды миг ластик в моей голове перевернулся. И нажал на грифель со всей силы, прорывая ткань реальности. Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Такое яркое, мощное и чистое, что этот мир вокруг меня просто перестал существовать. Лето. Невыносимо тёплый, мирный ветер шевелит занавеску. На столе стоит чашка с недопитым сладким чаем, от неё лениво поднимается пар. Из открытого окна доносится беззаботный, звонкий смех играющих на детской площадке живых детей, весёлых детей, которые никогда не держали в руках оружия. И голос... мягкий, бесконечно далёкий голос бабушки, зовущий обедать. ​Это было имя не отсюда. Это было знание о мире, где нет войны. О мире, где дети имеют право быть детьми. ​Эта чистая, невозможная нормальность ударила по моему выжженному рассудку с силой цунами. Я застыла посреди поля боя с занесённым кунаем, уставившись в никуда. Мои зрачки расширились, а по телу прошёл ледяной спазм. Я забыла, как дышать. Я забыла, кто я. ​— Изанами, назад! — где-то в бесконечной дали отчаянно закричал Тобирама. ​Но было поздно. Как говорил отец, Учиха не стал ждать. Его катана, не встретив сопротивления, с мерзким, чавкающим звуком вошла мне прямо под рёбра, прошивая тело насквозь. ​Острая, огненная боль взорвалась в груди, но даже она показалась мне ненастоящей по сравнению с той мирной занавеской в окне. Учиха рванул клинок на себя, расширяя рану. Из моего рта хлынула густая, тёплая кровь. Ноги подогнулись, и я рухнула в кусты папоротника. ​Враг скользнул по мне брезгливым взглядом шарингана. Для него я была очередной девчонкой Сенджу, поймавшей смертельный удар. Из раны под рёбрами толчками выбивало багровую жидкость, окрашивая траву. Моё дыхание становилось всё более рваным, со свистом выходя через пробитое лёгкое. ​— Готова, — бросил Учиха напарнику, даже не утруждая себя тем, чтобы перерезать мне горло. — Уходим, Сенджу перегруппировываются! ​Они скрылись в тумане так же быстро, как появились. ​Я осталась лежать на сырой земле. Трава утыкалась мне в щеку, ледяной туман заползал в приоткрытый рот. Кровь под моим телом образовала огромную, быстро остывающую лужу. Силы уходили секунда за секундой, зрение затягивала серая, зернистая пелена. ​ — Вот и всё... — подумала я, и внутри не было страха. Только отчаяние от того, что этот прекрасный, тёплый мир из воспоминания был правдой, а я умираю здесь, в грязи, так и не сумев его вернуть. ​Звуки битвы отдалялись. Сердце сделало тяжёлый, болезненный толчок... и замерло. Мир вокруг окончательно погас. ​ — Изанами! Нет! — этот бешеный, полный неприкрытого ужаса крик Тобирамы был последним, что зацепило моё угасающее сознание до того, как я окончательно провалилась во тьму.

...

Сознание возвращалось неохотно, толчками, через липкую, удушливую боль. ​Я очнулась в лекарской палатке, под монотонный стук дождя по брезентовой крыше. Грудь была стянута тугими, пахнущими спиртом бинтами, а каждый вдох отзывался внутри такой острой, режущей судорогой, словно катана Учихи всё ещё оставалась у меня под рёбрами. Тобирама успел. Он вытащил меня с того света, буквально за уши выдрал из лап смерти, но радости от этого не было. ​Полог палатки резко дернулся. Дневной свет ударил по глазам, и на пороге выросла монументальная фигура отца. ​Буцума не стал подходить ближе. Он остался стоять у самого входа, скрестив руки на груди. Его лицо казалось высеченным из серого, надгробного камня, а взгляд такой пустой, лишенный даже остатков родительского тепла, скользнул по моим бинтам. Это не было злостью. Это было хуже... Это было окончательное разочарование. Я мертва для него как дочь, как шиноби, как Сенджу. ​ — Тобирама потратил на тебя три медицинских свитка и половину своих сил, чтобы залатать это никчёмное тело, — голос отца прозвучал без единой эмоции. От этого казалось, упала температура. — Ты застыла перед врагом. Ты опустила кунай прямо во время схватки. Ты подставилась под клинок, как безмозглая скотина на бойне. ​Я молчала, глядя на пожелтевшую ткань потолка. Накатившие было слёзы мгновенно замерзли внутри. У меня не было оправданий. ​— Ты бракованная, Изанами, — с глубоким презрением отрезал Буцума. — Израненная, дефектная девка с прогнившим разумом. В тебе нет пользы для клана. Отныне ты навсегда переводишься в глубокий тыл. Будешь мыть котлы, стирать доспехи братьев и катать бинты. На передовую ты больше не ступишь ни шагу. Не смей позорить имя Сенджу своим присутствием на поле боя. ​Он развернулся и вышел, даже не дождавшись моего ответа. Полог захлопнулся, снова погружая палатку во мрак. ​Я осталась лежать в тишине. Словно в подтверждение его слов, я попыталась заглянуть внутрь себя. Найти ту причину, из-за которой я замерла под мечом Учихи. Вспомнить то странное, яркое видение, которое выбило меня из реальности секундой ранее. ​Но там было пусто... Абсолютно, стерильно пусто. ​Я нахмурилась, превозмогая боль в ребрах, и попыталась уцепиться хотя бы за обрывки мыслей. В памяти всплывали какие-то нелепые, чужие буквосочетания, которые я когда-то исступленно царапала на стенах и свитках. ​Что это? Чьи то имена? Какое-то вражеское гендзюцу? Или просто бред, которым исходила моя поехавшая от ужаса войны голова? ​ Эти слова больше ничего не значили. Они потеряли вес, объём и цвет, превратившись в бессмысленный, чужеродный шум. Ластик в моей голове наконец-то закончил свою страшную работу. Он до основания стёр будущее, стёр воспоминания о мирном лете и маме, оставив вместо моей личности лишь гладкий, холодный лист белой бумаги. ​Я медленно повернула голову к деревянному сундуку в углу палатки, где на самом дне лежал мой старый, исписанный кляксами свиток. Теперь это были просто каракули сумасшедшего ребенка. Глупые, бесполезные стихи. ​Проклятие отступило, забрав с собой всё, кем я была. Я закрыла глаза, слушая, как за стенами палатки отец хрипло командует шиноби, готовящимися к новому выходу на границу. Мои пальцы больше не дрожали. Внутри меня наконец-то воцарился идеальный, мертвенный покой. Я стала тем, кем они хотели. Обычной, пустой оболочкой, у которой не осталось ничего, кроме этого страшного, пропахшего кровью настоящего...