Глава V

      Работа есть работа.       Какой бы забавной или убогой она ни была, её нужно выполнять.       В идеале – молча и качественно.       С момента своего побега из Джермы, Санджи не помнит, чтобы у него был выходной. Детство, если оно и было, закончилось в тот момент, когда он, босой и в провонявших обносках, со слезами на глазах бросился в ноги поварам на круизном судне, умоляя тех дать ему любую работу, и пришла пора тяжёлых трудовых будней, наполненных горами немытой посуды и грязными полами, которые нужно было натирать до блеска старой распушившейся щёткой. Заикнуться про усталость или заныть про мозоли на пальцах и истёртые до крови коленки для безбилетного мальчишки-сироты, за которого некому было поручиться, не было вариантом, а своё бедное жалование, состоящее из жалких грошей, мятого футона в кладовке и еды с гостевого стола, нужно было как-то отрабатывать. Пассажиры ели каждый день, а на завтрак, обед и ужин требовалась чистая посуда, и пропахшие мылом руки с изодранными ногтями – не самая большая плата за возможность уплывать как можно дальше от того места, которое израненная душа всё ещё называла домом. Для людей там он не был ни принцем, ни знатным отродьем, ни просто кем-то. Мужчины в приличных пиджаках и дамы в летних платьях, направлявшиеся к лучшей жизни, видели в нём лишь грязного кухонного мальчика, сметающего крошки с их покрытых выглаженными скатертями столов. Они не кланялись ему в ноги, не лебезили перед ним, как слуги в замке, не говорили жалкого «спасибо», когда он наполнял их бокалы очередной порцией добротного вина, стараясь не пролить ни капли на чужие пышную юбку или элегантные брюки. Они видели в нём служку, готового исполнить любой их каприз в силу своих возможностей и уровня квалификации, и не считали нужным прекращать свои запросы раз в несколько дней просто потому, что у мальчика девяти лет может не быть сил нести ведро с охлаждённым шампанским в их каюту. В конце концов, они щедро заплатили за билеты, и немощность кухонного ребёнка не должна была быть их проблемой. Это проблема касалась только самого Санджи. Санджи, который был вынужден вставать ещё до восхода солнца и ложиться только тогда, когда домывалась последняя кастрюля. Санджи, который не жаловался, до оцепенения боясь потерять выданный ему фартук и футон в кладовке. Санджи, который сам напросился на работу.       Батрача по восемнадцать-двадцать часов в сутки, несмотря на свой юный возраст и не самое здоровое тело, доставшееся ему в подарок от тюремного заключения в сырой и холодной темнице, он привык занимать свой разум всем, чем угодно, если это помогало ему коротать нудные часы. У него не было ни книг, ни игрушек, и хлопоты на кухне, по сути, являлись его единственным развлечением. Быть может, отмывание застывшего жира с чугунной сковородки – не самое весёлое или приятное занятие, но, по крайней мере, минуты шли вперёд, а не стояли на одном месте, как вогнанный в землю могильный камень. И, по сравнению с альтернативой гнить где-нибудь в уличном переулке, это был вполне приемлемый способ провести день.       Безделье всё равно порождало ненужные мысли и заставляло ещё свежие воспоминания, неприятные, как забродившие помои, оживать в растрёпанной светлой голове, а потому работа спасала не только от скуки, но и от призраков, вырывающихся сквозь трещины в разбитом сердце. Человек привыкает – привыкает ко всему. Просто требуется время. Время, которым Санджи, ранее загибавшийся в одиночной камере от жажды и холода, теперь обладал сполна. Научившись отвлекать разум от рутины, Санджи привык и к пяти часам сна, и к работе без продыху, и даже ко вкусу «обычной» еды, что была приготовлена далеко не шефами с королевской кухни. И, покуда он не задумывался о том, что дети пассажиров могли играть и делать всё, что захотят, пока от него ждали два больших ведра чищенной картошки, усталость, засвеченная мыслями о мечте и скользкой свободе, не догоняла его. Дети обладают неисчерпаемым запасом энергии, и грех не пустить их несгораемый энтузиазм в нужное русло. По крайней мере, так говорил один из поваров, когда подсовывал на только-только освободившийся прилавок кипу грязных сотейников, попутно трепля идущие волнами от влаги белокурые волосы Санджи, недовольно косящегося на очередной прикипевший к донышку соус.       Санджи не ненавидел эту работу – не мог ненавидеть даже тогда, когда выполнял её в тысячный раз, зная, что будет продолжать выполнять её и завтра, и послезавтра, и через неделю, и через месяц. Она была скучной, однообразной, грязной и невероятно унизительной для кого-то, в чьих жилах текла благородная голубая кровь, но, вместе с тем, она дарила чувство неизгладимого покоя, психической стабильности, некоторого гаранта, что завтра он проснётся не на сгнившем матрасе в сыром подземелье, в котором крысы больно жуют пальцы на его ногах, а в небольшой кладовке, откуда он сможет выйти самостоятельно в любое время. И пока это было так, его язык просто не поворачивался роптать на такую мелочь, как отсутствие отдыха. Ведь жизнь, наполненная грязной посудой, пригоревшими тарами и вёдрами с мыльной водой, всё равно была в тысячу – десять тысяч, миллион – раз лучше той, что он оставил позади. Санджи являл собой пример богобоязненного ребёнка, а потому он очень боялся раскрыть рот, ляпнуть что-то, не подумав, и сглазить всё то хорошее, что с ним уже произошло. Лучше молчать и драить плиты, чем свободно сквернословить, но коротать в заключении пожизненный срок.       Иногда нужно просто правильно расставить приоритеты и смириться с тем, что подгоревший «Демиглас» будет составлять какую-ту часть подросткового возраста, являясь одним из тех воспоминаний, которое придётся пронести через всю жизнь и лелеять в глубокой старости.       Не то, чтобы старость для Санджи когда-нибудь действительно наступила.       На «Барати» тоже не находилось времени на отдых. Не тогда, когда вновь нужно было мыть посуду и драить полы; не тогда, когда нужно было возвращать старому хрычу неоплатный долг; не тогда, когда нужно было терпеливо учиться и совершенствовать своё скудное кулинарное мастерство, оттачивая умение разделывать рыбу и шинкуя капусту до дурного автоматизма; не тогда, когда ресторану ещё требовалось сделать себе имя и прославиться среди клиентов, и не тогда, когда часов в стуках гораздо меньше, чем было необходимо одному вредному мальчишке с подвешенным под нёбо языком, который слишком рано засунул в рот вонючую дешёвую сигарету и начал до посинения спорить со взрослыми.       Одетый в крохотный поварской костюмчик, Санджи несломавшимся голосом нарёк себя взрослым, и люди вокруг, то ли решив преподать ему урок, то ли просто не желая тратить своё время на вопящего мальчика, не стали его переубеждать, позволив ему делать всё, что он посчитает нужным. В конце концов, раз он взрослый – мужчина – то и долгие стоячие смены ему нипочём, и раз он так рвётся оторвать свою голову от подушки, то Бог ему в помощь, как и болезненный пинок от хозяина. Санджи не собирался признавать себя неправым, проигрывать этот дурацкий бой и садиться в лужу, а потому не позволял кому-то увидеть слабость в своих коленях или закрывающиеся от недосыпа глаза. Он сам застелил эту постель – по крайней мере, с его стороны было бы честно поскорее в неё лечь. Глупо, но честно. И пусть свободного времени не было ни минуты, а отметка на десятибалльной шкале внутренней энергии вечно колебалась где-то между нулём и тройкой, зато невероятные знания и нужные навыки действительно с поразительной скоростью оседали на подкорке головного мозга, что было хорошим вознаграждением за вечно дерьмовое настроение и отсутствие выходных.       Свои умения Санджи наработал тяжким трудом, приобретя их вкупе со множеством глубоко укоренившихся привычек – как хороших, так и плохих, – и, после стольких лет жизни в одном режиме, изменить распорядок дня было практически невозможно. И Санджи никак не улыбается и не смеётся, но его точно радует тот факт, что на «Мерри» тоже есть работа. Он не совсем уверен, в какие пучины Ада его может низвергнуть праздность, учитывая, что он даже не помнит, что значит отдыхать, а потому лишние заботы, наваливающиеся комом на его плечи на этом небольшом корабле, всегда приходятся кстати, не позволяя ему узнать или проверить то, что ему и не нужно.       Не то, чтобы соглашаясь ступить коком на борт пиратского судна, Санджи надеялся провести остаток своих бесконечных дней исключительно около небольшого кухонного очага, но для пары десятков метров рабочей жилой и ходящей по воде площади работы здесь было просто невпроворот. Учитывая, что единственным дельным занятием Зоро было поднятие и крепление якоря, Усоппа – накачка воды педальным носом, Луффи – давить задом носовую фигуру барашка и не мешать, а Нами отдыхала, ибо прекрасной леди положено отдыхать и заниматься своими делами, доверив неугодную рутину прекрасным рыцарям, то большая часть повседневных дел волей-неволей ложилась на плечи Санджи, который покорно принимал ношу за ношу, не видя смысла отнекиваться. В конце концов, если он мог быть полезен, то должен был, ведь по-другому просто не могло быть. Санджи не мог жаловаться на естественный порядок вещей – не мог даже тогда, когда экипаж рос, количество обязанностей возрастало в геометрической прогрессии, а помощи, при всём увеличении количества народа, не прибавлялось от слова «совсем». Это было бы просто неправильно с его стороны: он должен быть благодарен, что его вообще взяли в это чёртово путешествие в один конец; стирка белья, уход за мандариновыми деревьями, бесконечная варка кофе и маринование мяса – меньшее, чем он мог отплатить за великодушие Луффи. Да и не то, чтобы делать что-то для него было в тягость. В конце концов, работа не делится на хорошую или плохую. По крайней мере, в уме Санджи.       Есть только та, что нужно сделать сейчас, немедленно, в этот самый момент, и та, которую нужно сделать сразу после той, что нужно сделать сейчас.       Это – прописная истина, а Санджи – не трудоголик.       Всё просто.       Хоть кто-то на этом корабле должен нормально выполнять свои повседневные обязанности. В противном случае, это место в короткие сроки закишит паразитами и покроется толстой коркой пыли. Санджи не допустит этого. Он знает, каково это – спать в грязи, дрожа от холода, и есть вонючие помои, деля их с плотоядными крысами и полчищем стрекочущих жуков. Он не позволит команде получить столь незабываемый опыт. Не тогда, когда у него есть руки, чтобы готовить еду и драить кастрюли, и ноги, чтобы мотаться из стороны в сторону в плавном танце в обнимку со шваброй. Не тогда, когда их комфорт – комфорт Луффи – для Санджи превыше всего.       Санджи не жалуется, ведь он не лодырь и не лентяй. Ему не в тягость: работа не вызывает у него отторжения. Вода и порошок не испортят кожу на его руках, и он ничего себе не сломает, если поскользнётся на мокрой луже. Ему не грозит солнечный удар во время возни в саду, и он привык чистить овощи огромными тазами. Не то, чтобы у него могла пойти кровь, если бы нож выскользнул у него из пальцев. Рутина просто не способна испортить ему настроение, учитывая, что, в самом худшем случае, он волен просто отрезать себя от эмоций. И не то, чтобы чистые, развевающиеся на прохладном ветру простыни отвлекали от какого-то более весёлого занятия.       Здесь Санджи повар – он согласился стать коком, а не домработницей, но, в глубине души, он заранее знал, что этим всё и кончится. Достаточно было посмотреть на Зоро, являющего собой эталон неприхотливого комнатного растения, на Усоппа, предпочитающего упрощать свою жизнь посредством избегания любой не самой необходимой работы и рыбачить от рассвета и до заката, на дорогую Нами, устающую от общества кучки детей-переростков и требующую заботы и внимания со стороны любого, кто мог ей их предложить, и всё сразу становилось на свои места. Нужно было всего один раз взглянуть в лицо Луффи, чтобы удивлённо приоткрыть рот, раскрыть глаза от ужаса и записаться в няньки до скончания века, не требуя никаких денег взамен, но имея на шее тягостное чувство жизненного долга.       Санджи знал, что будет готовить еду, подготавливать ингредиенты, отвечать за снабжение и покупки; знал, что будет мыть посуду, вести учёт продовольствия и делать записи в бюджетной книге. Санджи предполагал, что будет драить полы, выметать пыль и стирать бельё; предполагал, что на его плечи свалятся и негласная должность официанта, и участь нести чей-то тяжёлый рюкзак. Санджи понятия не имел, что должен будет купать говорящего оленя в тазике с мыльной водой, периодически стричь мшистую голову одного идиота и подшивать женский бюстгальтер. Санджи не был готов к тому, что ему придётся агрессивно совать таблетки от глистов капитану прямо под язык и зажимать ему челюсти с силой железных тисков, неспешно ожидая, когда чёртов ребёнок, наконец, сдастся и проглотит пару маленьких ненавистных пилюль, маскировать вилок цветной капусты под кусок запанированного в сухарях мяса и прятать его среди идентичных отрезов свиной рульки, чтобы Луффи съел в этой жизни хоть какие-то овощи, и по три раза менять этому поганцу бельё, когда, находясь в отключке после тяжёлых боёв, он начинает ходить под себя, как загибающийся от стресса енот.       Санджи не ожидал такого, но и не смел жаловаться, проходя через это. Луффи не всегда может о себе позаботиться, но он заслуживает того, чтобы о нём пеклись, а не просто называли кретином. В отличие от большинства, он абсолютно – до дури – честен в этом вопросе, открыто признавая за собой неспособность выжить в одиночку. И это столь детское откровение не могло не растопить лёд в сердце. Луффи – человек, пусть и очень сильный, и в мире полно вещей, которые могут подкосить его волю и решимость, на время уложив его израненное тело в постель. Долг команды – нивелировать нанесённый капитану ущерб. И, если до скончания дней Санджи будет вынужден кропотливо доставать мелкие осколки из прядей угольных волос, то он смирится с этим с поистине рыцарской покорностью. Смирится, пусть его сердце и будет болеть, обливаясь кровью и добирающейся до самого языка желчью. — Вас не было два часа, какого хрена? — спрашивает Санджи больше у себя, нежели у извивающегося под его ладонями Луффи, подсознательно веря, что дельного ответа он от него всё равно не получит. Но Санджи хочет знать – ему нужно знать, – пусть его это и не касается. У него нет глаз на затылке, но и без них он вполне способен сказать, когда дело серьёзное, а когда – нет. И пусть он давно примирился с тем фактом, что, куда бы они ни отправились, с ними что-нибудь, но обязательно случится, последствия каждой неприятности по-прежнему оставляют внутри неизгладимые впечатления.       Видеть раны на себе куда проще, чем на ком-то из близких. И, сколько бы битв ни минуло, Санджи не может к этому привыкнуть. На братьях никогда не было ни царапины, чем бы их ни били и чем бы ни пытались покалечить, а идеальное фарфоровое личико сестры никогда не несло следов смятения или слёз. Тело матери же укрывало столько слоёв белой марли, что разглядеть под ними что-либо было просто невозможно. Санджи вырос в окружении завёрнутых в военную форму кукол, а не людей, и вид чьей-то крови, кроме его собственной, ему практически не знаком. А потому вид побитого лица Луффи заставляет его желудок сделать неуклюжий кульбит.       У Луффи детское лицо дерзкого четырнадцатилетнего мальчика, усыпанное пятнами неравномерного загара и щедрой горсткой тёмных веснушек, большие карие глаза, круглые, как у только что выловленного из моря тунца, и туповатые, как у блеющего в загоне барашка, широкая улыбка, устланная кожей потрескавшихся губ, и морщинистый розоватый шрам прямо под левым веком, на границе глазницы. Ему семнадцать, но, сидя на обеденном столе, разноименно болтая грязными жилистыми ногами, с одной из которых упал истоптанный шлёпанец, и мотая угольной макушкой, как безмозглый болванчик, выглядит он куда моложе. Разительно моложе. И Санджи чувствует, что расплачется, если продолжит смотреть на этого дурня пристальнее, чем он уже делает. А ведь у него всего один глаз.       У Луффи несколько кровоподтёков, расквашенный нос, напоминающий разбухшую бордовую сливу с рыночного прилавка, лопнувшая посередине губа и пара здоровых шишек на лбу, таких пульсирующих и отёчных, что становится тошно. В его слегка покрасневших глазах плещется веселье, а от лица и грязной одежды несёт настолько дешёвым ромом, что Санджи аж с души воротит. Его капитан – человек, не знающий ни в чём меры и имеющий самую большую награду на всём Востоке, – улыбается, хотя нещадно избит каким-то уродом до полусмерти. И Санджи так сильно видит в нём своё собственное отражение, что хочет кричать и трясти этого недоумка за плечи, умоляя томившийся где-то взаперти здравый смысл выглянуть из окна этих карих глаз хоть на минуту.       Вместо этого он чуть громче втягивает носом воздух и продолжает доставать последние застрявшие осколки из влажных угольных прядок, кладя их на блюдце рядом, чтобы потом выкинуть в чёртов океан.       Луффи не отвечает – лишь глухо повизгивает, когда повар нечаянно тянет его за волосы сильнее, чем нужно, и намыкивает себе под нос нескладную песенку, глупую до невозможности.       Минут через пять, когда Санджи заканчивает вынимать все осколки и переходит на длинный порез, бессовестно оставленный на резиновой щеке, стирая засохшую кровь смоченным в тёплой воде полотенцем, Луффи начинает льнуть ухом к его руке, как голодный кот, выпрашивающий плошку парного молока, словно бы ища доверительное пристанище, а затем, ничуть не поддаваясь ни отсутствующему гневу, ни распирающему его резиновую тушу смеху, с умным видом порет очередную чушь, звуча при этом так сдержанно и убедительно, что не поверить его словам просто нельзя. И Санджи верит, но облегчение это ему не приносит, хотя соприкосновение с виском Луффи вызывает разряд тока, пробегающий от кончика мизинца до самого мозга. — Ничего не случилось, Санджи, — протягивает Луффи, слизывая корочку крови с собственных сухих губ. — Мы победили, — и это заявление вылетает из его рта так легко, будто это не об его голову разбили бутылку закалённого стекла, будто это не из его носа течёт неспешный водопад крови, будто эти слова способны кристально ясно прояснить неудобную ситуацию.       Санджи поджимает губы, согласно кивая. Металлический запах крови заставляет кончик его носа неугомонно дернуться, а пропащее ромовое амбре, смешанное с запахом немытого капитанского тела, вызывает кислый привкус на языке. Он смахивает бордовые частички с мальчишеской щеки, влажной тряпкой обнажая ровный рдеющий порез, и устало вздыхает, не находя в себе сил на какое-либо достойное замечание. Ему не должно быть страшно: на Луффи всё заживает, как на собаке, но вид открытой раны, пусть и такой несерьёзной, принуждает трепетный гул разноситься по дрожащим костям. Санджи злится. Злится не на Луффи за то, что тот дурак, каких поискать, но на того ублюдка, у которого поднялась рука. Санджи не нужны ни свидетели, ни доказательства, чтобы знать, что, в этот раз, Зоро и Луффи не были теми, кто начал драку. Слёз дорогой Нами, ныне дисциплинирующей старпома на палубе и держащей в страхе бедного Чоппера упадком собственного пристыженного духа, для него было вполне достаточно, чтобы вычленить из незримого им происшествия главное. И ситуация беспокоит его ничуть не меньше, чем их штурмана, но ему хватает мозгов сделать вид, что всё в порядке. Ведь дело в гордости, в принципе, в достоинстве, а вовсе не в каком-то глупом исполнении обещания, как кажется их милой даме. Санджи понимает это, ведь он тоже мужик, и ему не чуждо делать глупости. Он понимает, он верит, он соглашается. Соглашается, пусть и не хочет, чем очень сильно, в очередной раз, расстраивает капитана, смотрящего ему в душу этим глупым взглядом исподлобья, отчего его зрачки почти закатываются в череп, скрываясь под навесом болезненно надутых шишек.       Луффи упрям, как ишак, и капризен, как орхидея на подоконнике, вянущая от любого лишнего солнечного луча, и он терпеть не может, когда его не слушают или не верят ему. Он – капитан, и его слово – закон. Всё, что он говорит, какая бы это ни была глупость, должно быть воспринято серьёзно и принято безоговорочно, как если бы ему подчинялось само Мировое Правительство. Недоверие Санджи, прикрытое маской смирения, ему совершенно не нравится, а всё то, что его не устраивает, он тут же устраняет, как сам Господь Бог, не слушая ничьих просьб и жалобных увещеваний. Санджи не должен лгать капитану, но он делает это, сколько его ни проси, и Луффи не хочет ничего больше, как вдолбить эту простую мысль в его голову. — Мы победили, Санджи, — с холодным нажимом повторяет он, прижимая руку повара к своей щеке вымаранной в грязи, крови и роме кистью, и его мягкая кожа проминается под пальцами Санджи, одаривая их несравненным жаром. Он делает это, чтобы Санджи послушал и не вздумал отвести взгляд. Послушал и внял. — Если бы мы приняли вызов, то проиграли бы. Они не стоили того, Санджи, просто поверь.       И Санджи верит, ведь Луффи – капитан, и ему виднее. Верит, но не может отделаться от мысли, что все побои, полученные Луффи около получаса назад, тоже того не стоили.       Санджи знает, что во Вселенной полно вещей, за которые не жалко отдать и жизнь, но, отчего-то, один лишь избитый облик Луффи заставляет его ненавидеть мелочность и беспечность, с которыми его капитан так легко относится к миру. Санджи – слуга; он не вправе указывать королю, что делать, сколь бы отчаянным ни было его праведное желание накричать на этого балбеса. И он не будет открывать рот не по делу. Но Луффи смотрит на него таким яростно пылающим взглядом, покрываясь красными пятнами от раздражения, что Санджи не может не усмирить гнев обиженного милорда, который держит его руку так крепко, что костям в ладони в пору жалобно трещать. — Вы победили, — вторит он, как тропический попугай, и смахивает побелевшим указательным пальцем ресничку, прилипшую к уголку округлого карего глаза. — Я верю, капитан.       Луффи дуется, но минутная злоба, полнящая его зрачки чернотой, исчезает. Он яростно выдыхает горячий воздух носом и надувает по-детски пухлые щёки, сворачивая покусанные губы трубочкой. — Санджи – мой повар, — сдавленно щебечет он, мотая чёрной головой, как задорный телёнок, гуляющий по цветочному лугу. — А Усопп – мой лжец. Почему Санджи делает работу Усоппа? — Почему Санджи делает работу Чоппера? — передразнивает повар, расплываясь в довольной улыбке. Добрый блеск в его глазах вымещает прочее притворство, заменяя его умиротворённым, добродушным весельем. А затем он фыркает, удивляясь нелепости собственной жизни. — Потому, что Нами держит Чоппера в страхе на палубе, а у Санджи самые нежные руки, — прямолинейно заявляет капитан так, словно бы его слова сняты со страниц Священного Писания, и мурашки ползут по спине от его непререкаемой простоты. — А ещё потому, что Санджи будет беспокоиться, если не убедится, что со мной всё в порядке. И потому, что он нальёт мне суп из чайки, как только закончит, а я хочу есть, и не хочу ждать обед.       И он крепче вжимается бархатной щекой в тёплую ладонь Санджи, ведя себя, как трущийся об ноги щенок, и жмурит глаза так сильно, что, кажется, начинает видеть звёзды, супя болезненно распухший нос. И Санджи готов жить ради этого момента почти интимной близости, свершающегося на камбузе в этот прелестный солнечный день, когда они скрыты от посторонних глаз одной-единственной деревянной стеной с запотевшим иллюминатором на хлипкой двери. Санджи бесконечно дорожит этими краткими мигами блаженного и уютного счастья, заставляющими его тихую душу парить в облаках, но он вечно вынужден твёрдо стоять на земле, всеми силами защищая бурлящую за его спиной кастрюлю с супом. Ведь Луффи до отупения хитрый, и дисциплинирован не лучше, чем дикий койот, а потому, пока одна его рука удерживает ладонь Санджи, вторая смело ползёт к подпрыгивающей крышке, пребывая в надежде урвать хороший кусок.       Но надежды несбыточны, а мир – несправедлив, а потому его пальцы буквально через минуту оказываются приклеенными к полу пяткой начищенного ботинка, гвоздящей кожу ничуть не хуже молотка. — Ещё не готово, дурында, — качает головой Санджи, ничуть не ведясь на раскаивающиеся карие глазки. Но тут же смягчается, словно бы его недовольства чужим ребячеством никогда и не было. — Потерпи пять минут, я закончу с тобой и сделаю сэндвичи. — С мясом? — С яйцом, — констатирует повар, великодушно выпуская воровскую руку из-под подошвы ботинка. — Мясо будешь есть в супе, — строго предупреждает он, гипнотически покачивая перед лицом капитана указательным пальцем свободной руки. — Вместе с овощами, — добавляет опосля, за что сразу получает слабый укус в верхнюю фалангу.       Зубы Луффи проскальзывают по его ногтю, а кончик горячего языка протирает мозолистую подушечку, и сам он недовольно мычит, когда Санджи выдёргивает руку прямо у него изо рта, отбирая у него минутное развлечение. — Не паясничай, — говорит Санджи, скрупулёзно возвращаясь к обработке пореза на щеке. Луффи позволяет это, всё ещё расстраиваясь из-за отсутствия пальца во рту, но, вдобавок к беспокойным ногам, начинает махать ещё и руками, что заставляет кока со звоном отодвинуть блюдце с извлечёнными осколками на другой край стола. — Овощи полезны. — Мясо полезнее, — перебивает Луффи, вредно показывая розовый кончик языка сквозь припухшие губы. — Не в том количестве, в котором его ешь ты, — с притворной печалью в голосе сообщает Санджи. — Снова же живот заболит. — Тогда ты погладишь его, и всё пройдёт, — объясняет капитан, как для дурака, хлопая ресницами, и ухмыляется так задорно и довольно, будто ляпнул что-то действительно умное, а не сморозил очередную глупость. — Я не панацея, — качает головой Санджи, старательно не смотря на краснеющую в тазу воду. От вида всё больше оголяющегося количества царапин на бархатной коже у него начинает сосать под ложечкой, и чем больше крупиц засохшей крови смывается тёплой и влажной тряпкой, тем больше светлых волос Санджи готов содрать со своей головы. Ему не страшно, ведь ничего не произошло. Это всего лишь жалкая потасовка в баре, начавшаяся из-за чужого тщеславия. Недолгая драка в кабаке из-за ерунды, о которой можно забыть уже к ужину – не больше. Это – ничто, обычный день из изгойной пиратской жизни, какие уже были, есть сейчас – прямо сегодня, – и какие ещё будут повторяться бесчисленное количество раз. Санджи не страшно, нет… он в грёбаном ужасе, и никакая маска фарфорового лица не способна этого скрыть.       Санджи чувствует, что не справился с тем, что ему доверили, что провалил миссию, которую обязан был выполнить, что потерял всякую солдатскую честь.       Его ноги обессиленно подкашиваются, но руки заняты делом, и сила воли – единственное, что не даёт ему упасть на колени и начать биться головой об пол. Снедающее чувство стыда разъедает ему органы, одаривая тело нестерпимой болью, и каждую мышцу сводит ужасной судорогой. Тошнота занимает заднюю стенку горла, перед глазами танцует разноцветная рябь, а виски больно сдавливает тягость собственного существования. Горький привкус оседает на языке, во рту пересыхает, эхо знакомых голосов слышится на горизонте уплывающего сознания. Сердце скромно пропускает удар и, кажется, совсем замирает, дичась качать бесполезную кровь, и звук бурлящего на плите бульона перекрывает шум волн за бортом. Всплывшая на поверхность супа серая пенка переливается через край.       Он не справился, не смог, не успел.       Не был рядом, не просчитал, не предотвратил.       Не встал между глупым капитаном, охотно подставившимся под удар, и ублюдком, посмевшим поднять на него руку из-за отсутствия мозгов.       Не защитил, не образумил, не принял удар на себя.       Позволил какому-то гаду причинить вред его королю – не выполнил прямую и единственную обязанность солдата.       Не ответил за безопасность своего монсеньора.       Санджи знает, что это произошло не на его часах, понимает, что он не мог быть в двух местах одновременно, осознаёт, что неудачи просто случаются, что нельзя быть готовым ко всему на сто процентов, но всё это кажется ему дешёвыми отговорками, – жалкими и нелепыми заверениями человека, которого в Джерме давно бы казнили за подобную халатность, – когда он невидяще смотрит на синяк, расцветающий у Луффи на гладком подбородке. Он должен был знать, что город, известный вечной швартовкой разномастных пиратских шаек, – не то место, куда можно свободно отпустить мшистого дебошира, магнит для неприятностей и милую девушку, находившуюся на их попечении, и думать, что всё обойдётся. Где-то под слоем травяного ковра Зоро нормальный человек, выбранный Луффи не просто так, но большую часть времени ему нельзя доверить даже бутылку уксуса, не говоря уже о чьей-то безопасности. У Зоро своё понятие «обошлось», и уповать на то, что у него проклюнется мозг там, где он выключается у Луффи, – до невозможности наивная затея, а взваливать на плечи Нами присмотр за двумя имбецилами – далеко не рыцарский поступок, и Санджи понятия не имеет, чем думал, когда провожал их бодро уходящую вдаль троицу спокойным взглядом.       Задача солдата – его единственная работа – защищать короля. Задача слуги – доверять своему королю, не подвергая сомнению ни единое его слово. И Луффи сказал, что всё хорошо, что всё именно так, как и должно быть, что он «победил», а потому у Санджи не должно быть вопросов. Но он обводит взглядом опухший нос, всё ещё кровящий, сколько банок с горошком к нему ни приложи, порез на щеке, блюдце с горсткой стеклянных осколков, блестящих в свете пробивающегося сквозь иллюминатор солнца, и растянутую до ушей улыбку, испорченную затёкшей в щели между зубами кровью, излившейся из лопнувшей губы, и чувствует, как его нутро разрывается, а мысли путаются, метаясь между двумя отправными точками. Санджи не понимает, что происходит, – перестаёт понимать ровно в тот момент, когда Луффи требует, чтобы он согласился с ним, признав, что всё в порядке.       Он отдаёт чёткий приказ, которому Санджи не может не повиноваться.       Приказ, который противоречит исходной установке.       И что-то в голове Санджи вскипает, как молоко, забытое на огне, размазываясь туманной дымкой по внутренней стороне черепа, и простые вещи в один миг превращаются в нечто очень сложное, что он просто не способен осмыслить.       Это путает, причиняет боль и вызывает электризацию в холодеющих кончиках пальцев.       Санджи не понимает, что происходит, но само его тело бунтует против него, словно бы находясь в невидимых оковах. Нить полупрозрачного поводка тянется от его горла куда-то вдаль, и кто-то с той стороны будто дёргает её на себя, заставляя Санджи споткнуться, как задыхающуюся собаку. Видеть избитого Луффи на космическом уровне неправильно, и осознание собственной беспомощности бьёт под дых. Его капитан невероятно силён, но глуп, как пробка от вина, и Санджи знает, что он может о себе позаботиться, что ничего ужасного не произошло, но каждый кровоподтёк на загорелой коже доводит его до исступления, воспламеняя где-то внутри праведное желание отомстить. Но поводок натягивается сильнее, а Луффи крепче сжимает его руку, пластая об неё свою надутую щёку, и сдвинуться с места – уйти от этого грязного мальчишки хоть на секунду – становится невозможно.       В мозгу словно бы застревает шестерёнка, и дикая головная боль накрывает, как безвоздушный купол, вызывая отчётливый звон в ушах.       Мысли путаются, и статика поражает каждый нерв.       Санджи мотает головой, но туман не проясняется, и, на мгновение, ему кажется, что всё живое в мире просто замирает, не поспевая за скоростью вращения винтов в его черепе.       Всё замирает лишь для того, чтобы отмереть в ту же секунду, как Луффи потянется собственнической рукой к его лицу и недавно приплюснутыми поварской пяткой пальцами обхватит его за щёку, заставляя остановиться и пристально посмотреть ему, капитану, в глаза.       Радужки Луффи имеют оттенок жжёной карамели с вкраплениями янтарных прожилок, а круглые зрачки такие непроглядно чёрные, что в них можно увидеть собственное отражение. Бледная склера воспалена от алкоголя и ран, и сетка лопнувших сосудов розовой тесьмой заполонила белок. Обрамляющий заборчик пушистых ресниц подрагивал, а тёмные брови, редкие и мягкие, были нахмурены так сильно, что вызывали вздутие вены на лбу, отчего наливные шишки начинали пульсировать с новой силой. Морщинки аккуратными складочками собрались на переносице, и «гусиные лапки» украсили уголки век. Взгляд Луффи пронзителен и строг, пристален и неотвратим – так смотрит сам Бог, когда гневается. В теле Санджи достаточно храбрости, чтобы смиренно снести небесную кару, но голубой омут его здорового глаза предательски покрывается тончайшей солёной плёнкой, едва ли видимой для кого-то со стороны. — Что было, то прошло, Санджи, — нехарактерно нежным для своего разъярённого вида говорит Луффи. Он растягивает слова по слогам и медленно перебирает губами, словно бы на пальцах объясняя законченному пьянчуге смысл бытия.       И тело Санджи костенеет, а сам он больше не находит в себе сил даже на то, чтобы просто возмутиться подобному отношению. Луффи наклоняет его лицо слишком близко к своему, заслоняя собой всё, что находится вокруг, и ласково дует на его опущенную чёлку ртом. Дыхание у него сладкое, почти приторное, словно бы он недавно хорошенько навернул пирога, и немного кислое из-за металлических ноток и явного присутствия рома. Это непротивный запах, и Санджи не морщится – даже не поджимает плотно стянутые в прямую линию губы. Луффи смотрит на него, молча требует принять его слова, отдаёт немой приказ верить ему, во что бы то ни стало, и Санджи слушается, как заклеймённый раб, ощущая, как хватка поводка на его шее слабнет, а ворот пропотевшей рубашки больше не давит ему под кадык. Он слушается, и Луффи вновь проявляет к нему милосердие, хваля его безропотное повиновение. — Санджи много думает, — сетует капитан, забавно цокая языком, и с такого близкого расстояния повар различает ошмётки вишнёвых шкурок, прилипших к задним зубам Луффи. Значит, недавно он ел вишнёвый пирог. Он не говорит об этом, не треплет на каждом шагу, – ему не понравилось. Ему совершенно точно не понравилось. Кто-то подал его капитану простой, но невкусный десерт, который Луффи, всё равно, заглотил, как должное, не смея отказаться от еды, какой бы она ни была, понятия не имея о таких вещах, как «выверенный стандарт» или «поварская честь». Он съел невкусный десерт и теперь не признаётся в этом. Он избит, унижен, расстроен на ментальном уровне, и съел еду ненадлежащего качества, но его не заботит ничего из этого, и Санджи хочет кричать.       Он не кричит – лишь мысленно выкупает у ближайшего лавочника ведро молодой и спелой вишни.       Санджи – повар на пиратском корабле, личный кок своего капитана; пока он жив, пока он рядом, Луффи не будет ходить голодным, какая бы дыра ни обитала в его желудке, и он уж точно не будет есть низкосортные помои, испорченные чьей-то непрофессиональной рукой. Луффи – капитан, будущий король, а потому он заслуживает есть только лучшее – самое лучшее, – и его чистый и щедрый стол обязан ломиться от изысков. Санджи позаботится об этом. Позаботится и о завтраке, и об обеде, и об ужине, и, конечно же, о десерте. Он разотрёт миндаль в муку, отберёт лучшие ягоды, даже зная, что Луффи съест любые, вымесит настолько воздушное тесто, что на нём не будет стыдно даже спать, как на мягкой перине; он заварит прозрачный сироп, обратит сахар в пудру, сбалансирует кислоту сливочным кремом и испечёт пирог, достойный королевской трапезы, достойный места на тарелке у Луффи. В нём будет много однородной начинки, а верхнюю корочку, промасленную, поджаристую, румяную, будет украшать ореховая посыпка, вымощенная в форме улыбающейся рожицы. Санджи испечёт настолько вкусный пирог, что его капитан и думать забудет о какой-то проходной выпечке из не самой хорошей харчевни. Санджи поставит тесто сегодня, прямо сейчас, немедленно, но сразу после того, как закончит с этим ужасным порезом на загорелой щеке, уберёт пену с бурлящего супа и состряпает тарелку сытных сэндвичей, способных унять протяжный вой в желудке Луффи хотя бы на полчаса.       У них, даже с учётом сезона на этом острове, нет лишних денег на провиант, но Санджи плевать. Он походит в порванном пиджаке ещё немного и растянет оставшиеся две пачки сигарет настолько, насколько сможет, откажется от шампуня в пользу мыла и переживёт отсутствие одеколона и новых эротических журналов, но к вечеру у Луффи будет хороший пирог. Либо так, либо Санджи откусит себе язык и утопит своё бренное тело в ведре для мытья полов. Этот день, всё равно, не мог стать хуже – не хватало ещё ко всем прочим лишениям добавить исчезновение всякого поварского достоинства. К ужину будет пирог даже, если мир встретит свой конец. — Санджи опять много думает, — шепчет Луффи, и его попытка быть тише похожа больше на клубок шипящих в унисон змей, чем на реальное понижение октавы, но Санджи даже не вздрагивает. Как и не отворачивает голову, когда Луффи случайно плюётся в него. Несколько крохотных капель брызнувшей из-под языка слюны – ничто в сравнении с ощущением прилившего к ушам жара в тот момент, когда капитан безалаберно ткнул указательным пальцем прямо Санджи между бровями, пытаясь то ли продавить лобную кость, то ли прочитать мысли, роящиеся в голове повара подобно косяку беспокойных головастиков, оккупировавших берег болотного пруда. — У меня один глаз, — предупреждает Санджи сидящего перед ним надоедливого ребёнка, но, даже в целях безопасности, не закрывает веко, словно бы наглядно демонстрируя уровень слепого доверия к человеку, который в обычный день не может помочиться так, чтобы не заляпать всё вокруг.       Луффи весело фыркает, позволяя нескольким каплям крови упасть из расквашенного носа прямо на излюбленные синие шорты, подпоясанные старой бельевой верёвкой, и нетерпеливо прикусывает кончик красного языка, мелькнувшего в уголке его потрескавшегося рта. А затем ведёт мозолистым пальцем прямо по линии золотистой брови, повторяя анатомический изгиб глазницы и щекоча фарфоровую кожу неровным обкусанным ногтем. Ощущение вызывает слабую чесотку и пускает разряд тока, заставляющий волосы на ногах и затылке встать дыбом, и Санджи не может скрыть нервного подёргивания носков ботинок. Нервные импульсы поигрывают в его теле, и он не контролирует ни громкий вздох, отчаянно требующий большего, ни лёгкий, почти незаметный, подъём правого уголка губ.       Луффи обводит контур глаза и уходит на завитой хвостик, трудолюбиво идя от начала и до конца, плавно закручивая спираль, и бровь Санджи задорно дёргается, когда чужой палец, наконец, повторяет тот же узор. Подушечки загорелой кисти шершавы, как поверхность покрытой ржавчиной балки, и обкусанный ноготок легонько царапает бледную плоть, словно бы расписываясь на ней, как на важном документе. И это говорит о столь многом, что у Санджи скручивает живот, ведь Луффи даже не умеет писать, но своими руками – теми самыми, которыми раздаёт кулаки направо и налево, – он ласково напоминает мусору, которым Санджи является, что тот принадлежит ему. Только ему и никому больше; с мгновения первой встречи и до тех пор, пока их саваны из старой парусины, обвязанные цепью, не пойдут ко дну.       И этот жест неверен в своей сути, ведь Санджи не заслужил похвалы, одобрения и вежливого напоминания о своём месте. Сегодня он не досмотрел за столькими вещами, что в Джерме его давно бы уже ждал карцер – и то, если сильно повезёт, если настроение и великодушие короля позволили бы ему быть снисходительным к такой ошибке природы, как Санджи. Монсеньор использует свои руки только для того, чтобы подписать важный указ или наказать провинившегося уродца, забывшего о своём месте и происхождении. Он не должен тянуть ладони к лицу низшей падали, с мирной любовью оглаживая её бескровные щёки, не должен неприкосновенными пальцами выводить узоры поверх завитых бровей, не должен касаться кого-то, кто не заслуживает его доверия. Луффи – король; ему не пристало делать такое, он не должен так легко дарить свою милость, смотреть с таким внимательным успокаивающим трепетом и дуть на лицо слуги столь усердно, чтобы явить прямое намерение прогнать таким образом несуществующие детские кошмары из чужого сознания.       Луффи не должен делать так, но делает. Сидит прямо здесь, на столе, за которым они все едят, и играет с лицом Санджи так, будто бы у него больше нет других дел, будто бы это – всё, чем он когда-либо хотел бы заниматься. И, только от осознания этого, Санджи уже готов потерять рассудок. Луффи не должен думать о таком, как он, не должен заботиться о нём, не должен тратить на него ни минуты своего драгоценного времени. Не тогда, когда Санджи не заслуживает заверений и тёплых слов; не тогда, когда король может найти миллион более важных дел, чем ошивание в обществе бестолкового слуги, который даже ещё не поставил тесто для вишнёвого пирога; не тогда, когда его присутствие – это всё, что Санджи когда-либо будет нужно.       Санджи будет удовлетворён, если Луффи будет просто существовать. Его устроит лишь знание, что он живёт в одном мире с таким человеком. Для него будет достаточно, если на этом загорелом веснушчатом лице будет вечно сиять ослепительная улыбка. Будет достаточно даже, если эта улыбка никогда не будет обращена к нему. Санджи не посмеет просить больше, чем уже получил. Крохотное местечко, освещённое тёплыми лучами славы земного Бога, расположенное аккурат по левую руку от Луффи, будет лелеемо и любимо им, как величайшее сокровище, покуда само солнце не решит погаснуть. Санджи не собирается терять его. Он не собирается наглеть и требовать от господина что-то ещё. Ему хватит, он перебьётся мизером и не скажет ни слова, дабы не отправиться в Ад за жадность.       Но Луффи здесь – прямо здесь, – и он одаривает его своим вниманием, невзирая на тот факт, что Санджи не просил его об этом, не умолял, не приклонял перед ним колено. Он улыбается, хихикает, как сумасшедший гном, разражаясь низким скрипучим смехом, однотипно повторяющим серию свистящих выдохов, и его масленые глазки сияют светом неземных огней. Он улыбается, болезненно ведя разбитым носом, и прикасается к лицу своего товара так, будто бы действительно хочет этого, будто бы понимает, что Санджи не против этого, что Санджи нужно это, как рыбе – вода. Он улыбается, проводит пальцем по завитку брови, гипнотически наблюдая за круговым узором, и заставляет Санджи верить, что его милость – правда, ведь Луффи не делает ничего, что не хочет. Никогда и ни за что, ибо таковы его убеждения, вера и жизненный путь, крутой дорогой мчащийся прямиком в небеса.       Луффи прикасается к нему, опаляет щёку горячим сладким дыханием, и никуда не уходит, не меняет секундную милость на разочарованный гнев, не вскидывает гордо голову и не бросает на Санджи нечитаемый взгляд. Луффи прикасается к нему – прикасается не потому, что так нужно, что ему сказали, что от него потребовали, но потому, что он желает этого по доброй воле, и, глядя на это разбитое мальчишеское лицо, грязное от пота и липкое от ещё не совсем вычищенных засохшей крови и дешёвого рома, Санджи позволяет себе на минутку потерять землю под ногами и раствориться в потворствующих озёрах карих глаз. На мгновение он позволяет прикованной душе вознестись к Небу – туда, за горизонт, на стык водной кромки и облачного края, – а себе – поверить в то, что слова господина, монсеньора, короля, его капитана могут быть правдой. И, если его сердце вновь начинает стучать в твёрдой груди, то он знает, что это не совпадение. Знает, и позволяет себе упиваться этим осознанием до невообразимого похмелья. Луффи прикасается к нему, и Санджи счастлив упасть в эти протянутые руки. Счастлив до дрожи в коленях, до сухости во рту, до полного и бесповоротного безумия.       Он счастлив, и, быть может, именно этот факт выслуживает ему прощение в глазах его капитана. — Санджи очень красивый, — говорит Луффи, в последний раз проводя пальцем по светлому завитку, и Санджи не может сдержать водянистый смешок, ведь Луффи, при всей его склонности к случайной иронии, вовсе не шутит. Он честно назвал человека с изуродованной половиной лица, странной вьющейся бровью и взглядом сдохшей и тут же воскресшей собаки красивым, и не собирался менять своё мнение за всё мясо в мире. — Прямо, как принц.       Санджи уверен в этом, и он польщён, но это не мешает ему устало качать головой. — Не неси чушь, — со смешком шепчет он, и с новыми силами принимается тереть грязное личико влажной тряпкой.       Порез на резиновой щеке неглубокий, и в швах нет надобности. Санджи переворачивает бутылочку со спиртом вверх дном, зажимая узкое горлышко припаянной пальцами ватой, ждёт, когда кусочек хорошо пропитается, и принимается аккуратно протирать порез. Луффи жмурится от сильного запаха, будто бы сам не выкупан в самом дешёвом роме, и шипит, как разозлённый котёнок, когда рана начинает гореть. Санджи – не деспот и не тиран, ничьи мучения не доставляют ему удовольствие, а потому он тут же дует на обработанную им ранку, чтобы облегчить неприятное ощущение. Однажды так сделала сестра, обрабатывая на руке Санджи огромный ножевой порез. Это не облегчило адовую боль полностью, но отвлекло от неё на несколько жалких мгновений. — Лучше? — спрашивает он, когда Луффи перестаёт извиваться, как наэлектризованный уж, и даёт протереть остальные царапины. — Санджи всё делает лучше, — отвечает капитан, и, если бы это был кто-то другой, Санджи бы тут же назвал этого человека подлизой, но это Луффи, и его слова прозрачны, как роса на траве поутру.       Луффи не умеет врать – просто иногда он ляпает, не подумав, и говорит о вещах, в которых мало что понимает, одновременно стыдясь скудности своих познаний и не имея к своему интеллекту никаких претензий. Его язык опережает мозг примерно на две-три мили, и злиться на него за то, что он несознательно несёт околесицу просто нельзя. Он бормочет глупости, как ребёнок, для которого всё в этом мире представляет неподдельный интерес, и болтает лишь потому, что искренне хочет поделиться своими умозаключениями с собеседником. Он – мальчишка с едва ли сломанным голосом, обращающий невозможную ложь в самую настоящую правду, и Санджи просто не может понять, как у кого-то по-настоящему поднялась на него рука.       Луффи не может усидеть на месте, вечно лезет под ноги, хватает всё, до чего может дотянуться своими резиновыми пальцами, и тащит в рот всё, что не приколочено; он не понимает многих шуток, часто начинает истории с середины, много отвлекается и совершенно бесполезен в любой работе, к которой его получается припахать. Он неуклюж, громок, вреден, как затаившаяся в болоте лягушка, и по-доброму несговорчив, но он не раздражает. Упустив из виду многомиллионную награду за его голову, его становится просто не за что бить. Максимум, который он заслуживает, – это оплеуха и оттянутое по колено ухо за, в очередной раз, съеденную еду. Он не заслуживает избиения просто потому, что дал какому-то уроду из принципа возможность вычистить своей головой оконное стекло.       Луффи может сколько угодно говорить, что всё в порядке.       Луффи может сколько угодно делать вид, что всё в порядке.       Санджи даже поверит ему – заставит себя поверить, – но это вовсе не означает, что он позволит нечто подобному произойти вновь.       Не на его часах – не тогда, когда он будет рядом и больше не выпустит этого резинового шалопая из поля зрения, оставаясь на его стороне, как самый преданный цепной пёс.       Луффи – король, и он заслуживает того, чтобы его верная свита всегда была подле него, сопровождая его душу на край земли. В конце концов, такова доля прислуги – всегда следовать за своим господином, покуда смерть не разлучит их. Кончина – не повод не выполнять данные обещания, и Санджи знает, что смерть никогда не помешает ему делать свою работу. Он – единственный человек в мире, для которого отсутствие сердцебиение и окоченение конечностей не будет являться оправданием, и он не знает, что с собой сделает, если не даст Луффи всё то, о чём тот его попросит. Он создан для того, чтобы служить, чтобы исполнять приказы, и нет лучшего места для исполнения своего предназначения, чем пространство за спиной такого человека, как Луффи.       Иногда Санджи кажется, что он просто существует, а не живёт; парит, словно неприкаянный дух или призрак из одного из рассказов Усоппа, а не твёрдо стоит на земле. Его чувства притуплены, как кончик у стёртого о бумагу карандаша, и он ничем не рискует, когда пробует перепрыгнуть слишком широкий обрыв. Непредсказуемый шарм самого бытия теряется, скрываясь за невозможностью получить отдачу, и большинство сложных ситуационных исходов в глазах того, кому наплевать, становятся равнозначными. У Санджи нет выбора – никогда не было, – но с того самого дня, как он впервые очнулся после того, как замертво упал на скалистом утёсе, пришло осознание, что у него больше нет и не будет даже иллюзии выбора.       Люди спешат лишь потому, что знают, что их время в этом мире сильно ограничено. Век же Санджи обещает быть настолько долгим, что в конце, если таковой вообще настанет, он будет валяться у кого-нибудь в ногах и умолять того прекратить его страдания. Смертность делает людей особенными, придаёт их связям, желаниям и мечтам реальный вес; позволяет самой их жизни воссиять на контрасте с ней, увеличивая ценность каждого прожитого дня. С этой точки зрения, жизнь Санджи не имеет смысла. И этот смелый вывод даже не способен причинить ему должную боль. Не после того, как годами ему доказывали, что само его рождение – одно большое недоразумение. Если сам его приход на эту злачную, грешную землю – ошибка, то продолжающееся нахождение здесь – и подавно.       Раны на нём затягиваются, словно по волшебству, кости срастаются за считанные часы, и его телу наплевать, бьётся ли в его груди сердце или же нет. Его не берут болезни, ему плевать на количество потерянной крови, а осколки пуль, кажется, растворяются в нём так же быстро, как сахар в горячей воде. Ему некуда спешить, некуда бежать, и он волен идти туда, куда хочет, ведь перед его лицом больше нет стальной решётки тюремной камеры, но, даже так, он всё равно словно бы остаётся в клетке, не имея причин трогаться с места. У него есть мечта, цель, манящая его душу, но, в отличие от их небольшого экипажа, его не волнует, что он может не успеть исполнить её. «Олл Блю» недосягаемо в уме обычного человека, но оно где-то там, за гранью привычного Мироздания, и Санджи отыщет его, сколько бы лет на это ни ушло, ведь в его распоряжении куда больше времени, чем полвека периода активности обычного человеческого организма. Ему не нужно беспокоиться о том, что с ним что-то случится, или переживать, что нить его судьбы внезапно порвётся. В отличие от соратников, у него всегда будет завтра. И, быть может, именно этот факт убивает в его пути всю возможную романтику. Ему нечего превозмогать, нечему бросать вызов, а оттого вся его жизнь – чёртова рутина, в которой находится место разве что для долгих никотиновых затяжек и скрипа чистых тарелок.       Санджи не живёт – не в прямом смысле, – но это не расстраивает его так, как должно. Возможно, именно так выглядит смирение и принятие мысли, что он никогда не будет нормальным, выделяясь в любом месте, к которому случайно прибьётся, как комок водорослей у кораллового рифа. Он не живёт – его сердце даже не бьётся ночью, он буквально мёртв, просто стоит на ногах, как какой-то воскресший монстр. Он не живёт – не может жить, ведь мир его отвергает, не понимая, что он такое. Он не живёт, и Богу стыдно на него просто смотреть. Он не живёт – он знает об этом, ему не нужно напоминание, но рядом с Луффи – и только с ним – ему кажется, будто он может об этом забыть, может сделать вид, что всё хорошо, что он такой же, как и все на этом маленьком, полностью усеянном заплатками корабле.       Санджи некуда спешить, но Луффи тянет его за руку, сбивчиво бормочет что-то о приключениях и торопит его столь нагло, что повар просто не находит в себе сил возражать, пускаясь в очередные дебри с почти довольной улыбкой на лице. У Санджи есть завтра, но Луффи, расхохотавшись, как больная гиена, признаёт только один день – сегодня, и только одно время – прямо сейчас, и рядом с ним невозможно думать о будущем дальше, чем на пятнадцать секунд вперёд. Луффи не верит в «завтра», и, стоя за его спиной, Санджи ловит себя на мысли, что тоже перестаёт о нём думать, как если бы его неспособность умереть больше не имела никакого значения. Рядом с его капитаном всё меркнет, а сложное становится простым, и неуловимый блеск краткого мгновения, называемого жизнью, заставляет Санджи полностью ослепнуть.       Ему некуда спешить, но Луффи толкает его, тормошит рано утром и заставляет вынырнуть из гамака навстречу новому дню. И это занимает время, но осознание бьёт по лицу с той же силой, с которой Санджи однажды выбили два зуба: дело не в том, что у него впереди много лет и череда нескончаемых восходов и закатов, но в том, что у Луффи их ограниченное количество. Луффи – капитан, король, господин, друг и верный соратник, позволяющий идти за собой далеко за линию горизонта. Луффи – человек… и он смертен, а потому не тратит своё время впустую. Через кровь и боль он идёт к своей цели, зная, что в любой миг его жизнь может оборваться из-за какой-то глупости, вроде нашпигованного взрывчаткой яблока или банального утопления, и боль пронзает тихое сердце Санджи, когда до него доходит, что Луффи торопится не только ради себя и своей мечты, но и потому, что отчаянно желает увидеть исполнение грёз своей команды – исполнение мечты самого Санджи, о которой тот говорил ему с сокровенным трепетом, обнажая для господина глупость собственной души.       Луффи поверил в него, в его дурацкий сон, и его капитан хочет увидеть, как мечта становится явью – хочет быть первым свидетелем слёз искреннего счастья на лице его повара, и Санджи знает, что не подведёт его. Он не посмеет его подвести. Он пойдёт за ним куда угодно, хоть в сам Ад, сопроводит на край земли и снесёт во славу его имени любые беды, трудности и невзгоды, но не позволит чужой вере пропасть зря, как не позволяет ни единому съедобному кусочку пищи навсегда отправиться в мусор. Санджи справится – он уложится в отмеренный ему, Луффи, срок, или найдёт способ убить себя от стыда.       Но Луффи не собирается жить долго, если продолжит попадать в подобные истории.       Что ж, тем больше причин не валять дурака и не тянуть резину.       В конце концов, жизнь на «Мерри» всё равно не могла быть спокойной даже в самый безветренный солнечный день.       Заботливо наклеив кусочек марлевого пластыря на рассечённую загорелую щёку, Санджи выпрямился, вытирая руки о мокрую тряпку, и довольно, но снисходительно улыбнулся, уже помышляя начать шарить по карманам в поисках сигаретной пачки. — Готово, — известил он извивающуюся груду конечностей и отвернулся к плите, вовремя вспомнив о выкипающем супе. Уменьшив пламя, он потянулся к висевшей на крючке шумовке, но, хрустнув задеревеневшими костяшками пальцев, так и не успел взять инструмент в руки: Луффи, радостно скрестивший ноги по-турецки и потерявший уже второй по счёту сланец, улетевший куда-то в раковину, требовательно схватил его за запястье, как делают дети, когда хотят, чтобы на них обратили внимание. — Что ещё? — спрашивает Санджи, прекрасно понимая, что игнорировать капитана просто так не получится, ведь тот пожалеет и двух секунд своего времени, если дело касается очередной бестолковой хотелки, мешая всем вокруг реально заниматься делом. — Поцелуй, — серьёзно говорит он, медленно кивая для подтверждения. Он стягивает губы в плотную линию, но слизывает языком каплю пота, бегущую у него по щеке от жара на камбузе, и склоняет голову в немом ожидании. — Поцелуй? — повторяет Санджи, не понимая, что происходит, но бессознательно вспоминая, что выложил пачку сигарет на полку, когда разделывал чайку. Мятый коробок спичек притаился в одном из задних карманов тесных брюк. — Да! — кричит Луффи так, будто это его повар тут идиот, который начинает разговор с середины, и взволнованно бегает глазами по лицу Санджи. Однако, не найдя там то, что ему, видимо, было нужно, проясняет ситуацию, говоря так, будто он – капризный ребёнок, требующий продолжения сказки на ночь. — Ты должен поцеловать меня, чтобы всё зажило до усадьбы.       Санджи физически ощущает, как какой-то плаксивый нерв в его голове начинает ныть, но даже не делает попытки закатить глаза, просто смиряясь со своей участью, как заключённый, слишком долго находившийся на гауптвахте. Луффи – это Луффи. — До «свадьбы»? — поправляет он, готовясь ничуть не удивиться, если это окажется не так. У его капитана в голове только одна действующая мозговая клетка, и лучше не напрягать её больше, чем нужно. В противном случае, она свернётся трубочкой.       Луффи согласно кивает, ведь он так и сказал.       Санджи устало вздыхает, доверяя пенке на поверхности супа самостоятельно прилипнуть к стенкам большой кастрюли. Бульон выйдет мутным и немного горьковатым на вкус, но, в целом, сильно заметно это не будет, если он добавит больше картофеля и трав. Где-то в шкафах даже лежал белый перец. В худшем случае, всегда можно развести суп водой. Это не совсем этично, но не то, чтобы у кого-то на этом корабле было выверенное чувство кулинарного вкуса. К тому же, с пенкой будет даже наваристее, а сытный обед лучше, чем никакой. Конечно, дорогая Нами и милая Робин могут отказаться, но остальная часть команды всё равно умнёт всё за милую душу. Либо так, либо у кого-то будут отпечатки подошвы на лицах. — Ты же знаешь, что Чоппер не одобряет сомнительную медицинскую практику? — уточняет Санджи, повернувшись и сложив руки на груди. — Чоппер – олень, — просто говорит Луффи, пожимая плечами, и Санджи не может сдержать рвущийся из горла смех. — Допустим.       Звук кипящего бульона скрашивает ненадолго повисшую тишину, и Санджи использует несколько секунд свободного времени, чтобы дотянуться до лежащей на полке пачки сигарет. Он ловко извлекает одну табачную палочку влажными пальцами, но суёт её не в ожидающий рот, уже симулирующий вкус пепла на языке, а плотно закладывает за ухо, даже не думая поджигать. Луффи внимательно следит за ним, поигрывая большими пальцами, и качает головой из стороны в сторону, как часовой маятник, готовившийся пробить полночь; поджимает губы и пытливо щурится, не понимая, почему мир вокруг не поспевает за ходом его запутанных мыслей, а Санджи не спешит выполнить то, о чём его попросили. — Когда я был маленьким, Макино часто обрабатывала мои ранки, — улыбаясь, вспоминает капитан, и лицо его освещается потусторонним светом ностальгии по минувшим дням. — Однажды, бегая по джунглям, я сильно разбил коленки. Она обработала их какой-то цветочной мазью, перевязала и поцеловала каждую из них, сказав, что так они точно заживут быстрее. И они реально зажили, представляешь? Поэтому ты тоже должен меня поцеловать.       Санджи не знает, кто такая Макино, но, представляя себе картину ревущего навзрыд Луффи, которому лет шесть, и которого нежно успокаивает какая-то добрая женщина, он не может не улыбнуться. Его капитан вырос телом, но не душой, и, быть может, это один из его самых главных плюсов. По крайней мере, в отличие от Санджи, у Луффи было детство, которое тот мог вспоминать без слёз, криков, стыда и пробирающего саму душу мандража. В пору ценить этот факт, а не обвинять Луффи в том, что он – большой ребёнок, глупый и незрелый, каким его очень хочется считать. В конце концов, не будь Луффи именно таким, всё это путешествие было бы ужасно скучной затеей. — Ты же понимаешь, что это так не работает? — пробует откреститься кок, в душе заранее примиряясь с тщетностью этой попытки. — Всё, что делает Санджи, работает, — проповедует Луффи, и сердце Санджи не выдерживает разливающегося по нему тепла.       Луффи не нужно отдавать приказы, чтобы его слушались. Его влияние столь велико и необъятно, что заменяет собой воздух, и противиться его магнетизму – всё равно, что позволять вечному холоду студёных вод утаскивать себя под кромку льда. Он говорит сущие глупости, обращая их в великую мудрость, и, сам того не желая, вселяет в души людей пылающие огни одним лишь своим мимоходом в их жизнях. Луффи не нужно просить или умолять, чтобы мир ему подчинился. Он, как пророк, как Божий глас, сумевший обрести физическую материю и предстать перед людьми в человеческом обличии, и одно лишь его существование наполняет душу несравненным блаженством. Он – птица, парящая высоко в небесах, за которой невозможно угнаться, но отчаянно хочется следовать, быстротечный ручей, омывающий преклонённые к земле колени, мерно падающий с неба снег, успокаивающий разъярённую душу. И Санджи, помоги ему Бог, сделал бы для этого человека всё, о чём бы тот его ни попросил.       Санджи проводит рукой по светлым волосам, ненадолго приподнимая чёлку, громко выпускает воздух ртом и делает шаг навстречу сидящему капитану, нервно разминая шею. Затем кладёт всё ещё влажные пальцы Луффи на худые плечи, укрытые грязной тканью красной жилетки, которую не мешало бы немного подшить, ловит выжидающий взгляд карих глаз и ровно наклоняется, чтобы припечатать кончик расквашенного бордового носа одним лёгким, недолгим, сухим поцелуем, бесхитростным и ласковым, как прикосновение лепестка расцветшего ландыша. Луффи довольно хихикает, пуская едва заметную дрожь по их телам, и Санджи понимает, что слушал бы этот своеобразный смех всю оставшуюся жизнь, что был бы рядом с этим человеком до тех пор, покуда смерть не разлучила бы их.       И Луффи – Луффи, храни его Бог, – словно бы читает мысли, сияя, как начищенная монетка в кошельке. Он запрокидывает голову, невидяще щурится, подобно слепому котёнку, и улыбается так ярко и широко, что Санджи всерьёз начинает беспокоиться за целостность его резинового рта. Его короткие чёрные волосы липнут к опухшему лбу, пластырь на щеке идёт складками, а незабвенная соломенная шляпа болтается на его шее, закреплённая рыхлой верёвкой. Он дует пухлые щёки, от которых по-прежнему несёт кислым ромом, и сжимает грязные пальцы на ногах, подёргивая остренькими коленками. Его почищенное лицо озаряется невидимым светом, и Санджи понимает, что загипнотизирован, что не может отвести взгляд, и его ноги прирастают к промасленному полу так же крепко, как корни многовековых деревьев вонзаются в плодородную почву. — Я бы хотел, чтобы Санджи всегда был рядом, — напевает Луффи, лыбясь на своего повара, как золотая рыбка на глиняный замок посреди её круглого аквариума.       Если капитан просит мясо, то на обед подаётся гуляш, а на ужин идут шашлыки. Если капитан, не умеющий плавать и просто держаться на воде, говорит, что хочет исследовать затонувший корабль, то его одевают в самодельный защитный костюм, привязывают верёвками и опускают на морское дно. Если капитан в силу слегка отстающего от нормы умственного развития начинает с умным видом нести ахинею, то все вокруг понятливо кивают и вежливо соглашаются. Если капитан, у которого дыра вместо желудка, требует четвёртую порцию добавки в середине ночи, то его тарелка наполняется, невзирая на повесившуюся в кладовой мышь. Если капитан, не разбирающийся в навигации от слова «совсем», хочет попасть на небо, то команда сбивается с ног, но ищет способ доставить его туда. Если капитан, загибаясь от холода и усталости, обещает, что будет стоять до конца и защит своих соратников, несмотря ни на что, то в нём не сомневаются. Если капитан, преисполнившись энтузиазма и силы детских надежд, заявляет, что он станет Королём Пиратов, то ему верят. Если капитан, некоронованный властитель и господин, приказывает оставаться возле него вечно, то Санджи обязан послушно склонить голову и обещать исполнить это требование без всяких отговорок.       Луффи боится одиночества – боится так сильно, что готов умереть, защищая тех, кто остаётся рядом с ним. Боится так же, как Санджи страшится открыть глаза и очутиться в затхлой тюремной камере, ощущая на раскалывающейся голове сдавливающую тяжесть металлического шлема. При мысли о нём он бесшумно рыдает, спеша прилепиться к ближайшему доступному человеку, и грозится сойти с ума от отчаяния, заливаясь горькими слезами, как Санджи, увидевший в кладовке огромного паука. Он не выносит отдохновения наедине с собой и думать не желает о том, что однажды будет в одиночку шагать по пыльной дороге. Он не хочет просыпаться в ночи после кошмаров и не слышать чужого сдавленного храпа, как Санджи не хочет слышать выверенную поступь тяжёлых солдатских сапог. Он готов продать душу лишь бы никогда не познавать горе забвения и тотальной ненужности. Он знает, что не выживет в одиночку. Он знает, понимает, боится. Боится настолько, что открыто признаётся в этом каждому, кого встречает на своём пути. Боится настолько, что кричит об этом на каждом шагу. Боится настолько, что не думает о том, что говорит.       «Я бы хотел, чтобы Санджи всегда был рядом»       Люди не живут вечно – они смертны, как и всё живое на этой земле. В мире нет человека, способного избежать встречи со своей судьбой, способного пронырнуть сквозь заставу Божьего Суда, способного пообещать честно исполнить это жалкое желание заигравшегося ребёнка. Такого человека просто нет, где ни ищи, и у кого ни спрашивай, но Луффи и не нужно искать, ведь у него есть Санджи. И Санджи – не совсем человек, но смерть для него – всего лишь женщина, которая даёт ему болезненную пощёчину каждый раз, когда видит его, а потому он может то, чего не могут другие. Может с гордостью и достоинством, как и положено верному и безотказному слуге.       Луффи нужно только открыть рот и позвонить в невидимый колокол. — Прикажи, — просит Санджи, позволяя уголкам своих губ дрогнуть вверх. Он обхватывает пятнистые щёки Луффи своими руками и нежно смахивает собравшиеся под глазами морщинки большими пальцами, ловя пристальным васильковым взглядом любопытный бег карих радужек, так похожих по цвету на жжёную карамель.       Луффи непонимающе мычит, и кок спешит облегчить ему задачу: — Ты – мой капитан, а я – твой повар, — говорит он, подстрекая. — Просто прикажи мне всегда быть рядом с тобой.       И Луффи – эгоист, каких мало, а потому он никогда не откажется от лишних гарантий того, что люди, которыми он дорожит, останутся подле него. Его не нужно упрашивать. До него, обычно, долго прёт, и он многого не понимает, но даже на его голову иногда снисходит мгновенное озарение. В его черепе зажигается тёплый огонь, и Санджи видит его свет сквозь сияющие янтарные прожилки на карих радужках, и в этот момент он до безумия рад, что Луффи не думает дважды, когда принимает решение, и позволяет глобальным идеям брать над остатками своего разума верх. Он понятия не имеет, что делает, но это радует его так сильно, что ни у кого в мире не хватило бы духу заземлить его воспарившую душу.       Его капитан подёргивает коленями и уверенно сжимает кулаки, вкладывая в тон своего голоса весь возможный лидерский авторитет. — Санджи, — тянет он, улыбаясь так победоносно, будто самолично нашёл сундук с сокровищами в недрах затонувшего галеона. — Приказ капитана: никогда не покидай меня.       И Санджи согласно кивает, будто бы всю жизнь жаждал подобного рода слов. — Будет сделано, — обещает он, и, впервые за долгое время, он ловит себя на мысли, что совершенно не лжёт.       Он никуда не уйдёт. Никогда. Не уйдёт не потому, что его поводок короток, как вплетённая в волосы маленькой девочки лента, а потому, что не хочет уходить, потому, что знает, что здесь его место, потому, что не желает находиться нигде, кроме этого самого камбуза, где он может до полного изнеможения делать доверенную ему работу. Он – не очень хороший солдат, но осознание приказа придаёт ему сил стоять на ногах, а само присутствие Луффи не даёт потерять ориентиры в тумане полного отсутствия чувств. Он научен, запрограммирован и вымуштрен, и ничто в мире не способно заставить его нарушить обещание. Тем более, обещание, данное Луффи.       Если такова воля короля, то Санджи рад её исполнить.       Ведь он – слуга, а слуги всегда выполняют поручения господина.       И смерть для них не является оправданием.