Глава 6

      Стоял необычно ясный и тёплый осенний день, но внутри у Пейшенс было холодно, словно внутренности сковал лёд.       Она надела своё лучшее выходное платье — длинное чёрное, доставшееся ей от матери, — и большую зелёную шляпу с пером, которую подарила соседка, лишь бы избавиться. Платье было ей слишком велико, шляпа помялась, но Пейшенс всё равно выглядела более-менее презентабельно. Волосы были аккуратно причёсаны и собраны в пучок. Пейшенс нанесла на губы немного помады, которая ярко выделялась на фоне молочно-бледной кожи.       Собор Пресвятой Девы Марии был чудом архитектуры, со статуями, скрупулёзно высеченными на мраморном фасаде. Белый собор возвышался над всеми зданиями в округе, огромные купола и шпили тянулись к небу, будто руки заблудшего грешника. Здание было высотой в три этажа, огромные арки возвышались высоко над Пейшенс, когда она проходила через них.       Внутри всё было так же потрясающе, как и снаружи. Среди массивного интерьера тянулись рядами скамейки из красного полированного дерева. Над скамьями возвышалась огромная кафедра, позади которой висели красные гобелены. Витражи отбрасывали яркие цветные узоры на деревянный пол. В огромном зале раздавалось шарканье сотен ног, сопровождаемое оживлёнными разговорами, пока прихожане занимали свои места. Молодой темноволосый священник приветствовал всех и улыбнулся Пейшенс, когда она вошла.       Пейшенс не была католичкой. Её воспитали в лютеранстве. Она не ходила в церковь с тех пор, как была маленькой девочкой. Атмосфера этой церкви казалась Пейшенс странной и чуждой. Большинство людей здесь были иммигрантами и детьми иммигрантов, которые покинули родину с глубоко укоренившимися убеждениями. Пейшенс слышала обрывки разговоров на разных диалектах, всех этих людей объединяла вера. Старушки прижимали к шеям распятия, таща за руку внуков. Молодые мужчины и женщины, одетые во всё самое лучшее, заняли свои места и не сводили глаз с кафедры.       Натянув шляпу на лоб, Пейшенс искала взглядом мужчину, за которым пришла. Его золотистые кудри выделялись на общем фоне, она почти сразу заметила его. Мужчина занял место впереди, любезно помогая пожилой женщине сесть рядом.       Босс мафии выглядел как ангелок — как и всегда. На нём был чёрный костюм, сдержанный и скромный, и чёрное пальто до пояса, плотно застёгнутое на все пуговицы. Волосы были аккуратно причёсаны. Он, любезно улыбаясь, проводил женщину к скамье, отмахнувшись от её благодарностей. Мужчина производил впечатление милого молодого человека, уважающего старших, хорошо воспитанного и обеспеченного. Заняв место, он сидел не сутулясь и не сводил глаз с кафедры. Его лицо озаряла нежная улыбка — очень знакомая…       Отблеск света лампы на золотистых волосах…       И медленная, нежная улыбка на лице, пока его бёдра двигаются снова и снова…       Пейшенс отвела глаза, во рту пересохло, а к горлу подступила желчь. Она перевела взгляд на священника, когда он встал за кафедрой, одетый в бело-красное облачение. Он раскинул руки, приветствуя паству в соборе.       Все два часа службы Пейшенс не сводила взора со священника, но то и дело украдкой поглядывая на Леонардо Боргезе. В отличие от многих прихожан, он не отводил взгляд от священника ни на секунду. Боргезе, казалось, был действительно увлечён проповедью, его руки были сложены домиком, а губы сжаты в тонкую линию, пока голос священника то поднимался, то опускался. Как мог человек, совершивший столько грехов, вообще иметь совесть прийти в место поклонения? Пейшенс не понимала. Сами догматы его религии осуждали убийство. Как он мог жестоко расправиться с человеком и прийти в воскресенье на службу?       После нескончаемых двух часов — всё это время Пейшенс вполуха слушала и наполовину не сводила глаз с Леонардо Боргезе — прихожане наконец начали вставать и расходиться. Боргезе мило разговаривал с некоторыми, улыбаясь и располагая. Он был воплощением невинности, дружелюбно беседовал и спрашивал собратьев по вере об их жизни. Но Пейшенс не могла не заметить, что он пришёл один. Он пришёл ни с кем и ушёл ни с кем. После окончания службы мужчина ушёл — одинокий силуэт на фоне сводчатой двери собора.       Девушка поспешила за ним, спотыкаясь о ноги пожилых дам и мимоходом извиняясь. Когда она вышла на солнце, пошла так быстро, что врезалась в кого-то.       — Простите… — начала Пейшенс, но извинения замерли на губах.       Знакомый запах кожи и одеколона ударил в ноздри. Мгновение она не могла пошевелиться, оказавшись в объятиях мужчины, которого ненавидела больше всего.       — Какое совпадение, мы ходим в одну и ту же церковь, — прошептал он ей на ухо. — Представить себе не мог, что столкнусь с тобой именно здесь, dolcezza.       Внезапное сильное желание освободиться от его хватки захлестнуло Пейшенс — каждый мускул в теле кричал ей бежать. Но она вспомнила о Майкле — он взволнованно пытался установить «жучок», пока время неумолимо заканчивалось. И Пейшенс проглотила свой ужас.       — Давай найдём укромное местечко, — прошептал Боргезе. — Подальше от любопытных глаз.       Крепко держа Пейшенс за руку, словно заботливый сын, сопровождающий мать, он повёл её по ступенькам за массивную белую статую Пресвятой Девы. Они оказались в закоулке, скрывающем их от глаз уходящей паствы, — это было своего рода пространство в форме треугольника, откуда были видны только небольшой участок лужайки и края одеяния Пресвятой Девы, ниспадающие на землю.       Его начищенные кожаные туфли скрипнули о мраморный пол, когда Боргезе прижал Пейшенс к стене собора. Он заслонил солнечный свет, наклонившись к ней так близко — слишком близко, — что его дыхание защекотало её лицо.       — Похоже, ты не можешь держаться от меня подальше, девочка. Мы успели немного познакомиться с момента нашей первой встречи. Скажи, дорогая… как тебя зовут?       Он ничего мне не сделает, он ничего мне не сделает средь бела дня, он ничего мне не сделает.       — Я… Моя бабушка ходит сюда. Я не знала, что вы… — Пейшенс запиналась, от страха у неё дрожали ноги.       — Лжёшь. Bugiarda, bugiarda. Такая благородная американка, как ты, не стала бы ходить в католическую церковь. Скажи настоящую причину, почему ты здесь.       Голос Боргезе зазвучал твёрже, и Пейшенс увидела, что его тёмно-синие глаза теперь были похожи на холодные витражи, украшающие верхушку собора.       — Я говорю правду, — прошептала девушка дрожащими губами. — Моя бабушка ходит сюда. Я не хотела беспокоить вас когда-либо ещё. Я усвоила урок…       Боргезе смотрел на неё непроницаемым взглядом, обычно улыбающийся рот сжался в тонкую линию. Его взгляд впился в неё, ясный и твёрдый, словно лёд, сковавший верховья реки Бун, скрывающий бесконечное количество тайн — больше, чем те, что таились под поверхностью холодной тёмной реки.       — Bugiarda, bugiarda. Вижу, ты не собираешься меня отпускать. Вижу это по твоим глазам. В них столько ненависти…       Блондин наклонился ближе, не сводя с Пейшенс пристального взора. Она ощутила непреодолимое желание убежать, но заставила себя стоять на месте. Она должна была это сделать. Она должна была отвлечь его. Вся её цель зависела от этого.       Боргезе наклонил голову так, что коснулся губами изгиба её шеи. Всё его тело прижалось к ней, а колено скользнуло между ног. Кончики её пальцев впились в мраморную стену собора.       — Почему? Почему ты меня так ненавидишь? Признаюсь, я хотел бы узнать о тебе больше. Почему после того, как я наставил на тебя пистолет, после того, как надругался, ты продолжаешь преследовать меня? Чего ты хочешь? Кто ты?       Его рука легла Пейшенс на затылок. Лёгкое движение пальцев — и её длинные рыжевато-каштановые волосы рассыпались по дрожащим локтям. Боргезе запустил пальцы в её гладкие локоны и сжал их в кулаке.       Наконец, не выдержав, Пейшенс пнула его коленом в живот, заставив отступить.       — Иди к чёрту, ублюдок, — прошипела она.       Мужчина выпрямился.       — Какой у тебя грязный ротик. Разве твоя мама не учила тебя, что ругаться не подобает леди?       Воспоминание о матери всплыло в её сознании — нежные руки, мягкие упрёки, — и Пейшенс растерялась.       Внезапно Боргезе снова оказался перед ней, прижав к стене. Он впился ей в губы. Пейшенс сопротивлялась, но его тело было твёрдым как скала. Язык облизал уголок её губ, пытаясь проникнуть внутрь, даже когда она плотно сжала рот. Его запах — сладкий, приторный, такой приторно-сладкий — заставлял её задыхаться.       Мужчина схватил Пейшенс за подбородок, заставляя повернуть к нему голову. Язык проник ей в рот, и он прижался губами плотнее. Его запах, его губы, мягкое прикосновение локонов к её лицу — от этого Пейшенс затошнило. Она стала сопротивляться сильнее, но его пальцы впились в талию, крепко прижимая к себе.       Наконец она прикусила его губу, и блондин отдёрнул голову. Красная струйка стекала по уголку рта. Его взгляд на секунду сверкнул жестокостью, затем сменился чем-то недобрым, тёмным и нечитаемым.       Казалось, даже немного… грустным?       Пока Пейшенс наблюдала за ним, Боргезе поднёс большой палец ко рту и стёр кровь.       — А ты дерзкая. Напоминаешь мне кое-кого… кто был мне очень дорог. — Его голос звучал задумчиво и тихо, с толикой грусти.       Мужчина шагнул вперёд, и его большой палец нежно провёл по её щеке, скользнув вниз, оставляя на коже полоску крови. Руки сомкнулись вокруг её талии, но объятия были не крепкими и успокаивающими, а мягкими и нежными. Боргезе привлёк Пейшенс к себе, и она прижалась лицом к его плечу. Ткань костюма касалась щеки. Она моргнула, застыв от удивления.       Его объятие было… тёплым, ласковым. Он обнял её не крепко и не с силой притянул к себе. Он обнял её с любовью. Нежно, будто она была его любимой дочкой.       Руки Боргезе скользнули ей за спину и замерли. Он зарылся лицом в её волосы и глубоко вздохнул с ноткой печали. Затем хватка ослабла. Боргезе отступил, тепло исчезло, словно сон. Он отвернулся.       Пейшенс поняла, что он хочет уйти: «Нет, нет, ещё слишком рано, Майку не хватит времени установить "жучок"…» Она инстинктивно шагнула вперёд, схватив мужчину за край костюма. Боргезе остановился, покачнувшись от потери равновесия, выпрямился и обернулся.       Его профиль — изящно изогнутый нос, удивлённо нахмуренный лоб — чётко вырисовывался в ярком свете солнца. Спустя мгновение замешательство на его лице сменилось чем-то добрым. Но это был не привычный добрый вид, а снисходительный, самодовольный.       — Кажется, ты не можешь оторваться от меня, девочка.       Боргезе повернулся, шагнул к Пейшенс, и она попятилась назад — её сердце бешено колотилось… Он обхватил её щёку ладонью — гладкость его кожи холодила лицо, — скользнул пальцами вниз по шее, ключицам и, наконец, обхватил маленькую грудь. Девушка оттолкнула его и ударила по рукам, но он лишь рассмеялся и подошёл ближе. Руки вновь потянулись к груди, пальцы впились в неё сквозь толстый материал хлопкового платья.       — Признаюсь, мне нравятся женщины с более пышными… формами, чем у тебя. В конце концов, это признак материнства, а разве материнство — не самая прекрасная вещь на свете?       Мужчина сжал руки на грудях, глядя на них со странной, тревожной улыбкой. Пейшенс вскрикнула от боли и дёрнула ногой, но он быстро уклонился…       И ударил её головой о стену собора. Боль взорвала череп. Внезапная мучительная агония, эхом отдавшаяся в голове, спутала мысли. Пейшенс не видела, не слышала, не думала. Всё, что она чувствовала, — это боль. Её ноги задрожали.       Пальцы задрали платье и развели ноги в стороны. Его голова нырнула под пышную юбку. Боргезе протиснулся меж дрожащих бёдер и сорвал с Пейшенс трусики. Она вяло попыталась вырваться, но бельё вокруг лодыжек выступило верёвкой. Пейшенс могла только согнуть колени, когда мужчина подался вперёд, обдавая её лоно своим дыханием.       — Ах… у тебя такой приятный запах, dolcezza. Не насыщенный, но сильный. Уверен, ты возбуждена.       Приглушённый шёпот едва доносился до неё. Жгучая боль в голове притупилась до тяжёлого стука, пульсирующего в черепе, как бешеное сердцебиение.       Блондин обхватил бёдра Пейшенс, чтобы она не сопротивлялась. Кончик носа щекотал её губы, а тёплое дыхание обдавало тело. Раздвинутые губы прижались к раскрытым складкам её лона, словно в глубоком поцелуе. Язык кружил внутри неё, пробуя на вкус края, щелкал и дразнил, стимулируя чувствительный клитор. Боргезе усердно посасывал, скользя языком по припухшим губам. Мурашки удовольствия пробежали по телу Пейшенс, отчего её ноги задрожали. Мужчина втянул маленький клитор в тёплый рот, нежно играясь. Кончик языка дразнил возбуждённый комочек нервов, заставляя выгибать спину.       Солнце светило ослепительно ярко. Пейшенс казалось, что у неё раскалывается голова. Она слышала голоса вдалеке, эхо, и не знала, были ли они реальными или просто иллюзиями её умирающего мозга.       Чувствительный вход Пейшенс сжался, когда Боргезе шире раскрыл её. Каждый раз, когда девушка напрягалась и отталкивала его, язык проникал всё дальше и дальше, вторгаясь в глубины её тела.       Его длинный язык, как паразит, скользил по дрожащей коже. Зубы сомкнулись на клиторе, посылая болезненное удовольствие в нижнюю часть тела. Пейшенс почувствовала улыбку Боргезе между ног, губы оставляли следы на коже, пока он лизал и посасывал её. Это заставило далёкую искру праведной ярости зажечься глубоко внутри Пейшенс, но её чувства притупились. Она будто видела сквозь туман, окутывающий все чувства, кроме осязания…       — М-м-м-м… ты такая мокрая, дорогая… Мой подбородок весь в твоём возбуждении… — пробормотал Боргезе приглушённым её многослойными юбками голосом.       Пейшенс почувствовала, как влага стекает по бёдрам, и чуть не разрыдалась. Ангел водил языком по красным пульсирующим стенкам, усердно массируя раздвинутые губы, клитор и содрогающуюся щель. Тёплое влажное прикосновение кончика языка к самым чувствительным частям…       Это наслаждение испугало её. Талия подрагивала, будто от электричества. Глаза закатились к солнцу, затуманенные и расфокусированные, устремлённые на яркий шар света, который смывал все её грехи. Перед глазами Пейшенс проплыл край одеяния Пресвятой Девы. Фигура непорочности мерещилась перед ней, в то время как мужчина развращал её на глазах у всего мира.       Пейшенс невольно выгнула спину, когда глубокий толчок вызвал дрожь удовольствия внутри…       Голова Пейшенс откинулась назад, глаза на мгновение закрылись. Воспоминание о чувственном удовольствии захлестнуло разум. Пейшенс погрузилась в дымку жара и беспамятства, пальцы сжимались и разжимались, пока Боргезе подводил её к кульминации.       Колени медленно опустились, и девушка сползла по стене, пока ноги не согнулись. Мужчина стоял на четвереньках, скрывая голову под её юбкой. Он прижался губами к клитору, уделяя пристальное внимание пульсирующему комочку тревоги и трепетной неуверенности. Ладони впились в обнажённые бёдра, оставляя синяки в форме пальцев на бледной коже. Теперь, когда её ноги оказались широко раздвинутыми, Боргезе тёплым мягким пальцем раздвинул нижние губы, заставляя расслабить вход, чтобы глубже просунуть язык.       Мягкие золотистые кудри босса мафии касались дрожащих бёдер. Пейшенс почти могла себе представить, как его нежный, вкрадчивый, безжалостный взгляд пронзает её насквозь. Глаза тёмные, как ночь, жестокие и проницательные, как у ястреба. Затем он втянул нежный комочек нервов глубоко в рот, горячий язык коснулся её самого чувствительного места.       Дрожь наслаждения пробежала по телу. Рот открылся в беззвучном крике. Рыжевато-каштановые волосы струились по напряжённым локтям. Тонкая бледная шея девушки содрогалась в конвульсиях. Бледно-зелёные глаза цвета листьев, чьи края начали увядать и коричневеть, закатились к небу.       Сквозь пелену слёз Пейшенс увидела ещё одну тёмную фигуру. Секунду она фокусировалась на ней, и волна охватившего её наслаждения мигом исчезла.       Молодой человек в рясе — помощник священника, она узнала его по церкви, тот самый, что улыбнулся ей, — стоял там, застыв от ужаса из-за открывшейся перед ним картины. Это был молодой человек с тёмными волнистыми волосами и ещё более тёмными глазами, невинный и милый, с честной улыбкой. Его рот исказился от отвращения при виде неё, руки были прижаты к бокам, он застыл, как олень в свете фар.       Тут Пейшенс поняла, что, даже если парень увидел её лицо и узнал, он бы не признал Боргезе, который был скрыт под её юбками.       Словно услышав её мысли, Боргезе сильно и глубоко лизнул её, отчего у девушки свело ноги, а из горла вырвался ещё один пронзительный вздох. Молодой священник попятился и поспешно вышел из-за статуи Пресвятой Девы, в его взгляде была смесь отвращения и испуга. Когда подол рясы исчез из поля зрения, Пейшенс снова могла пошевелиться. Она ударила коленом, задев мягкую щёку Боргезе, и ощутила, как коленная чашечка стукнула по его зубами. Мужчина дёрнулся в сторону. Хватка на бёдрах ослабла.       Воспользовавшись шансом, Пейшенс с трудом поднялась и оттолкнула его, подняв мятые юбки выше колен. Смущение и стыд захлестнули её, она натянула шляпу пониже и попробовала проскочить мимо мужчины, желая забыть это, оставить всё позади. Боргезе поймал её за локоть, когда она бросилась мимо него.       — Не знал, что ты из тех, кто любит и бросает, девочка, — прошептал блондин ей на ухо. — Но по крайней мере, могла бы ты отплатить мне тем же?       Пейшенс вырвала руку из его хватки и бросила испепеляющий взгляд. Он рассмеялся, когда увидел, как она уходит, и вытер рот рукавом. Но его глаза стали другими. В них было что-то ещё. Что-то безрадостное. Что-то тёмное.       — Скоро увидимся, dolcezza.       Его голос, эхом отдававшийся в ушах, казался низким и зловещим, лишённым былой беззаботности и теперь содержащим в себе мрачное невыраженное обещание.       Чувствуя, как слюна и её собственные выделения стекают по внутренней стороне бедра, впитываясь в платье матери, Пейшенс ускоряла шаг, пока собор не остался в нескольких кварталах позади.

***

      Майк ворвался к себе на кухню с сумкой на плече, даже не закрыв входную дверь, и бросился к радио на столе. Он сразу же включил его и начал настраивать, возясь с регуляторами. Пот от раздражения стекал по шее, пока он крутил приёмник, пытаясь подобрать нужную частоту…       Скрежет…       — Не к добру это, Сэл, — низкий голос затрещал в некачественных динамиках.       — Меня это тож не радует. Грёбаный stronzo… — Этот голос принадлежал мужчине помоложе, но он был полон едва сдерживаемой ярости.       Ворчание продолжилось.       — Я бы даже не стал голосовать за такое, но он всё равно это сделал. Я знаю эту семью, они приехали из места, откуда родом мой папа. Милейшая компания. А он прикончил их!       — Ладно, мы ещё поговорим об этом. Поговорим.       Майк услышал скрип двери через динамики и отдалённый стук ботинок по деревянному полу.       — Где, чёрт возьми, тебя носило? — снова зазвучал молодой голос, обвиняющий и ревущий. — Ты обычно заявляешься первым. Что ты делал? Отсасывал у того симпатичного молодого священника в церкви? Меня бы это не удивило, у тебя всегда были губы frocio.       Лёгкий смех был единственным ответом на его восклицания, и, когда чистый звук донёсся из динамиков, уши Майка навострились. Это мог быть только один человек.       — Не знал, что ты считаешь его симпатичным, Сальваторе.       — Vaffanculo! — рявкнул тот.       Раздался более низкий голос:       — Что ты делал, Леонардо? Ты никогда не опаздываешь. — В нём было что-то слегка отеческое, взволнованное.       — О, я задержался… Наткнулся на одну маленькую мышку, и она побежала за мной. — От жутковатой нежности в голосе Майк стиснул зубы. — Ох, такая назойливая. Пришлось прихлопнуть её ботинком. Бедняжка.       От пугающих ласковых ноток Майка пронзила дрожь.