Глава VI

— «Я накажу мир за зло, и нечестивых – за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей», — одними губами шепчет Санджи, шелестя пожелтевшими страницами старого блокнота. Одолженное у дорогой Нами перо скользит по смятой бумаге, оставляя железным кончиком неуклюжие кляксы, и твёрдый мизинец слегка смазывает часть написанных слов. Санджи не обращает внимания на неряшливость: воспоминания о кулинарии Скайпии пока что свежи в его голове, и он должен успеть записать всё, что увидел, попробовал, изучил и успел прочитать, пока моменты памяти не померкли. Одному Богу ведомо, побывают ли они когда-нибудь вновь в том прекрасном и далёком краю.       Всего час назад они бродили босыми ногами по мягким облакам, а теперь медленно спускались с неба при помощи огромного надувного осьминога, и, если бы Санджи не был свидетелем всего этого, а за стеклом иллюминатора не проплывали бы незримые сумерки, услужливо шепчущие, что до водного океана ещё, как минимум, пять тысяч метров, он бы решил, что всё происходящее – не более, чем прекрасный сон, вызванный дрёмой над детской книжкой с картинками. Всё это приключение кажется чем-то нереальным: славной легендой, геройской балладой, но мысль об экзотических фруктах, собранных на островных облаках и до отказа наполняющих кладовую, заставляет улыбаться и смеяться с того, что всё, что случилось, – чёртова правда. Люди с пернатыми крыльями, мосты из облаков, рыцарь на летающей лошади, вкусные акулы, способные заглотить человека в один укус, терпкий голубой соус, просроченный на пару недель, жрецы и их Бог – они всё это видели, пускай и звучит это, как самое утомительное похмелье лишайника, валяющегося в белой горячке где-то на палубе.       Розовые щупальца надутого осьминога до скрипа сжимали борта «Мерри», обхватывая их, как хребет мелкой речной рыбки, неуловимой и скользкой, как сам Дьявол, и корабль покачивался, сносимый ветром в неизвестном направлении. Безграничная синева моря плескалась далеко внизу, образуя пенными барашками незамысловатые узоры, а рыхлые облака, окутывающие нос и корму, разжижались по мере приближения к более тёплым воздушным слоям. Солнце село за горизонт, и ныне далекое небо осветили первые тусклые звёзды, похожие на неряшливые капли белой краски. Облачка мутного пара всё ещё вырывались изо рта при дыхании, и носовую фигуру барашка слегка затянуло тонким слоем узорного инея, а открытые руки краснели от холода.       Санджи ненадолго отвлёкся от записей и самопроизвольного бормотания, чтобы накинуть на кровать милой Робин ещё одно покрывало. Технически, это кровать Нами, но с тех пор, как Робин влилась в их шумный коллектив, мебель, включая место для сна, в женской каюте стала общей. Спать вместе теплее, да и не то, чтобы на их маленькой каравелле было много лишних лежбищ. Но сейчас на набитом соломой матрасе отдыхала только Робин, и, глядя на её обожжённые губы и искрящиеся синяки, Санджи, деликатно кутая их попутчицу в дополнительный слой для тепла, изо всех сил старался не разбудить её. Видит Бог, после того, что она пережила, хороший сон ей был просто необходим.       Получить удар молнии – не какая-то шутка, от которой можно просто так отмахнуться.       Санджи понимает это, ведь у него у самого до сих пор шум статики в ушах, а с тела немного слазит подгоревшая кожа. Но он переживёт это, и, не пройдёт и пары дней, как он будет выглядеть так, будто ничего и не случилось вовсе, а Робин – просто человек, и впереди у неё много не очень весёлых дней восстановления. Чоппер хорошо над ней постарался, но с врачебной точки зрения он уже сделал всё, что мог, замазав ужасные вытянутые синяки мазью и охладив воспалённую, покрытую ожоговыми волдырями кожу. Дальше дело только за временем, постельным режимом и качественной едой, благоприятно влияющей на восстановление сил и здоровья. Даст Бог, на этом смуглом прекрасном личике даже не останутся шрамы, и через несколько недель опыт секундного горения заживо канет в лету, уплыв на задворки сознания, как потерявшее яркость воспоминание. Санджи не сомневается, что это было больно, а потому со стороны мозга было бы весьма великодушно, если бы он выбросил это из долговременной памяти. Робин явно снесла в своей жизни достаточно, чтобы не добавлять в своё резюме пункт о том, что она пережила кару Господню с высоко поднятой головой.       Испытание, устроенное поехавшим самозванцем, не кажется чем-то многообещающим. Не тогда, когда настоящий Бог милостив, и всегда даёт второй шанс. Да и похвастаться этим особо нельзя: даже внукам на старости лет не расскажешь, ведь встреча с сумасшедшим – не то, чем можно гордиться, а потому лучше не думать об этом и надеяться, что округлые синяки на бусинках отбитого позвоночника со временем бесследно исчезнут, как смытые приливом отпечатки босых ступней на песке. Энель был… неприятным типом – в жизни бы ни у кого не убыло, если бы его имя забылось в веках. Луффи уже забыл, как его звать. По-хорошему, стоило взять с него пример. Лучше слышать глупости от юродивого капитана, чем изнемогать от речей грешного полудурка с оттянутыми по грудь ушами. По крайней мере, Луффи говорит глупые вещи с уверенным видом, вызывая умилительный смех, а не кидается в людей молниями, когда они ему неугодны. Это глупо, ведь у него есть кулаки. И они куда более эффективны для внушения желания изменить жизненные приоритеты. Толку убивать всю свою паству и оставаться править на руинах, если можно просто выбить из жалких двуногих всю дурь? Луффи сразу понял, что настоящий Бог так бы и сделал. Понял, просёк, а потому вломил самозванцу от души без каких-либо совестных угрызений. Санджи знал это с самого начала, и, если гадостное удовольствие разлилось по его телу в тот момент, когда он сквозь бессознательную дымку услышал оглушающий звон гигантского золотого колокола, то он не был обязан об этом куда-то сообщать. У всех есть свои пороки, и если Санджи яростно презирает тех, кто богохульствует, то он не обязан ни перед кем отчитываться. Не тогда, когда он склоняет голову перед Луффи, который, если понадобится, полезет в драку и с настоящим Богом, невзирая на последствия, и не тогда, когда сам Луффи не скрывает того факта, что у него яростно чешутся руки кого-то побить. Мужик на облаке, плюющийся чернилами моллюск, корсар, подмявший под себя несчастное королевство, капитан Морского Дозора – значение это особо не имеет, ведь чесотка в его мальчишеских руках настоящая вне зависимости оттого, вызвана она чужим тщеславием, многодневной грязью или обострением аллергии на любую гадость, которую этот дурак засунул себе в рот, пока Санджи не видел.       Луффи готов надрать задницу любому, кто тронул или попытается тронуть его соратников, и Санджи, в этом отношении, в одной лодке со своим капитаном. На Бога не принято роптать, и Санджи косо смотрит на тех, кто делает это, но для Луффи в его небьющемся сердце всегда найдётся исключение. В конце концов, резиновый парнишка не бросает вызов Всевышнему намеренно, а просто пытается донести свою точку зрения и немного отомстить тому, кто на свою беду решил усомниться в нём и его намерениях. Луффи защищает свою команду, а Робин – часть его экипажа, а потому его праведный удар – закономерно ответная пощёчина за пережитую ею боль.       Небеса достаточно потрепали каждого из них. Оглядываясь назад, этого стоило ожидать: великое приключение всегда имеет высокую цену. Поездка на небо дорого им обошлась. Пара недель мирного дрейфа по океанским просторам уж точно не была бы лишней. Но Санджи знает, что глупо даже помышлять о таком, когда Луффи всё ещё стоит на ногах и кличет очередную беду на их бедные головы. Быть может, краткий миг мерного спуска – единственная передышка, которую они все получат. Море непредсказуемо, а душа их капитана не терпит скуки. Лучше использовать предоставленную паузу с пользой, чем потом сожалеть, не находя ни одной свободной минутки. В конце концов, Господь порицает праздность.       По крайней мере, так говорил священник во время проповеди, напоминая всем людям, пришедшим в главный храм ранним утром, что каждый должен стараться изо всех сил и работать на благо их славного государства без устали и сожалений.       Санджи плохо помнит те мессы, хотя, в отличие от братьев, развалившихся на деревянных скамьях в чёрных шортах и белых накрахмаленных рубашках и громко сопящих ему под уши, он всегда высиживал их в бодром состоянии духа, не смея даже лишний раз моргнуть под бдительным оком служителей в белых робах. Голос Святого Отца, обрамлённый страдальческим духовным эхо, разносился по каменному нефу, отражаясь от стен, и проникал под самую кожу, заставляя трепетно слушать учение. Бордовый свет заливал тёмный зал сквозь огромные витражные окна, заставляя изображения тысяч открытых глаз отбрасывать тени на холодный пол, и дрожь свечного пламени, взметающая ввысь облака чёрной копоти, вызывала бегущий по взмокшей спине озноб. Пыльные гобелены препятствовали уходу спёртого воздуха, и детские лёгкие до настоящего удушья заполнялись благородным запахом амбры. Королевские вымпелы украшали колонны, возвышаясь над склонившей головы толпой, и огни в бездонных чашах, увитых сухоцветом, своим жаром выгоняли душу из тела.       Санджи не любил ходить на мессы, но он был принцем, и никто его – впрочем, как и его братьев, – особо не спрашивал. В дни проповеди прислуга поднимала его раньше обычного, омывала ему лицо и руки, зачёсывала волосы, используя льняное масло, и облачала в торжественные одеяния, ловко застёгивая жемчужные пуговки на накрахмаленном вороте дорогой рубашки. Ему туго завязывали шнурки на начищенных туфлях и давали в протянутые ладошки – достаточно чистые после пяти помывок – небольшую книгу в кожаном переплёте. Затем солдаты сопровождали его в храм, минуя коридор, ведущий на кухню – завтрак всегда подавался после службы – игнорируя смущающе громкое урчание в его животе. Даже чай – и тот было нельзя, пока священник не закончит свою речь и не отпустит простых людей с миром.       На голодный желудок любые россказни казались куда более устрашающими, и, возможно, в этом была вся суть. Быть может, братья поступали правильно, сворачиваясь калачиком и тихо похрапывая, пока хор низких мужских голосов вытягивал псалмы под протяжный вой огромного органа. Вероятно, Санджи стоило брать с них пример, а не трястись от нагнетающих жути мыслей, прижимаясь лбом к поджатым коленкам, промёрзшим от вечного сквозняка. В Джерме и без того было много вещей, которых стоило опасаться, но Санджи не мог найти в себе смелости слезть с лакированной скамьи и убежать куда-нибудь в цветочный сад. Не тогда, когда за высокими сводчатыми дверями, запертыми на время службы, не ждало ничего, кроме новой болезненной тренировки, бесстрастных взглядов солдатской свиты и холода хирургического стола.       Вопреки скуке, давящему чувству преследования и глубокому назиданию в низком голосе священнослужителя, месса была единственным временем, когда можно было не волноваться, что что-нибудь произойдёт. Братья, убаюканные благовониями, не распускали руки, лупоглазый взгляд сестры был прикован к витражным сюжетам, заставляющим её пустые голубые глаза блестеть, подобно дну начищенной сковородки, а отец, задумчиво погружённый в книгу с кожаным переплётом, не изъявлял желания исторгнуть своё разочарование по поводу жизни одного из его детей. Чтение молитв – не самая высокая плата за сохранность собственной шкуры и возможность наслаждаться желанным статусом собственной неприкосновенности. В храме было душно, по стенам ползли уродливые тени, а силуэт огромного открытого глаза смотрел прямо в душу с высокого витража, но окрыляющее чувство безопасности сглаживало все эти досадные мелочи, пускающие мурашки по взмокшей спине.       Санджи привык молиться.       В девяти из десяти возможных ситуаций это было единственным, что он мог делать.       Его кожа не была сделана из металла, он отставал от солдат по всем возможным показателям и, в лучшем случае, являл собой жалкое подобие настоящего принца. Он не мог себя защитить, и слёзное упрашивание других заменяло ему умение махать кулаками. Его удары всё равно не чувствовались, сколько бы сил он в них ни вкладывал, и он просто не мог устрашить кого-то одним своим неподобающим знати видом. Стоять на коленях и умолять – это всё, на что он был способен. Жалкий облик рыдающего ребёнка, облачённого в тугую военную форму, хоть как-то спасал его избитое тело от продолжающейся череды издевательств. Он был бельмом на глазу, слишком ничтожным, чтобы дать сдачи, чтобы смотреть на него, чтобы хотеть забить его лёгкую тушку до смерти ради смеха. Когда он умолял, людям становилось неприятно вытирать об него ноги, и они начинали жалеть. Жалеть не его самого, валяющегося лицом в грязи среди роящихся червей, но своего времени, потраченного на такого никчёмного слизняка, как он.       Глядя на всё чаще закрывающиеся глаза матери, из которых уходил свет, он умолял её не умирать. Сплёвывая пену изо рта, он умолял людей в белых халатах, приближающихся к нему с очередной капельницей наперевес, прекратить. Чувствуя позвоночником кирпич пробитой стены и слыша хруст собственных костей, он умолял склонившихся над ним братьев, державших в руках оцинкованные прутья, нагретые в горящих бочках, остановиться. Закутавшись в лохмотья и сплёвывая кровь, он умолял сестру проявить к нему милость, валяясь у неё в ногах. Наставив на родного отца – господина, самого короля, – клинок, он умолял его подарить ему свободу, пытаясь не потерять достоинство.       Он умолял так много и так часто, что ему начинало казаться, что он просто не способен выдавить из своего рта ничего, кроме сгустков крови, выбитых зубов и вознесённых в никуда молитв.       Санджи привык молиться.       И его мало трогал тот факт, что Бог был к нему глух.       Всем нельзя было помочь – он не мог помочь даже себе, – а пара замолвленных слов спасала душу от пожирающего чувства полной беспомощности.       Он молился, чтобы сон Нами был крепким и здоровым, возвращал ей потерянные от постоянных пробуждений силы, чтобы погода менялась реже, а Лог Пос не сходил с ума. Молился за сердце Усоппа, чтобы то не вздумало взаправду остановиться, когда канонир в очередной раз до посмертной бледности перепугается какой-нибудь не стоящей внимания ерунды. Молился за печень Зоро и даже ставил за неё свечку, лишь бы она продолжала честно работать на этого безумного алкаша, желающего допиться до гробовой доски. Видит Бог, его уложит вовсе не какой-то посторонний тип с крутым мечом, а его собственное нутро. Санджи лишь надеется, что этот момент настанет не очень скоро. Молился за то, чтобы неподготовленной душе Чоппера не пришлось слишком рано сталкиваться с тем, кто не желает быть спасённым. Молился за благополучие настрадавшихся жителей Алабасты и за душевные силы Виви – их сильной и добродушной соратницы, увы, оставленной ими в тех далёких краях. Падал на колени за Луффи, умоляя Бога не отворачиваться от этого глупого недокормыша и не забирать у него своё благословение и пожизненный запас удачи. Кидая щедрое воздаяние за борт, молился о хорошем улове и богатом урожае на следующем острове. Молился о том, чтобы его экипаж никогда не познал боль голода в своих животах и не потерял улыбки на лицах от вкушения полноценной еды. Молился о том, чтобы их приключение продолжалось как можно дольше.       Молился за покинутый дом, за пропащие души братьев, которым нещадно подрезали крылья, за сострадание, теплящееся в сердце милой сестры. Молился за светлое небо над Джермой, за павшие жизни солдат, за раскаяние упёртого и слепого отца. Молился и пускал по воде цветочные лепестки за упокой матери, мерно провожая их взглядом с кормы плывущего корабля и покуривая вонючую дымную сигарету, отчего-то столь горькую на вкус, что становилось дурно. Молился с сильной болью в сердце и нежной улыбкой на испорченном бледном лице. Молился утром в тёмный предрассветный час; молился перед отходом ко сну, позволяя звёздам на далёком небе быть свидетелями его тихого шёпота.       Молился, молился, молился.       Молился, чтобы всё случившееся не было сном.       Молился за здравие милой Робин, прикованной к мягкой постели телесной болью и тремя залатанными покрывалами, шепча под нос некогда заученные под наблюдением Святого Отца строки, и тихо выписывал узнанные рецепты небесной кухни на пожелтевших страницах блокнота, оставляя много неряшливых клякс на полях, и совершенно не замечал за собой перехода на с детства знакомый язык. Слова, одни за другими, машинально выходили из-под его руки и отточенно слетали с губ, как прилипшая к языку песня, и старая привычка вновь подняла голову, ожив в голове, как давно пересохший ручей. Восточный диалект, заставляющий язык сворачиваться в ленивую трубочку, стих, уступив место странной, быстрой, но мелодичной и полюбовно знакомой речи.       Прошли годы с тех пор, как Санджи в последний раз видел размашистые чёрные паруса, заслоняющие само солнце, и слышал протяжную певучесть родного языка. Он всё ещё думал на родном джермийском, не видя смысла забывать его по какой-либо причине, но, за неимением собеседника рядом, вслух говорил на нём крайне редко, отдавая предпочтение основному и, реже, восточному, которым тоже владел, пусть и не так хорошо, как ему хотелось бы. Он не имел склонности к изучению языков, что выяснилось уже после вынужденного переезда на противоположную сторону мира, но это не помешало ему освоить речь на базовом уровне. В конце концов, нельзя обслуживать клиентов и расспрашивать торговцев о новых продуктах, не зная элементарные основы вежливости и постановки фраз. Но, по прошествии стольких лет, грамматика ему так и не покорилась, а потому писал он исключительно либо на основном, либо на языке Джермы, скрыто стыдясь собственной необразованности. Это неуместно, учитывая, что он уже знал четыре языка, но не то, чтобы это хоть как-то помогало ему там, где на них всё равно никто не говорил, или, в принципе, было его заслугой: в Джерме ты либо учишься, превозмогая порог собственной обучаемости, либо тебе секут руки до крови и отправляют сидеть в карцер. Ему не стоило переживать об этом, учитывая, что Зоро никогда в жизни не брал в руки перо, а Луффи так и не освоил азбуку к своим годам, но он не мог отделаться от мысли, что больше походил на иностранного агента, засланного в тыл врага, нежели на случайного иммигранта, подавшегося на должность посудомойки.       «Мистер Принц» – кажется, так он себя назвал; ему страшно было подумать о том, как сильно этот псевдоним на самом деле проходился по правде. Он сдуру ляпнул первое, что пришло ему в голову и, в порыве яростного желания стебнуться над оппонентом, за долю секунды раскрыл одну из самых нелицеприятных частей своей бренной жизни. Годы скитаний, тягостного молчания и почти профессиональной конспирации и всё для того, чтобы в одно мгновение вскрыть себя, как банку со сладкими персиками. Только он мог сделать что-то подобное. Неудивительно, что Луффи считает, что он ведёт себя глупо. А ведь над этим даже и посмеяться-то толком нельзя.       Его измученный мозг работал на износ, подобно крохотному улиткофону, пытающемуся угнаться за поставленной речью-тарабарщиной. Прошло более десяти лет, а он всё ещё был вынужден переводить слова окружающих прежде, чем понять, что от него вообще требовалось. В хорошие дни в этом даже находилась своя забава: можно было представлять, как звучал бы весь экипаж, если бы полностью заглатывал гласные и заставлял отскакивающий от языка звук «р» вибрировать, как маленькую жужжащую пчёлку. В плохие дни ему хотелось выбросить свой мозг в помойку, чтобы больше не страдать от душераздирающего идиотизма и длительных мигреней. Услышь, переведи, пойми, придумай, что ответить, снова переведи и только тогда смей открывать рот, не забывая следить за произношением; и так по кругу – по долгому, долгому кругу. Это утомляло, и иногда Санджи мечтал безболезненно пройти полный курс ассимиляции. Мечтал и тут же горько качал головой, понимая, что можно сбежать из Джермы, из её подвалов, лабораторий и темниц, но нельзя заставить Джерму сбежать из разума, который она же лично и взрастила. Некоторые вещи нельзя исправить, а некоторые привычки и традиции – забыть. Санджи понимает это – понимает к великому своему сожалению.       А потому даже не вздыхает, когда в очередной раз переходит с витиеватых иероглифов на обычные буквы – просто перечёркивает половину слова и пишет дальше, игнорируя границы уплывшего разума, сильно коротящего из-за недавнего удара молнии.       Санджи ни о чём не жалеет – жизни Усоппа и Нами куда ценнее, нежели его собственная, – но смерть из-за кары лжебога, определённо, не самый безболезненный способ окончить свой земной путь. И между повторением этого опыта и пистолетом, Санджи уверенно остановил бы свой выбор на последнем, не желая вновь ощущать, как миллионы острых наэлектризованных игл, подобно маленьким заточенным кинжалам, пронзают каждую клеточку его тела, превращая здоровый розовый эпидермис в шипящий пепел, струпьями опадающий на пол, как смиренно пожелтевшая по осени листва. Не то, чтобы пули сорок четвёртого калибра могли причинить ему вред. Если подумать – всё это просто патетика, но вот онемение в конечностях и подпалённые волосы, скрутившиеся у кончиков в ломкие завитки, вполне реальны. И пусть синяков уже нет, но чувство собственных органов, будто поджаривающихся на раскалённой сковородке, всё ещё сильно и вызывает прогорклый привкус во рту. По крайней мере, теперь понятно, что чувствует тот завалявшийся кусок мяса, кидаемый Санджи на разогретый гриль в половине первого ночи и постепенно превращаемый им в полуночную закуску для вечно голодного капитана. Что ж, невольно побывав в его шкуре, Санджи точно ему не завидует.       Лицо Робин болезненно морщится даже во сне, и длинные фиолетовые синяки, напоминающие густистые ветви мёртвых деревьев, взбухают канатами на её смуглой коже. С кончика выразительного носа чешуйками слазят кусочки погибшего эпидермиса, а некогда блестящие чёрные волосы приобрели незавидный потресканный отблеск, словно бы нежная масляная фактура усохла, обратившись слоем сухой краски. Даже бархатные ресницы – и те не пережили перекрёстный огонь, почти полностью сгорев в белом пламени. Повезло, что сами глаза не затронуло. Читать любимые книги стало бы на порядок сложнее. Лишение зрения, когда мир вокруг так прекрасен и полон удивительных вещей, было бы невыразимой потерей. Просто невыразимой. Столь милая женщина, пусть и с неоднозначным путём за плечами, не заслужила такого удара.       Никто не заслуживает того, чтобы его поджаривали электричеством, как ящерицу на вертеле, и говорили, что это – для блага.       Нет ничего благого в том, чтобы мучить кого-то подобным образом, заставляя скальп на теле дымиться, подобно брошенному в озеро зажжённому факелу. Это не столько орудие убийства, сколько настоящий плацдарм для пыток. Санджи согласен: это довольно лёгкий способ заткнуть неугодных и – раз так решил сам Бог – грешников, но избавиться от «букашек» можно и куда менее радикальным и ресурсозатратным образом. В конце концов, неужели под рукой не найдётся хорошо заточенного ножа? При всём своём идиотизме, Зоро прав, говоря, что метать молнии с пьедестала и знать, что никто не ответит за это, – это путь труса. Электрическим разрядам место в грозовых облаках и медицинских машинах, но никак не в руках умалишённого полудурка. Санджи не любит соглашаться с лишайником и, при прочих равных, предпочитает сжёвывать собственные ботинки, но, когда тот говорит правду, этого не отнять. Но, глядя на то, как стоически мучается несчастная женщина, прикованная к кровати тремя покрывалами, усталостью и болью, Санджи искренне надеется, что этого козла они больше не встретят.       Не то, чтобы это имело значение, учитывая, что Луффи уже один раз наподдал ему, прооравшись на все небеса, да и не то, чтобы ещё один смертельный заряд молнии мог сильно ему навредить, но проснувшиеся от встряски воспоминания отзывались в гудящей голове куда яснее, чем прежде, заставляя холодный пот стекать по затылку, и Санджи не был уверен, что хуже: переживать ужас старых дней или осознавать тот факт, что он снова умер и воскрес, находя единственное утешение в облике собственной крутости. Не каждый день выпадает шанс сделать своими последними словами пожелание самому Господу отправиться в Ад и правдиво заверить его, что он поплатится. — «Его суд грядёт, и будет он скоро», — фыркает Санджи себе под нос и слишком импульсивно ставит точку в конце предложения, повествующего о правильном запекании небесного омара.       Его пальцы всё ещё немного подрагивают, если он перестаёт напрягать их. Тремор то уходит, то возвращается, как волны во время прилива, и чувство статики заметно колит подушечки, заставляя ногтевую пластину словно бы вибрировать при каждом движении рук. Тело бьёт дрожь, и усидеть на деревянном стуле трудно: ноги без конца требует активной работы, а мышцы живота так сильно напряжены, будто бы пытаются выдавить здоровый аппендикс наружу. Непроизвольное покачивание стоп заставляет чувствовать себя глупо, а желание отбить носком незамысловатый мотив на деревянных досках сводит с ума, возвращая душу в те далёкие дни, когда в небольшой палате военного госпиталя было совершенно нечем заняться.       Дни после электрошоковой терапии обычно смазывались, знаменуясь почти полной дезориентацией и серьёзными провалами в памяти, но, даже сквозь молочную дымку дремлющего сознания, Санджи помнил, как находил часы, проведённые в прострации на бумажном матрасе, утомительными и весьма скучными, как затянувшийся урок с занудным гувернёром. Бесконечные минуты он не двигался с места, ловя невидящим взглядом пущенные стеклянной капельницей солнечные зайчики, и не мог даже улыбнуться. Долгие дни он смотрел в одну точку, время от времени непроизвольно вздрагивая всем телом, и не мог найти в себе силы закрыть рот, из которого часами напролёт стекала вязкая слюна, пока медсёстры не приходили проведывать его и не стирали её жёстким кипячёным полотенцем. — Ну же, лягте, Ваше Высочество, скоро всё пройдёт, — ворковали они, расчёсывая его спутанные светлые волосы, и плавно поглаживали его дрожащие мальчишеские руки, когда он со слезами на глазах цеплялся за их накрахмаленные передники.       Он плакал, до крови закусывая сухие губы, тряс продрогшими руками и выдёргивал вставленный в вену катетер, отправляя резиновые трубки на вымощенный кафельной плиткой пол, но заветное «скоро» всё не наступало, как бы он ни просил. Вместо покоя и отдыха он получал лишь очередную поездку в процедурную комнату, где ожидающие мужчины в медицинских масках вновь прижимали его слабо сопротивляющееся тело к носилкам, смазывали его виски прохладной мазью с частичками металла столь мелкими, что их нельзя было увидеть, и прикладывали к голове пару небольших электродов, после чего начиналась долгая минута настоящих страданий. Они вставляли ему в рот промазанный вазелином резиновый шпатель, заставляя, как собаку, покрепче схватить его зубами, и больно сжимали ему руки, чтобы он не вздумал начать ими двигать. Один из докторов наваливался на его ноги почти всем своим весом, и Санджи чувствовал, будто бы задыхался под настоящими каменными обломками, будучи не в состоянии двинуться ни вперёд, ни назад. Кто-то легонько поворачивал круглый рычажок, задавая нужную подачу тока, и перед глазами начинала проноситься вся жизнь. Один разряд, и его выгибало, как радугу, а мышцы бледного детского лица сводило нестерпимой судорогой, заставляющей кожу загораться болезненным красным оттенком. Рот наполнялся слюной, глаза мокли, как стекло во время дождя, в носу становилось очень сухо. Всё это не длилось больше двадцати секунд, но каждый раз эта несчастная треть минуты превращалась в чёртову вечность, и ни один подарок, ни одна игрушка, ни одно разрешение королевских поваров наблюдать за ними во время работы, ни одна улыбка матери, ни одна похвала от вечно хмурого отца не были столь желанны в тот момент, как блаженная тьма, гасящая свет в сознании.       Он отключался, как лампы в подвальных лабораториях во время простоя. Его по плечи накрывали белой простынёй и, неподвижного, везли обратно в расположенную дальше по коридору палату, в которой случалось его неизбежное пробуждение. Он просыпался телом, но не мозгом, и свешивал ноги с больничной койки, так и не находя босыми ступнями пол. Садился, прижимая желейные руки по бокам от себя, и пялился на стену – обычно на ту, на которой располагалась входная дверь, – совершенно не понимая ни того, где находился, ни даже того, кто он и как его зовут. Со временем память возвращалась, но вопрос «за что?» так и оставался висеть в душном воздухе, с грустью одним своим присутствием напоминая, что ответа никогда не поступит.       Когда силы возвращались, а в сознании прояснялось, как гладь морской воды после пущенной кораблём ряби, цикл начинался вновь. — За что? — снова спрашивает у невидимого собеседника Санджи, проводя рукой по взмокшим волосам, и выводит на полях схематичную зарисовку плоской рыбы, которую не так давно приготовил по просьбе капитана.       Он не жалуется, не ропщет, не злится, не сгорает от ненависти, но, порой, ему всё ещё интересно, а стоило ли это того. Просто по-человечески интересно, насколько именно весь тот ужас, которому эти люди в белых халатах с государственной нашивкой подвергли его из-за фанатичной идеи, оправдывает себя и все те деньги, слитые из королевской казны чуть ли не в помойное ведро; каждую бессонную ночь и кучу голов, полетевших с плеч из-за длинной череды неудач и провалов? Оправдывает ли, наконец, изгнанный принц все те надежды, которые были возложены на его голову самим королём, что не удосужился дождаться долго зреющих плодов своих научных изысканий?       Глядя на Робин, павшую под натиском силы природы, глядя на себя, почти невредимого, но опять увидевшего врата Господни, помня приказ, отданный капитаном, помня собственное обещание, во что бы то ни стало, защищать этот маленький экипаж, Санджи, к своему стыду, знает ответ.       Да.       Да, это стоило того.       Стоило даже, если самому Санджи противно об этом думать.       Впрочем, его чувства никогда не играли особой роли.       Ему давно уже стоило бы привыкнуть к этому.       То, как распоряжаться этой силой, и тот факт, доволен ли Луффи положением дел, – это всё, что должно иметь значение.       В конце концов, воля короля превыше всего.       Сумерки за стеклом иллюминатора продолжали сгущаться. Глубокая ночь заступала на пост, и непроглядная тьма под килем корабля пугала. Зажжённая лампа – единственный источник света в женской каюте – мерно покачивалась, скрипя железной ручкой, и громкий храп Зоро, развалившегося где-то на палубе, размеренно прорезал почти абсолютную тишину, нарушаемую лишь редкой поступью Нами, беспокоящейся о невольном изменении их курса. Луффи и Усопп недавно завалились спать под одно покрывало, подмяв под себя Чоппера в качестве мягкой подушки, а без них отсутствие шума на палубе казалось почти мирным. Санджи понимал, что, вероятно, ему тоже стоило лечь, но заставить себя он не мог. Кто-то всегда должен быть начеку, и оставлять дорогую Нами в одиночестве блюсти пост – не самый джентльменский поступок. Хотя не то, чтобы прямо сейчас у Санджи были силы заботиться о каком-то там рыцарстве. В этот момент он приготовил бы десерт только, если бы его очень хорошо попросили. И то – только для капитана, ибо ему нельзя отказать. Но Луффи спал, свернувшись калачиком, и ничего не просил, а потому... храни его Бог. — У Вас красивый голос, господин повар, — едва слышно шепчет Робин, немного приоткрыв свои мутные голубые глаза. Она легонько облизывает свои обожжённые губы, и Санджи прозрачно понимает намёк, вставая с неудобного деревянного стула. Он откладывает на стол позади себя блокнот и перо, и тянется за стаканом воды, покоящимся на прикроватной тумбочке. Затем аккуратно помогает Робин приподнять голову и прикладывает к её рту бортик чашки, холодный, как сердце любовника из проходного бульварного романа, призывая обессиленную даму отпить небольшое количество жидкости, чтобы смочить воспалённое горло. Робин не противится и размыкает губы, делая почти жадный глоток. После же, утолив жажду физическую, пробует напоить и своё безмерное любопытство: — Не знала, что Вы религиозны, — лукаво улыбается она, позволяя своим волосам неряшливо разметаться по взбитой подушке.       Санджи отставляет стакан, возвращаясь на своё место выверенным солдатским шагом. Манера речи Робин не пугает его – женщины не могут пугать, – но, отчего-то, ворот его рубашки становится резко тесен, что вынуждает его ослабить туго затянутый галстук большим пальцем правой руки. — Я – нет, — качает головой он, загребая носком ботинка промасленный деревянный пол. — Просто привычка.       Его научили молиться: заставили падать на колени перед кроватью на сон грядущий, в сопровождении четырёх солдат волокли в храм утром, велели складывать ладони перед вечерним приёмом пищи, принудили поверить, что место для молитвы найдётся и на будущем поле боя, где капеллан поднимет боевой дух солдат и напомнит им всем, ради чего они делают то, что делают, и не оставили выбора в тёмной и сырой одиночной камере, в которой не с кем было обмолвиться словом, кроме как с крысами и самим Богом, что являл из себя не очень разговорчивого собеседника и не очень хорошего слушателя. Санджи верит – действительно верит. Он молится, пусть и не говорит об этом открыто. Он молится и не стыдится этого. Но он не религиозен. По крайней мере, не так сильно, как его мать, и не в том смысле, как его родной отец.       Его слова – не правда, но и не откровенная ложь. — Такая же, как при первой встрече наставлять на людей пистолет? — любопытствует Робин, почти посмеиваясь, и мурашки не ползут по спине Санджи, но его нос предательски дёргается, как у насупленного ребёнка, пойманного на попытке своровать лишнее печенье до обеда. — Типа того, — тянет он, собираясь вернуться к записям в блокноте.       Это… неудобная ситуация. Санджи признаёт, что наставить дуло пистолета на человека – не самый лучший способ начать знакомство, но что ему было делать? Мисс Олл Сандей была их врагом, а пираты не жалуют чужаков на своём корабле. Он не собирался избивать дамское личико подошвой собственного ботинка, и угроза пустить пулю женщине промеж глаз на фоне спешки показалась хорошей идеей. Он не блефовал: пришлось бы выстрелить – он без промедления нажал бы на курок, просто людям вокруг не обязательно было об этом знать. Пистолет – это, конечно, грязно, но быстро, и не стоит отрицать его несомненную эффективность, когда дело касается переубеждения и кардинального переворота жизненных взглядов. В конце концов, кто сказал, что нужно целиться только в сердце и голову, стреляя на поражение? Как и в вальсе, всегда можно начать медленно и выстрелить, например, в лодыжку. Или руку, учитывая, что перед ним был владелец Дьявольского фрукта, чья способность сильно зависела от здоровья кистей.       Первое, чему учат в Джерме, – не доверять врагу. Это один из первых и самых важных уроков за всё время обучения. Можно заключить перемирие, составить взаимовыгодный договор или оказать услугу, загнав вторую сторону в неоплатный долг, но доверять – никогда. Твой генерал и подчиняющиеся тебе солдаты – твои единственные союзники, и, за исключением нанявших тебя клиентов, предоставивших, по возможности, технику, планы, досье и живые боевые единицы, принимать за чистую монету можно только их слова. Всё остальное временно и изменчиво, как ветер на Гранд Лайн, и, ради себя же и общего успеха миссии, стоит ожидать подвоха за каждым углом. Джерма знает своё дело – она варится в этом мире не одно столетие – и, если она велит с подозрением следить за каждым шагом незнакомца, то её лучше послушать и внять её ценному совету быть готовым в любой момент размозжить чью-то голову. Погибнуть от ножа в спину… это была бы невероятно позорная гибель, не заслуживающая ни капли пролитых слёз со стороны родни.       Не то, чтобы в Джерме было принято неофициально оплакивать павших.       Не то, чтобы в семье Винсмоуков заботились о таких вещах.       Если ты повёлся, то и вина целиком на тебе. Толку рыдать по дураку, который не выучил элементарных правил собственной безопасности?       Санджи плевать на собственную сохранность – в конечном итоге, мало что способно взаправду причинить ему боль или отправить на тот свет без обратного билета, – но защищать экипаж – его работа, а потому, какой бы ни была угроза, он просто обязан расставить все точки над «и». Он не может позволить себе медлить или сомневаться, когда его прямая задача – наказывать тех, кто предал веру его капитана. Это и так очень трудно, учитывая, что Луффи носит своё сердце на рукаве и суёт его в любую доступную дырку, но в том-то и дело, что Луффи – господин, и он должен быть убеждённым в том, что его вера и надежды будут оправданы. Поэтому Санджи лучше перестрахуется, чем будет потом сожалеть.       Его учили владеть мечом, драться без оружия и собирать-разбирать пистолет на время. Его учили стрелять. Сначала по неподвижной цели, а затем и по постоянно передвигающейся. Учили стрелять на поражение, учили избегать жизненно важных органов. Учили, как прикончить одним выстрелом, не разводя лужи кровавого месива, учили, как продлевать чужие мучения, приговаривая, что в будущем ему это пригодится, когда он станет достаточно взрослым, чтобы выбивать из мужчин втрое больше себя ценную информацию. Учили держать пистолет под подушкой собственной кровати на случай непредвиденных обстоятельств и закладывать руку во сне так, чтобы его можно было выхватить максимально быстро и удобно. Его учили. Его научили. Но это, по иронии, не помогло ему в тот день, когда в его покои пожаловали солдаты из его же личной охраны, чтобы заковать его голову в тугой металлический шлем и отправить в тюрьму по приказу самого короля.       Это не помогло тогда.       Но это не значило, что те знания не пригодились бы вновь.       Санджи не фанат насилия, но скорбная жизнь пирата практически не располагала возможностями мирно решать какие-либо вопросы. Ради Бога, с тех пор, как они взошли под флаг Весёлого Роджера, даже в захудалых аптеках им не всегда хотели продавать лекарства, не говоря уже о том, чтобы просто разговаривать с ними. Подобные ограничения, волей-неволей, накладывали отпечаток и заставляли корректировать подход к людям вокруг. Прямые угрозы – не самая грязная игра, но и добродетели в них мало, но, если ты пошёл по кривой дорожке, ты должен смириться, что ни один нормальный человек больше не будет тебя слушать. Это грустно, но более нелестную правду сыскать сложно.       Грязные руки и постоянно замаранная душа – это то, чем нужно расплатиться за право называться пиратом, за выбор всегда быть вне закона. Нужно даже, если этот выбор за тебя совершил один улыбающийся мальчишка в сильно потрёпанной соломенной шляпе.       Санджи – пират.       Санджи ни о чём не жалеет.       Не сожалеет он и о том, что когда-то не оказал милой даме гостеприимный приём. С врагами не принято церемониться – он и не церемонился, и Робин, в силу своих жизненных обстоятельств, понимала его лучше, чем кто-либо, и совершенно ни в чём не винила, но смотреть ей в глаза всё равно было немного стыдно. Тогда он и подумать не мог, что всего несколько месяцев спустя они будут путешествовать вместе, что будут на одной стороне сил. Пути Луффи неисповедимы, а Санджи не прорицатель – он не мог предвидеть нечто подобное в то мгновение, когда отжимал предохранитель. Ему стыдно, да. Но он всё сделал правильно, а потому извиняться не будет. Он просто выполнял свою работу – ему не за что извиняться. Не за что даже, если внутренний джентльмен рвёт и мечет, а дух соратничества критикует его столь яростно, что вянут уши. — По Вам не скажешь, что Вы с Севера, — щурится Робин, шумно втягивая носом прохладный воздух. Край покрывала щекочет её подбородок, а подушка резче проминается под затылком. — Переехал, когда был ребёнком, — просто защищается Санджи, записывая список ингредиентов для нового рагу. Навряд ли в ближайшее время им улыбнётся удача найти столь же громадный кристалл соли, что в том лесу, но никогда не знаешь наверняка. — Большую часть жизнь прожил на Востоке, — добавляет он, планомерно удовлетворяя чужое любопытство. Это не какой-то страшный секрет. По крайней мере, не та его часть.       Робин внимательно изучает небольшие трещины на затенённом потолке, и в тишине ночи Санджи почти может услышать, как крутятся мысли в её голове. — Переезд с Севера на Восток – дорогое удовольствие, — заключает она спустя пару минут. — О, милая, не представляешь, насколько, — улыбается повар, сардонически поджимая губы. Перевезти огромную насыпную площадь через Рэд Лайн при помощи гигантских улиток… людям и в страшном сне такое не снилось. Трёхнедельное безостановочное путешествие ради возможности хорошенько обогатиться не звучит, как хорошая семейная поездка. — Нужны веские причины, чтобы так основательно поменять место жительства. — Все мы находимся в поисках лучшей доли.       Любая жизнь лучше участи гнить в лохмотьях и собственном смраде на полу влажной тюремной камеры. Санджи с лёгкостью бы согласился вспахивать поля или вязать рыболовные сети, если бы это спасло его от воспоминаний о куске хлеба, разделённом с грязными крысами. Ему повезло стать кухонным мальчиком, но, если бы с тем же успехом его пристроили юнгой или высадили бы на ближайшем острове, где из доступных работ была бы только сборка урожая на гороховых плантациях, он бы ухватился за любой шанс с тем же подавленным энтузиазмом. Плохих работ не бывает, а вот неудачная и пропащая жизнь, обещающая закончиться на картонке в подворотне, – это другое дело.       Сильный порыв ветра качнул корабль, отчего железная лампа на стене заскрипела с новой силой, заставив зажжённый огонь в стеклянной капсуле прерывисто замерцать. — Я не узнаю язык, на котором Вы говорите, — пробует иной подход Робин. Не столько потому, что пытается прижать его к стенке, как маленького жука, сколько из-за снедающего её душу правдивого любопытства.       Она – археолог, историк, полиглот в свободное от основной работы время. Она расшифровывает понеглифы, читает древние письмена и собирает черепа из упавших с неба осколков. Она знает об этом мире куда больше, чем большинство живущих в нём, но даже ей не приоткрыта каждая тайна. Джерма – это миф, призрак, являющий своё лицо лишь избранным и всесильным, чей статус позволяет расплатиться с ней за её услуги; она не раздаёт ознакомительные брошюры на каждом углу и не светит свои каналы в преступном мире. Чтобы связаться с ней, нужно быть кем-то особенным, а не просто шестёркой одного из корсаров. Джерма изолирована, как карантинный док в период затяжных эпидемий, и практически не общается с внешним миром, являясь, своего рода, целостной механизированной системой, работающей в автономном режиме. Она – не проходной двор, и чужакам в её стенах нет места. Нет ничего удивительного в том, что даже сама Нико Робин о ней практически ничего не знает. Джерма хорошо заметает следы, оставляя после себя лишь выжженную землю, горы трупов и глупый пропагандистский комикс. Для простых обывателей Родина Санджи – не больше, чем сказка или страшилка на ночь. Ради блага тех, кто любопытствует, нет смысла обновлять её статус. — В какой именно части Севера Вы родились?       Это хороший вопрос, ответ на который Санджи даже может дать, ведь к разгадке тайны его слова никого не приблизят. Джерма – плавучее королевство, и место её пребывания постоянно меняется: сегодня она ближе к южной границе, завтра – дрейфует меж льдин далеко-далеко на севере. — На небольшом острове в центральном секторе, — спокойно отвечает Санджи, и это даже не ложь: каждая улитка с плацдармом земли, своего рода, маленький остров, соединённый с большим архипелагом целостного насыпного щита. Мать рожала в личных покоях, где и положено разрешаться от бремени королеве, а замок – это самый центр всей страны. — Для человека, которому нечего скрывать, Вы весьма уклончивы. — Для серийной маньячки, разыскиваемой с восьмилетнего возраста, милая Робин, ты слишком красива.       В глубине души Санджи уверен, что его слова – не комплимент, но Робин – импозантная женщина с весьма специфическими наклонностями, а потому её искренний смешок, пусть тихий и одинокий, не заставляет себя ждать. По крайней мере, хоть у кого-то на этом корабле есть утончённое чувство юмора. По крайней мере, хоть кто-то на этом корабле понимает, когда нужно остановиться. Ведя двусмысленную жизнь, Робин издалека узнаёт собрата по несчастью. Ей интересно выведать кое-какую информацию, но она лучше, чем кто-либо, знает, что копание явной могилы приводит к разложенному телу, а не к забавной истории. Детали не особо важны, когда ясна сама суть, а бороздить чужие раны – это как-то по-садистски. Не то, чтобы ей не хотелось бы надавить на больное, но она не собиралась делать это. Быть может, просто из солидарности. Санджи не настолько глуп, чтобы считать это актом непомерной доброты.       Робин – не самый добрый человек, но даже в её сердце находится место какому-то состраданию и чувству такта. Она – зрелая женщина, и повидала за свои годы достаточно всякой мерзости, чтобы научиться держать язык за зубами. Но умение хранить тайны ни из кого не сделает человека, которому можно доверять. Робин – попутчица, не соратник, и её сердце не преподнесено Луффи на серебряном блюде. Пока нет. А потому сегодня она здесь, а завтра её след простынет, и любое сказанное ей когда-то слово будет обёрнуто против того, кто по своей глупости ей доверился. Иногда Санджи хочется с кем-то поговорить, поделиться личным, но он знает, что не может, и дразнящее существование таких людей, как Робин, только усиливает чувство внутреннего смятения. Такие, как она, поняли бы. Точно поняли бы. И этот факт – самая веская причина не говорить с ними и не выказывать перед ними слабости. Откровение, которое легко купить, легко и продаётся.       Робин не кажется плохим человеком, но Санджи по своему опыту знает, как плотно маска может прилегать к лицу, и единственная причина, почему он вообще играет с ней в эту игру, – это вотум доверия капитана. Луффи редко ошибается в людях, а его мнение на этом корабле первостепенно. Он сказал, что эта женщина на самом деле хорошая, и, раз так, Санджи склонен согласиться с данным утверждением. Ему не нужны доказательства – горящей уверенности Луффи для него будет вполне достаточно. В этом нет логики, но воля короля и его суждения нельзя подвергать сомнению. Санджи – всего лишь слуга, обещавший своему господину вечную преданность и обнажённую душу, – его мнение, в любом случае, никому не интересно. Для него же лучше не выказывать скептицизма и до крови закусить язык.       У Санджи нет оснований подозревать Робин в чём-либо, кроме её сомнительного образа жизни, и, зная, насколько глубок его собственный омут, он не склонен лезть к окружающим в душу. Он не идиот, но иногда смеет надеяться на ответную любезность. В конечном итоге, он заслужил немного учтивости в свою сторону, плавая на одном корабле с человеком, который в любой момент может отрастить руку на стене и дотронуться до него в любой неудобный момент. Робин не злоупотребляет своей способностью и чаще использует её только для того, чтобы зажать Луффи рот или ущипнуть Усоппа за нос. Изредка она ставит Зоро подножку или переворачивает его гамак, когда его громкий храп начинает мешать её вечернему чтению. Это безобидно, но Санджи не нужны два пальца на его ярёмной вене, и потому он вынужден спать, как дельфин, всегда бодрствуя одной половинкой мозга. Это утомительно, но лучше не рисковать. С ним всё будет хорошо, пока сковородки не начнут валиться из его рук. Усталость – это, в общем-то, такое же чувство, и, при большом желании, от него можно избавиться по щелчку пальцев. Наверное, не самый здоровый выход из ситуации, но выбирать не приходится. Быть может, Робин не сдаст его, но он не готов посвящать её в ту бездну научного дерьма, которую он из себя представляет. В любом случае, он и сам понятия не имеет, кто или что он такое. Пытаться объяснить это кому-то – заранее гиблое дело.       А потому Санджи делает то, что у него получается лучше всего, – уходит от темы. — Отдохни, прекрасная фея, — мягко улыбается он, понижая свой голос до едва различимого шёпота, прерываемого лишь глухим скрежетом чернильного пера. — Надо наслаждаться тишиной, пока это возможно. На нашем корабле редко бывает время простоя.       И Робин не та, кто так просто отказывается от попыток подцепить ножом крышку консервной банки, но она достаточно утомилась, чтобы повести себя разумно. — Обычно здесь очень шумно, — соглашается она, довольно поджимая губы.       И это – не улыбка, но её снисходительный призрак. Что намного лучше, чем ничего. Робин хладнокровна и жеманна, как фарфоровая кукла, которой слишком туго закрутили шарниры, и ведёт себя она весьма отстранённо, с надменной прохладой относясь к большинству вещей. И видеть на её лице настоящие эмоции, пусть и сдержанные, – целый праздник. Видит Бог, её улыбка красива, как первый весенний цветок, проклюнувшийся сквозь толщу сходящего снега, и способна озарить её аккуратное лицо небесным сиянием, отражённым мириадами звёзд. Она имеет право быть счастливой и открыто демонстрировать свою радость. Женщины заслуживают того, чтобы с гордостью носить искренние улыбки на вишнёвых губах. Очень жаль, что Робин почти не пользовалась этой привилегией. Санджи знает, что это не её вина, и он не судья другим, но его бесконечно печалит тот факт, что где-то в мире существуют или существовали люди, научившие её излишней сдержанности.       Их маленький корабль – оплот розового мирка посреди бушующих вод тёмного океана, и, если и есть место, где нужно петь, веселиться и улыбаться так широко, что уголки губ будут готовы порваться от напряжения, то оно прямо здесь.       «Мерри» – их общий дом; немного ветхий, холодный, скрипучий, как старая половица, крохотный для команды из нескольких человек, но всё же дом, который никто из них не захотел бы покинуть по доброй воле. Жизнь пирата наполнена риском, но залатанная палуба небольшой каравеллы по праву могла считаться самой безопасной крепостью во Вселенной. Стоя здесь, себя можно было чувствовать защищённым, уверенным и, быть может, даже нужным. Да, это не роскошный отель и даже не самый добротный в мире домишко, но, пока Луффи освещает им всем путь, каждому из них будет удобно. Солома может быть такой же мягкой, как гусиный пух, если ты счастлив.       И Робин счастлива, пусть и до конца не верит в это – не позволяет себе поверить.       И, быть может, это единственное, что утешает.       Мир сам по себе жесток, а к простакам он жесток вдвойне, как паук к глупой мушке, по незнанию запутавшейся в его паутине, и радоваться каждому дню нужно так, будто он последний. Тратить время на мысли о прошлом, которое всё равно нельзя изменить, на обиды, однажды отравившие душу, на людской мусор, который даже не понимает, что делает не так, бесполезно. Луффи прав, живя одним днём. По крайней мере, его душа не отяжелена страхами и ненавистью, и он может воспарить в небеса, если того пожелает. Для глупого мальчишки, способного случайно проглотить ложку вместе с едой, он бесконечно мудр в понимании жизни. Его путь не для всех, но он подходит каждому, кого он выбрал. И Робин напросилась сама, но их капитан принял её, и, если это не золотой билет для неё, то Ад должен немедленно замёрзнуть.       Робин достаточно умна, чтобы понять это. — Господин повар? — тихо окликает она, не открывая глаз.       Санджи поднимает взгляд от блокнота для записей, ставя очередную кляксу в конце предложения. По прошествии более чем тринадцати лет он признаёт, что нужно было прилагать больше усилий на уроках чистописания. По крайней мере, сегодня его пальцы не были бы полностью вымазаны в чернилах, которые чертовски сложно смыть куском хозяйственного мыла. Возможно – только возможно – и его каракули были бы куда более читабельны для нормальных людей, а то страницы выглядят так, будто по ним пробежала курица. Не то, чтобы его готовили писать мемуары. Знать подписывает, а не пишет. Это не оправдание, но такова правда. Во всяком случае, цифры у него выходили нормально. — Что такое, мой божественный цветочек? — подобострастно лепечет он, входя в свою обычную роль.       Зоро тошнит от этих милых прозвищ, слащавых, как серенады под окном, но душа Санджи поэтична и полна романтики, а потому тупой лишайник может подавиться своим пивом. Санджи не прекратит только потому, что ему что-то там не нравится. Красота Робин заслуживает комплиментов и хвалебных од, и дама за всё время не выказала откровенного неприятия к поварской манере одаривать каждую женщину в его окружении домашним именем, а молчание, как известно, – знак согласия. К тому же их милый археолог действительно походила на цветок, томный, ароматный и благородно тихий, вроде голубого ириса или сиреневой хризантемы. Зоро всё равно не увидел бы этого, даже если бы его ткнули носом в книжку с картинками. Романтика не для таких, как он.       По крайней мере, милая Робин могла по достоинству оценить его стремления поднять ей настроение и общие бытовые старания. Иногда приятно получить напоминание, что тебя ценят, не только от капитана, у которого всё равно ни для чего нет стандартов. Хотя… его похвала гораздо ценнее любой другой. Стоит это признать. Не вслух, но сердцем. — Можете приготовить к завтраку тот напиток на основе кофе, который Вы делали пару недель назад? Тот, у которого ещё была густая молочная пенка. Мне он очень понравился.       Робин неприхотлива, как пустынный кактус, и привыкла к лишениям, не смея просить о большем, и слышать её первую настоящую просьбу неожиданно, но до боли приятно. Санджи – повар; его призвание – удовлетворять нужды голодных, и он никогда не откажет тому, кто попросил его что-то подать на стол. У Робин хороший вкус, и удовлетворить его сложно, но для кока этого пиратского корабля нет невыполнимых задач. Если понадобится, Санджи обратит соль в сахар, фрукты в овощи, а кочан цветной капусты – в кусок почти настоящего мяса. Он повар – повар, которому всегда нужен вызов, – и исполнит любой каприз голодного желудка или страждущего языка. Если Чоппер не будет против, как врач, его изобретательные руки не будут отягощены кандалами и наказом максимально упростить меню. Еда должна приносить радость тому, кто её ест, и, если Санджи может вдохнуть капельку волшебства в что-то столь же простое, как кофейный напиток, он непременно сделает это, и даже сам Бог его не остановит.       День должен начинаться хорошо, и нет лучшего способа украсить утро, чем добавить в горячий кофе хорошую дозу благородного алкоголя. Благородного, а не той гадости, которую старпом хлещет вёдрами, не заботясь о состоянии собственной печени. Однажды он непременно отравится и сделает это проблемой окружающих его людей, виня их в том, что его никто не предупредил. В тот день он получит сотейником по голове с такой силой, что очнётся в сточной канаве только в следующем тысячелетии. И то… если очень сильно повезёт.       Санджи планомерно закидывает одну ногу на другую, сцепляя кисти рук в неплотный замок, и услужливо кивает, как вытянутый по струнке деревянный болванчик, бесхитростный и бесхребетный, с нарисованной красной краской улыбкой. — Всё для тебя, моя милая.       Всё, кроме честных ответов на интересующие тебя вопросы.