Глава VII

      Луффи – это константа.       Мерило всего сущего, восход и закат, начало и конец.       Санджи редко ощущает привязку к миру, в котором живёт, но близость с капитаном, возможность докоснуться до него, до его растрёпанной угольной макушки, до разваливающейся на глазах соломенной шляпы, водружённой на глупую голову, до его мозолистых рук и румяных щёк, растянутых белозубой улыбкой, возможность подать ему самый вкусный на свете обед и, позже, тщательно вытереть ему испачканный соусом рот бумажной салфеткой заставляют его дышать полной грудью, а редко бьющееся сердце – наполняться обжигающим теплом. Все тревоги рассеиваются, как утренний туман к полудню, стоит мальчишескому смеху донестись откуда-то с палубы, усладив сосредоточенный слух, а апатия улетучивается в то мгновение, когда вредное «Санджи, мяса!» раздаётся над самым ухом.       Луффи – это якорь, который не хочется отпускать, с которым хочется уйти на дно, если такова будет воля Господня.       Он юродивый дурак, эгоистичный болван и грязный ангел в старых сланцах, то и дело норовящий съесть наживку для рыбалки, и Санджи задыхается от стеснения в груди каждый раз, когда видит его, когда обнимается с ним, позволяя ему припасть любопытным носом к своей шее, когда разрешает прикусывать себе мизинец левой руки, жалуя её капитану в качестве новой игрушки. Он сходит с ума и впадает в какой-то транс, стоит назойливому придурку присесть за обеденный стол и начать барабанить столовыми приборами по каждой доступной поверхности, и, когда Луффи неизбежно заползает на него со спины, обвязывая талию резиновыми руками и укладывая гладкий подбородок на его крепкое плечо, он чувствует, что его голова готова взорваться, а тело – расплавиться.       Для кока, посвятившего жизнь обжарке мяса на гриле, томлению овощей, написанию стихов, прославляющих женскую красоту и силу духа, и развитию навыка прятать спиртное в самых странных местах, Санджи подозрительно много времени уделяет мыслям о Луффи. Это не его вина: присутствие этого неряшливого доходяги, громкого, как стадо блеющих овец, невозможно игнорировать. Луффи перетягивает на себя всё возможное внимание, становясь центром любого события, помещения или глупого происшествия, и не думать о нём, значит, оставить его на произвол судьбы и посвятить остаток своих жалких дней поиску его глупого затонувшего трупа. Луффи не любит, когда от него отводят взгляд, не слушают его или не отвечают на его глупые вопросы. Он напоминает о себе любым возможным способом, и заснуть в одиночестве, но проснуться с ним в одном гамаке, ставя свечку за огромное слюнявое пятно, расползающееся по рубашке, – это нормальная практика. Во всяком случае, на этом корабле.       «Санни» более чем в два раза больше «Мерри», но даже на нём нет места, куда их капитан не смог бы забраться. У Луффи будто бы есть внутренний радар, настроенный на поиск людей, и стоит только присесть в тёплую ванну и сделать первый расслабленный выдох, как он уже будет скрестись в дверь, исступлённо воя, чтобы его тоже пустили, хотя, казалось бы, блаженно спал на палубе всего две минуты назад. Вдоволь наигравшись с Усоппом и Чоппером, он обязательно свернётся червячком и бодро приползёт на камбуз, где приметит ноги своего творящего магию повара и начнёт тереться о них, словно бродячий кот, ожидая великодушно скинутой ему с прилавка закуски. Он на лету поймает мясные обрезки ртом, довольно зажмурившись, и обиженно потыкается лбом в колено, когда исподлобья увидит кусочек сельдерея или морковки. Подуется немного, но всё равно съест, в отместку прикусив подушечки пропахших едой пальцев, надеясь почувствовать остаточный вкус мясного сока, за что получит снисходительное похлопывание по макушке. Со стороны это должно выглядеть унизительно, но Луффи сам подставляет голову под руку, и ему решительно наплевать, что об этом думают окружающие.       Санджи тоже плевать – плевать даже тогда, когда дорогая Нами прямым текстом указывает ему на то, что он излишне балует их воспитанного волками дикаря, позволяя тому делать с собой всё, что его душе угодно, начиная от полуденных удушающих объятий и заканчивая облизыванием поварской ладошки. — Ты слишком мягок с ним, Санджи, не позволяй ему садиться себе на шею, — бормочет она, подперев подбородок рукой после того, как сделала необходимые записи в учётной книге. И это смелое заявление для человека, который буквально эксплуатирует его, безжалостно заставляя во имя любви выполнять её корабельные обязанности. — Он нас разорит, если ты продолжишь соглашаться кормить его в таких количествах.       Каждый заслуживает есть столько, сколько хочет, и не то, чтобы у них в принципе водились деньги. Для не самых безызвестных пиратов, бороздящих воды Гранд Лайн, они удивительно бедны и невезучи, когда дело касается охоты за сокровищами. Впрочем, значения это не имеет, ведь монетами нельзя набить желудок, а походить в старом костюме можно и еще пару лет. Любые нравоучения их милого навигатора и её отчаянные попытки вбить в его голову немного здравого смысла обречены на провал, когда блеск в пытливых карих глазах затмевает голос разума. Луффи склоняет голову набок, хлопает пушистыми ресничками, супит курносый нос, подёргивая им, словно свинка пяточком, и Санджи заранее знает, что ответит «да» на всё, о чём бы капитан его ни попросил, будь то третья порция мясных котлет с сырной корочкой или требование вымыть липкий сок из чёрных волос.       Купать капитана – это, в принципе, обязанность Санджи. Не потому, что другие не способны справиться с этой задачей, но потому, что терпения у Санджи куда больше, чем у всех в команде вместе взятых. Это вопрос удобства, а не лени, вопрос капитанской безопасности, а не жалкая прихоть мальчишки, который слаб до нежной ласки. Луффи… плохо заботился о своей гигиене, не придавая ей должного значения, за что непременно горько расплачивался, заливаясь крокодильими слезами в тот момент, когда Чоппер был вынужден удалить ему один из задних зубов, когда тот почти почернел и дал гнойный абсцесс. Луффи просто не видел смысла в частом мытье. Как он мог прохлаждаться в отбирающей у него силы воде, когда его ждали игры, подвесные качели, приключения и еда, приготовленная лучшим поваром в мире? Мыло больно щипало глаза и на вкус было просто отвратительным, пусть и хорошо пахло (особенно то, что использовали Нами и Робин), а с резиновым утёнком нельзя позабавиться, когда размякшие резиновые руки не слушаются тебя. В ванне попросту скучно, и тратить на неё драгоценные минуты жизни – совсем не дело. Чесотку и грибок можно вылечить травяными мазями, а грязь высохнет и отпадёт сама. Всё просто, и люди глупы, раз всё усложняют. В конце концов, запах прогорклого молока двухнедельной давности, исходящий от молодого тела, – это не так уж и плохо.       У Луффи была своя точка зрения, с которой, увы, не все были готовы согласиться. Зоро было решительно наплевать, учитывая, что ему тоже не особо хотелось мокнуть в горячей воде, и очередное внеплановое купание за бортом в жидкой соли в его уме приравнивалось к полноценному ритуалу телесного очищения. Глядя на него, Луффи тоже начал думать, что спрыгнуть с корабля – хорошая идея. Это куда быстрее, чем ждать, когда кто-то до красноты натрёт ему спинку мочалкой, и, к большому сожалению людей, обладавших более, чем одной мозговой клеткой, с этим аргументом было трудно спорить. Нами отказалась приближаться к Луффи в тот момент, когда усмотрела жука в его волосах, завизжав так громко, что вся рыба в радиусе семи миль разбежалась, а от фруктовой части команды помощи ждать не приходилось. Бедному Чопперу самом требовалась подмога, ведь его приходилось перемывать после того, как старпом халатно прополаскивал его оленью тушку в бочке с дождевой водой. Санджи, кажется, был единственным, у кого хватало физических и моральных сил иметь дело с этим кошмаром на постоянной основе.       Луффи – не самый простой человек в обращении, но с ним довольно легко можно было найти общий язык. Во всяком случае, к недоумению окружающих, Санджи никогда не испытывал с этим особых трудностей. Луффи не любил мыться, но ему нравилось, когда его мыли – когда его мыл Санджи, – и, бодаясь намыленной головой, он этого совершенно не скрывал и не пытался извернуться, как кинутый на сковородку уж. Быть может, недовольно мычал, скуля, как побитая собака, но не избегал своей участи хорошенько отмокнуть. В конце концов, у Санджи были умелые руки, и чувствовать его пальцы на теле было приятно. Куда приятнее, чем тереть себя самому. Да и результат был лучше, хотя Луффи в упор не замечал разницы между «до» и «после».        Луффи было всё равно, ходить ли в обносках и засохшей крови или чувствовать от себя запах луговой свежести, но, надевая после купания чистое бельё, до идеального состояния выстиранное Санджи, он не мог не согласиться, что чувствовал себя лучше, нежели час назад. И даже, если цикл каждый раз начинался заново, Санджи это совершенно не волновало. Долгие минуты банного мучения стоили того, чтобы Луффи мог спокойно проспать всю ночь, не просыпаясь из-за внезапного приступа дикой чесотки и собственного зловония. После зубной боли не хватало только кожной инфекции или вновь проступившей экземы. Чистый ребёнок – здоровый ребёнок, а здоровье короля для слуги превыше всего.       Каждый день Санджи просыпается с мыслью, что ему нужно сделать тысячу и одно дело: выпарить древесный сок для снарядов Усоппа, разложить книги Робин в библиотеке, натереть бокалы в аквариум-баре, перепроверить нычки спиртного, приготовить еды на целую роту солдат, помыть посуду, выстирать покрывала, пока на дворе стоит солнечная погода, снова приготовить еды, натереть обувь воском, подать закуску, поставить десерт, отдраить палубу, замесить тесто, снова вымыть посуду и нарезать сэндвичи для проголодавшихся перед ужином, и он встаёт, зная, что, помимо всего этого, должен будет сыскать тридцать лишних часов в сутках для непредвиденных обстоятельств, которые носят имя его капитана. Он прыгнет за борт, когда Луффи неизбежно свалится с носовой фигуры львёнка, сварит горячий шоколад после внепланового купания, найдёт бесконечное число минут на ответы на глупые вопросы, вроде «почему бабочки не похожи по вкусу на сахарную пудру?», расскажет занимательную историю и будет нежно трепать угольную макушку в то время, пока большая гора овощей будет томиться под стеклянной крышкой, а главное – стойко выстоит, когда голодная змея в человеческом обличии заползёт на него и устроится дремать, как на исполинском дереве, не вымолвив ни единого раздражения.       Санджи анализирует, предсказывает, подсчитывает и не чувствует усталости в своём бессмертном теле, когда понимает, что работает за шестерых. Мысли в его мозгу крутятся, как белка в колесе, и он просто не может остановиться, переходя от одного дела к другому. У него нет времени на отдых. Он не привык прохлаждаться. Не тогда, когда он мог быть полезен или оказать помощь. Он счастлив, зная, что нужен кому-то, что, наконец-то, приносит пользу. И если вынужденное развлечение Луффи для большинства – утомительная рутина, то для него – счастливая короткая соломинка, за которую он готов убить. Компания Луффи – манна небесная, шанс погреться в лучах ослепительного солнца, возможность обожать и преклонять колено.       Санджи занят – занят девятнадцать из двадцати четырёх часов в сутки, но каждую минуту своего бодрствования, выполняя сотни бытовых и житейских задач, он думает только о Луффи. В момент их первой встречи в его мозгу что-то замкнуло, стоило ему услышать этот задорный мальчишеский тон, с авторитетом короля велящий ему следовать за ним на край земли, и с тех пор всё, что Санджи задумывает, делается либо для Луффи, либо ради Луффи в безостановочном режиме. Дорогая Нами права: он балует их капитана – балует, как настоящего короля, предугадывая любую его просьбу и исполняя каждый каприз. Он вырезает лучшие мясные куски, никогда не отказывает в добавке или десерте, читает сказки на ночь, усердно стирает бельё, нежно массирует мыльную кожу чужой головы и без конца выслушивает глупую болтовню. Он делает всё это. Он не может иначе. Он не хочет, чтобы было по-другому. Его всё устраивает, ведь угождение капитану – господину, королю – одаривает его несравненным чувством блаженного экстаза.       Санджи – слуга до мозга костей.       Его существование зависит от исполнения чужих приказов.       Санджи не может не думать о Луффи, когда вся его жизнь посвящена уходу за ним.       Это его работа: знать, где его капитан, следить за ним и удовлетворять любую его просьбу, как если бы миру пришёл конец, посмей он отказаться.       Луффи занимает все его мысли, вытесняя насущные дела, которые приходится делать на автомате, и не желает выходить из его головы, как ни упрашивай.       Санджи думает о Луффи днём, подавая к столу запечённый окорок с блестящей зажаристой корочкой; думает вечером, готовя тёплую ванну и мягкую мочалку, а также пахнущее чистотой полотенце; думает ночью, вытряхиваясь из собственного гамака, чтобы накрыть капитана сбившимся в ноги одеялом; думает утром, находя в его имени причины жить и просто открывать глаза. Думает постоянно – не забывает ни на минуту, оценивая происходящие события и предметы с точки зрения их влияния на эмоциональное состояние Луффи и его общее настроение. Думает изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, не желая останавливаться и умолять мерно подпрыгивающее в груди сердце прекратить биться.       Санджи думает о Луффи, бесстрашно идя по вспученной от взрыва земле навстречу одному из семи великих корсаров.       Каменная крошка скрипела под подошвами кожаной обуви, а обрывки некогда приличного пиджака развевались на лёгком ветру. Взметнувшаяся в воздух пыль витала, как низко плывущие облака, и обломки хвойных деревьев преграждали путь. Оборванные паруса колыхались, словно сложенные знамёна, и солнце стояло высоко в небе, опаляя светом обожжённую почву. Тела людей выглядывали из-под кирпичной насыпи, и развалины старого замка напоминали о свергнутом величии, погребая под собой жуткие секреты таинственной лаборатории. Играющие тени исчезли, испарившись, как прильнувший к стенке хамелеон, и нежный шум океана раздавался где-то поблизости, словно бы милая ракушка была приставлена к самому уху. Позорные крики чаек разрезали почти мёртвую тишину.       Он мерно шёл, шатаясь, но на его теле не было ни царапины, и лишь протяжный звон в ушах служил единственным напоминанием о взрывной волне, отбросившей его прямиком в каменные обломки и похоронившей в них. Он упрямо заложил руки в карманы брюк, гордо поднял голову, уверенно устремив обданное жаром лицо к высившейся перед ним фигуре, не выражающей своим обликом ничего, кроме искренней незаинтересованности и пустого безразличия, и глубоко вдохнул, до предела расширив сжатые лёгкие. Взмывшая пыль обожгла нос. Зачерпнутый носком ботинка песок, шурша, осел на землю. Влажный кусок травяного покрова сопроводил шаги одурманивающим чавканьем, эхом отразившимся в пространстве каменной дороги.       Бартоломью Кума не двинулся с места.       Еле как державшийся на ногах Зоро дёрнулся. — Повар, какого...       Санджи – не философ, и пустые беседы ни с кем, кроме Луффи, его не интересуют, а потому он резко качает головой, давая физический эквивалент слову «заткнись».       Зоро – неплохой парень, полный амбиций и реалистичных надежд. Когда надо, его голова всегда на плечах. Он не любит планы и плохо им следует, но его котелок варит, и он способен самостоятельно сделать нужные выводы. Просто не всегда можно учесть все переменные. Но за последнюю минуту он наговорил столько отборных глупостей, что Санджи даже не в силах удостоить его сардоническим взглядом. Преданность фехтовальщика неоспорима и заслуживает достойной похвалы, а решение принести себя в жертву ради Луффи – невероятно смелый и отчаянный шаг, вызывающий восхищение. Однако, вместе с тем, невероятно глупый, когда есть куда более разумный вариант. Зоро готов отдать последнее, лишь бы их капитан продолжил путь, и Санджи ценит готовность зайти так далеко, но это не мешает ему дивиться человеческой тупости. Незнание Зоро – единственная причина, почему повар обещает никогда не смеяться над его глупостью. — Кому станет лучше от твоей смерти? — серьёзно спрашивает он, вставая чётко между корсаром и загибающимся соратником. — Куда подевались твои амбиции?       Луффи не ценит жертвы: они ему не нужны. Он – пират, а его команда – его главное сокровище, и умереть вот так – всё равно, что ограбить его, всё равно, что предать.       Санджи глубоко плевать, как Зоро видит эту ситуацию, но он точно знает, что их капитан не будет рад узнать об этом. Продать себя за него – за человека, поклявшегося защищать их, во что бы то ни стало, – всё равно, что посрамить его гордость, оскорбить его и прилюдно унизить. Решения не бывают однозначными, но достигать точки невозврата негласно запрещено. У людей одна жизнь, и отдать её за кого-то – благородно, но бессмысленно, если всё дело упирается в желание человека быть со своей семьёй как можно дольше. Луффи сильный, Луффи справится, но он не простит Зоро, если выяснит, что тот готов вот так отказаться от своей мечты. От жертвы нет толку, если за неё невозможно быть благодарным. А Луффи никогда не будет благодарен тому, кто лёг за него в могилу.       Это благородная жертва.       Но совершенно ненужная.       Не тогда, когда среди них есть тот, кому заказана дорога на Небо. — Эй, здоровяк! — вкладывая всю силу в голос, окликает Санджи корсара. — Плюнь на этого мечника. Тебе нужна голова? Бери мою.       Вступив на пиратский корабль, Санджи поклялся себе, что никто из его соратников не умрёт на его часах. Не тогда, когда он может защитить их, пожертвовав всем, что у него есть; не тогда, когда ужасные травмы и сама смерть не имеют для него никакого значения. В отличие от них, он не хрупок, словно хрустальный цветок, и не закончит свой путь от такого недоразумения, как вынутое сердце или сломанная шея. Он вернётся после того, как свет в его глазах погаснет, а не отправится на погребальный костёр с чётками в хладных руках. У него всегда есть гарантия завтрашнего дня. Никто другой в этом мире подобной привилегией не обладает. Никто, включая Зоро, который не совсем правильно понимает значение слова «превозмочь».       Санджи – не экстрасенс, но ему не нужно заглядывать в хрустальный шар или уметь читать мысли, чтобы знать, что чёртов мечник надеется пережить то, что будет дальше. Зоро храбр, самоуверен и недостаточно набожен, чтобы признать, что «попытаться изо всех сил» и «реально преуспеть», – это немного разные понятия. Можно пообещать себе что угодно, но есть вещи, над которыми ни у кого нет и никогда не будет власти. Близкий разговор с костлявой дамой в тёмном балахоне – одна из них. Она не будет торговаться, и ей действительно нет дела до того, кого именно и по какой причине она забирает. Можно быть самым сильным человеком в мире и отъехать, поскользнувшись во время мытья в душе. Она очень несговорчива, и Санджи ощутил её хладный поцелуй достаточно раз, чтобы понять, что она не будет снисходительна только потому, что кто-то её об этом попросит или удивит её свой несгибаемой решимостью. Она сломает любого, если понадобится, и одного заявления в стиле «я выживу» бесконечно мало, чтобы склонить чашу весов в свою сторону. Амбиции губят, если ты недооцениваешь того, перед кем кичишься и кому показываешь зубы. И это не путь Зоро – не путь их капитана, – но иногда лучше отойти в сторону и, если покорно и не склонить голову, то хотя бы смирить ревущую гордость. — Для Дозора я пока мелкая сошка, но будь уверен: больше всего хлопот всем вокруг доставлю именно я, — с едва различимой горечью тянет кок, почти смеясь от неизбежной верности собственного предсказания. Если удача улыбнётся ему, когда Правительство спохватится и пронюхает то, что знать никому не нужно, будет уже поздно. — Что скажешь? — Какого Дьявола ты творишь? — раздаётся позади яростное шипение Зоро, проигнорированное Санджи с куда большим энтузиазмом, чем ему хотелось бы признавать. К его чести, решение Кумы намного важнее хриплого ворчания одного идиота. После целой ночи кошмарного бреда, живых мертвецов и похищенных теней, а также присутствия одного говорящего пингвина с частями собачьего тела, он не был настроен препираться по пустякам.       «Забочусь о Луффи и наших соратниках, а также даю тебе шанс не остаться тотальным инвалидом», — хочет съязвить он, но вовремя прикусывает язык, продолжая ожидать согласие на предложенную им сделку.       В мире тысячи очень сильных людей – каждого не победишь. Попытка сторговаться – их лучший вариант, учитывая, в каком состоянии находятся их экипаж и союзная пиратская команда, и Санджи не упустит этот шанс только потому, что Зоро охотно готов совершить ритуальное самоубийство за спиной у их капитана. Санджи готов растоптать чужое достоинство, если это будет гарантировать выживание. Это странно, но крепче примиряясь с фактом собственного бессмертия, Санджи больше начинает ценить жизнь. Для него смерть представляет из себя не более, чем пустой звук, краткий миг темноты в секунды медленного моргания, но открывая глаза после долгих минут «вечного» сна, он ловит себя на мысли, что тоскует по всем тем, у кого никогда не будет запасного плана и лишнего дня на решение сложных вопросов. Жизнь человека бесценна только потому, что у него есть только одна попытка, и принести себя в жертву, зная, что повернуть время вспять невозможно, – демонстрация умопомрачительной преданности и сердечной доброты. У Санджи есть эфемерное завтра, а потому его вынужденное восхождение на эшафот – не благородная жертва, но банальная необходимость.       Ему легко жертвовать собой ради благополучия дорогих ему людей, ведь он знает, что с ним всё будет в порядке. Он никогда не будет выбирать между «я» и «они». Этот вопрос никогда не встанет перед ним, когда даже слепому ясно, что он может позволить себе быть расходным материалом. Как бы смешно это ни звучало, глупо не пользоваться столь явным преимуществом. Жизни его соратников, жизнь его капитана всегда будут для него на первом месте. Он знает, что с радостью сгорит за них в адском пламени или бросится с утёса в морскую пучину, и даже, если он понимает, что ничто из этого навсегда не отправит его в мир иной, это не имеет для него большого значения. Даже не имея запасной жизни в кармане, он бы всё равно был готов предстать перед лицом судьбы, закрыв собой их маленькую семью. Топтать землю всё равно не имело бы смысла, если бы их всех не было рядом. Санджи не жалко себя. Тот факт, что смерть даёт ему пощёчину каждый раз, когда видит его, не имеет к этому никакого отношения.       Он не сможет объяснить это, но защищать других просто кажется ему правильным решением. Само собой разумеющимся и единственно верным. Его самого никогда не защищали – ему даже не покровительствовали, – и в кои-то веки занимая роль сильного, он не позволил бы другим пережить то, что пережил сам. Он мог принять удар, они – нет, значит, его долг заключался в том, чтобы встать перед ними и позволить им спрятаться за его спиной. Он должен сделать это даже в том случае, если они праведно с ним не согласны. Так нужно. Такова логика. Таков порядок вещей. Его задача – защищать других, задача остальных – не беспокоиться о нём и отойти в сторону. Он не стоит того, чтобы о нём пеклись. Переживания лишь отравляют душу, а думать о том, кто всё равно встанет после того, как его пронзят мечом, – пустая трата сил. Для успешного выполнения миссии нужно правильно расставлять приоритеты.       Зоро умный парень, но Зоро не понимает.       И навряд ли когда-нибудь поймёт.       Ему никогда не приходилось быть ни на что не годным мусором, который изо дня в день избивали просто потому, что он не мог дать сдачи. Об него не вытирали ноги. Ему никогда не внушали, что он бесполезен и беспомощен, как перевернувшийся на спинку жук. Ему не говорили, что он не достоин того, чтобы жить. Его геройская бравада исходит от чистого сердца, от целого сердца – от сердца, которое никогда не было разбито, и его смелый выбор заслуживает уважения, а не порицания. И Санджи корит себя за то, что не имеет возможности как следует перед ним извиниться за своё бахвальство. Он не хотел перетягивать на себя одеяло, но в такой серьёзный момент он отнял бы даже конфету у ребёнка, если бы это хоть как-то помогло делу. У Зоро есть чёткие убеждения и цели, которых нужно достичь, – ему некогда валять дурака. Санджи ему не позволит. Не тогда, когда заниматься самосаботажем и подставляться – его работа. Пусть живёт и не выращивает в своей зелёной башке всякие глупости. Он не должен совершать выбор между жизнью и смертью, когда это совершенно никому не нужно, когда его об этом никто не просит и не требует от него ничего невозможного. Санджи удостоверится, что этот идиот никогда не будет вытягивать этот скорбный жребий. Не тогда, когда Санджи обещает быть рядом, чтобы перехватить ставку.       Зоро рано воздвигать на алтарь своё имя. Он пережил что-то, но ему всего девятнадцать, – впереди ждёт ещё так много хороших вещей, которые стоят того, чтобы увидеть их. Останавливаться сейчас просто глупо: заветная мечта стоит того, чтобы идти до конца. Однако не верить в неизбежность смерти – ещё глупее. Зоро самоуверен, как чёрт, и непокорен, как волна во время шторма, а потому его суждения не всегда ясны. Он идёт напролом, деля врага пополам, а, попутно, разделяет и всё вокруг на две части: на чёрную и на белую, не заботясь о последствиях. Как и у Луффи, у него всё просто, и, быть может, это главная причина, почему Санджи не мог найти с ним общий язык. Почему Санджи даже не пытался найти с ним общий язык.       Как люди, они просто по-разному смотрели на мир.       До такой степени, что, порой, отчаянно хотели перегрызть друг другу глотки из-за сущих пустяков.       Санджи не делает это, чтобы разозлить его, унизить, назвать слабым или недостойным. Нет, ни в коем случае. Он не закрыл его собой, чтобы похвастаться силой, посмеяться над ним или отмахнуться от его слов, как от наглой лжи, которой они не являлись. Они были соратниками – Санджи доверял ему, уважал его и даже восхищался им за готовность пересечь границу, прекрасно зная, что их капитан был бы в ярости от такого положения дел. Санджи не пытается пристыдить его, как маленького ребёнка, или посрамить его мужскую гордость. Они равны друг перед другом, как два дерева, росших у входа в королевский дворец, и им незачем огрызаться, чтобы помнить о том, что каждый из них должен выполнять свою – и только свою – работу.       Санджи закрывает Зоро собой потому – и только потому, – что знает, что он не должен делать то, что задумал, как бы страстно того ни желал.       Зоро – человек. Зоро смертен, как и любой живущий в этом мире, а удача не всегда поворачивается лицом, когда её просят.       Санджи не думает, что Зоро не справится. Зоро сильный – он сделает всё, что угодно, если захочет, но дело не в желании и вере, но в цене, которую придётся заплатить в случае неудачи.       Санджи восхищается отвагой соратника, отдаёт должное его неустрашимой решимости и ценит непоколебимость его духа, но они – пираты, и не играют в детские игры. Они не могут позволить себе брать слова назад или исправлять каждый неверно сделанный шаг. Санджи есть, что отдать; Зоро гол, как сокол. Он побит, истекает кровью и едва ли держится на ногах, норовя упасть на острые камни при первой же возможности, – этот бой он просто не вытянет. У Санджи есть шанс пободаться и что-то придумать, а у него, у человека, который обещал своему экипажу никогда не проигрывать, – нет. Он может воображать себе всё, что угодно, но мир вокруг чуть сложнее, чем сладкий вкус победы и горечь поражения. Санджи знает больше – он видел больше, – и он ни за что в жизни не позволит тупому лишайнику нарушить своё обещание из-за слепоты собственных амбиций.       В расправленную постель нужно ложиться, но Зоро не в том состоянии, чтобы потом с неё встать.       Санджи делает ему одолжение.       Быть может, однажды он отплатит тем же.       Их капитан был бы так опечален, если бы знал.       Но Санджи не получал приказа не лгать, а потому он извернётся, как сможет, но не даст происходящему выйти из-под контроля и дойти до чужих ушей.       Луффи проницателен и даже, по-своему, умён, но он тоже многого не знает. Он не считает важным узнавать некоторые вещи, сознательно отвергая ту или иную часть картинки. Он подчиняет, ломает, уничтожает всё до основания, пока объект перед ним не примет первозданный облик. У него своя философия, взрывающая сознание окружающим людям, свой способ жить, лично им выработанный, и своя «полютика», в которой нет места ни для чего, кроме его мечты и дорогих ему людей. Луффи верит почти всему, что ему говорят, ведётся на глупые розыгрыши и до одури мечтает врезать мухлюющей судейской роже, но он живёт лишь в краткий миг настоящего, и, если оно его не устраивает, он делает всё, чтобы яростно выразить своё глубочайшее несогласие с привычным порядком вещей. Он импульсивен, неряшлив, невоспитан, эгоистичен и глуп, и он ни за что на свете не позволит кому-то портить свои игрушки. Его команда – всё для него, и он никому не даст себя обокрасть. Не даст даже члену собственного экипажа.       Если Зоро пойдёт на этот шаг и, впоследствии, сдохнет, как безродная псина, Луффи разозлится так сильно, что обрушит само небо, не заботясь ни о чём, кроме ноющей боли у него в груди. Санджи с великой покорностью вытрет капитанские слёзы и позволит выплакаться себе в пиджак, но он не готов вернуться в Ад только потому, что Зоро – идиот. Ему не жалко – пусть делает, что хочет. Санджи не собирался стоять у кого-то на пути или указывать кому-то, как жить, но, если в деле замешан Луффи, чьё здоровье и безопасность всегда на первом месте, он был обязан вмешаться. Для человека, чьи эмоции часто покрыты полупрозрачной ширмой, он удивительно остро на эмпатическом уровне переживал боль и негодование своего капитана. Если Луффи было нехорошо – его сердце разрывалось на части. Он не был уверен, насколько обжигающей будет агония, если этот мальчишка – его король, господин, монсеньор – похоронит друга. И, видит Бог, он не хотел узнавать.       Не после случая с Усоппом.       Это был чёртов кошмар, а ведь их канонир даже не умер – просто вспылил на нервной почве, поддавшись сомнениям и собственной неуверенности. Вспылил так сильно, что, быть может, нехотя, но ударил их капитана в самое слабое его место – в сердце.       В комнатушке захудалой гостиницы Луффи содрогался от рыданий, не различая перед оплывшими глазами никого и ничего, но яростно жался к груди Санджи, до скрипа сжимая ткань его оранжевой рубашки, и бодался покрасневшим лбом, как потерянный телёнок, не находя удобного положения, чтобы облегчить внутреннее смятение. В номере было душно и темно, но никто не решался встать с места, чтобы приоткрыть окно или просто включить свет. В воздухе витал аромат высушенной древесины и чистых простыней, и где-то за стенкой незатейливо пел сверчок. Протяжные всхлипы Луффи, давящегося собственной слюной и хриплым визгом, прорезали напряжённую тишину, низвергая и без того удручённое настроение прямиком в Преисподнюю.       Чоппер глухо ревел, сидя на коленках у дорогой Нами, отчаянно жаждя утешения её мягких поглаживающих его шёрстку рук после недавнего потрясения, а сама штурман раздражённо супила нос, заливаясь тихими слезами, и словно бы не верила, что что-то подобное происходило именно с ними, а не с какой-то другой пиратской командой. Её усталое, обессиленное негодование проникало в каждую клеточку её нежного тела, и со стороны она смотрелась, словно мраморная скульптура, поставленная в центр фонтана, искрящегося солёной водой: такая же холодная, покинутая и одинокая. Зоро устроился в углу, между кроватным столбиком и краем деревянного подоконника, откинул голову назад и положил одну руку на придвинутое ближе к груди колено, время от времени сжимая и разжимая кулак. По его отстранённому лицу было трудно что-либо прочитать, но вена на его лбу недвусмысленно дёргалась, мимолётно взбухая каждый раз, когда очередное рыдание тошнотворно булькало у Луффи в горле. Он не выглядел нерешительным или беспомощным, но его неприкаянность и немедленное желание пойти переговорить с Усоппом грубым физическим образом были довольно очевидны. Робин… Робин с ними не было, и когда она вернулась бы – если бы вернулась – было неизвестно.       Это был тёмный миг для каждого из них: голодные, вымокшие, бездомные, имевшие за плечами лишь по рюкзаку скромных пожитков они не находили себе места, тесно ютясь в тёмной каморке, и совершенно не представляли, как будут встречать следующий рассвет. Их капитан – их лидер, ориентир, солнце, что ведёт за собой без сна и усталости, – не только был выбит из колеи, но, кажется, в сгущающихся сумерках потерял всякую надежду на лучшее, согревающую его огромное сердце. Его корабль был сломан, его команда разваливалась на части, и он сходил с ума от горя, тыкаясь в каждый закоулок, как слепой котёнок, маниакально ища отблеск чужого тепла, к которому можно было бы жадно припасть, чтобы спастись от душевного мрака.       Он обессиленно завалился на нижнюю койку, скомкав под собой чистое одеяло, и начал возиться на нём, как только что вылупившийся птенец. Воя, он чуть ли не рвал матрас, как игривый щенок, копающий влажную землю, и барахтался до тех пор, пока Санджи не ответил на немой зов и не присел рядом с ним, мгновенно позволив повалить себя рядом, как бездыханную куклу. Луффи забрался на него – обвил, как удав, своими дрожащими резиновыми конечностями – и принялся тыкаться ему в грудь, остервенело вытирая непрекращающийся поток горячих слёз и смазывая забившие нос сопли, и без конца искал ответ на вопрос, что он сделал не так. Он до крови кусал губы, сплёвывая горечь, и слепо моргал, позволяя каплям соли задерживаться на своих взмокших ресницах, подобно сосулькам, повисшим на ветвях голых деревьев. Его щёки покраснели от напряжения, а облупленный нос всё норовил забраться в ложбинку поварской ключицы, чтобы как можно глубже вдохнуть знакомый аромат табака, успокаивающий и стойкий, напоминающий ему о том, что у него ещё кто-то остался. Он скрежетал зубами и плакал, плакал, плакал.       И сердце Санджи разбивалось, резонируя с чужой болью.       Он положил руку на вспотевший затылок своего капитана и нежно провёл пальцами по спутанным угольным прядям, умоляя Бога позволить ему принять на себя часть боли, испытываемую Луффи в тот момент. Мальчишка лип к нему, как жвачка, и трясся, как осиновый лист на промозглом ветру. Он ревел, забывая дышать, и давился собственными слезами, впитываемыми тканью грязной оранжевой рубашки. Мокрые пятна расползались на грубом хлопке, и кожа начинала чесаться от влаги, но Санджи не думал сдвинуться с места или посметь убрать руки с дрожащего тельца, прижимающего его к скомканным простыням. Луффи цеплялся за него так отчаянно, будто бы он был последней соломинкой, сулящей ему спасение, и отказать ему сейчас казалось невыразимой подлостью. Капитан вжимался в него с такой силой, будто бы взаправду хотел раствориться в нём, убежав от печали и гнева, терзавших его израненную душу. Санджи ласково обдувал мальчишеское ушко горячим дыханием, не смея шептать слова утешения: что бы он ни сказал – всё было бы ложью. Несчастья случались – они не были неизбежны, но напоминание об этом – это последнее, что Луффи было необходимо услышать. После всего… он заслужил несколько часов покоя.       Луффи ёрзал и тёрся об него, как грешник, в отчаянии кинувшийся в ноги самого Господа, и воздух в тесном и тёмном пространстве становился всё гуще, напитываясь скорбью и огорчением. Он плакал, а звёзды на небе шли кругом, и Санджи прижимал его к себе, не заботясь о порче одной из любимых рубашек. Он выл, бормоча в шею повара что-то неразборчивое потрескавшимися губами, а желудок под красной жилеткой урчал ему в такт, не надеясь получить в ближайшее время и крошек от хлеба, ведь кислый привкус в его рту, тягучий и тошнотворный, подавлял аппетит. Он рыдал, крепче обвиваясь вокруг Санджи, а синяя дымка на горизонте светлела, подобно линяющим джинсам, и его тело стремительно обмякало, когда он начал погружаться в беспокойный сон, измотанный и расстроенный, как старое фортепиано.       Санджи был рад, что та ситуация разрешилась, хотя он отдал бы многое, чтобы она не произошла в принципе. Образ разваливающегося Луффи настолько ясно отпечатался у него в памяти, что он до сих пор чувствовал влажные следы его слёз на своей одежде и цепкую хватку жилистых рук, не позволяющих ему уйти или просто двинуться с места, – на теле. Капитан так сильно сдавливал кисти рук, что у Санджи остались синяки. И даже, если они сразу же исчезли, смытые нечеловеческой регенерацией, эфемерная боль от них, проникающая глубоко в мышцы, прела ещё несколько суток, как оставленные в душной кладовой овощи. Складывалось впечатление, что это нельзя будет забыть, как страшный сон. Быть может, оно было верным.       В тот день, шепча отсохшим языком однотипное «тише, тише, тише», Санджи, к своему ужасу, понял две вещи: во-первых, Луффи ещё не научился по-настоящему справляться с неудачами, принимая многие события исключительно на свой счёт, а, во-вторых, чтобы совершать нечто ужасное и причинять боль совершенно не обязательно родиться бесчувственным монстром с непробиваемой бронёй вместо кожи и куском острого камня – вместо сердца. Это было одним из самых неприятных откровений, с которым ему когда-либо приходилось иметь дело. А Санджи, без конца просыпавшийся на бумажном матрасе больничной койки или на грязном покрывале в тюремной камере, знал толк в жутких озарениях: не каждому дано испытать тот спектр эмоций, который возникает, когда ты открываешь глаза и понимаешь, что тебя заживо жуют голодные крысы.       Он знал: Усопп не со зла, но, содрогаясь от боли их капитана, Санджи не чувствовал ничего, кроме негодования и гнева, нарастающих глубоко внутри. Он прижимал задыхающегося от слёз Луффи к своей груди – Луффи, мальчика, дочиста вылизывающего свою третью тарелку жаркого, всё ещё свято верящего, что розовые облака на закате сделаны из сахарной ваты, и бесстыдно мочащегося с корабельного борта в море прямо при находящихся на палубе девушках, – и в его голове просто не укладывалось, как можно было додуматься причинить этому простодушному ребёнку вред. Луффи никогда специально не делал плохих вещей – а если и делал, то в половине случаев просто не понимал этого, – и осознавать, что кто-то намеренно причинил ему боль – кто-то из его собственных соратников, – было до удушья невыносимо.       Санджи бесконечно, бесконечно рад, что эта история позади.       В конце концов, обида, в отличие от смерти, обратима.       У Усоппа был шанс вернуться, и, хвала Богу, он им воспользовался. У Зоро такого шанса явно не будет, если он не израсходует весь оставшийся запас худой удачи. Люди смертны – люди не возвращаются оттуда. Если он действительно продаст свою голову, вернуть его будет нельзя. Санджи уважает Зоро – уважает его путь и решения, – и, по большей части, ему реально плевать, что тот с собой делает. Хочет в могилу? Ради Бога. Санджи выльет на яму его вечного упокоения бутылку алкоголя средней ценовой категории, зажжёт палочку миртовых благовоний, прочитает молитву, и пойдёт заниматься своими делами. Ему нет дела до демонстрации чужого великодушия и силы воли. Тем более, ему нет дела до дураков. Но он не готов объяснять Луффи концепцию загробной жизни, даря ему ложную надежду на существование и устройство места, в которое его самого всё равно не пускают. Он не готов говорить о грехах, покаянии, Райских Вратах и пучинах Ада. Он не судья – он не готов ручаться за то, куда тупой лишайник отправится после Божьего Суда. И он уж точно не готов объяснять, что за Зоро нельзя будет отправиться, когда Луффи неизбежно решит, что, раз Ад или Рай – это осязаемые места, то до них можно будет добраться. Он не готов разводить полемику, а Луффи не готов слушать. Не тогда, когда жизни соратников – самое ценное его сокровище. И Санджи скорее выбросит недельный провиант за борт, нежели ввяжется в это дерьмо.       Мигрени и так мучили его слишком часто – он не собирался позволять Зоро становиться ещё одной причиной его внезапной аневризмы.       Санджи не делает ставку на интуицию: гадание на кофейной гуще переоценено, а у Бога нет времени, чтобы раздавать советы каждой твари на земле. Наблюдение – единственный надёжный способ предсказывать события. Чувство безопасности сильно зависит от досконального знания своего окружения, и Санджи не тратит ни минуты своей жизни зря, отвлекаясь на миллионы несущественных мелочей. Его мозг кипит, а светлые волосы на руках и ногах топорщатся, как остатки скошенной по осени травы, мурашки идут по позвоночнику и холодок разливается в груди, но он всегда оценивает ситуацию. Хлопоча по кухне, он удивительно точно знает, что происходит на палубе, которая скрыта от него стенкой камбуза. В любой момент времени он может сказать, кто где находится и что делает; может описать распорядок дня каждого соратника без единой ошибки и запомнить каждый разговор с ними, как если бы однажды ему пришлось досконально воспроизвести его на допросе. Он откладывает в памяти предпочтения друзей, без труда читает язык их тела и практически со стопроцентной точностью предсказывает их действия, основываясь на многомесячном анализе их личностей. Дорогая Нами заправляет рыжую прядку волос за левое ухо, тянет его имя на октаву выше и легонько дёргает мизинцем? Вот-вот поступят просьбы сократить расходы на питание и отправиться охранять мандариновую рощу от поползновения резиновых рук. Усопп слоняется без дела вдоль правого борта, скользя босыми ногами по травянистому настилу, и играется с леской от удочки? Кому-то нужен острый соус, но он боится попросить. Чоппер сидит на перилах и болтает копытцами, невзначай косясь в сторону милой Робин? Он не против попробовать десерт, находящийся на её прикрытом зонтиком столике, и пытается придумать благовидный предлог подступиться к ней так, чтобы он, Санджи, не заметил. Фрэнки потирает затылок и пытается втянуть его в светскую беседу? Что-то в трюме взорвалось и это нужно убрать, пока всё не высохло и не стало липким от «Колы». Ноги Луффи едва заметно дрожат, а сам он с удивительной лёгкостью соглашается на полуночную закуску, не состоящую из одного только куска жареной свинины? Ему приснился кошмар, о котором он не намерен говорить, но который что-то больно зацепил в его простодушном сердечке. Лучше приготовить побольше мясных котлет и выпарить сладкий соус, размешать щедрую ложку мёда в большом стакане тёплого молока и срезать корочки со вчерашнего хлеба, а затем подать всё к столу, тихо присесть на скамейку рядом с капитаном и положить одну из бледных рук на острое мальчишеское колено, молча дав тому ощутить своё преданное утешительное присутствие. А после быть готовым провести остаток ночи в сидячем положении, ведь Луффи не захочет возвращаться в свой гамак, предпочтя ему твёрдость поварских коленей, на которые упадёт головой с грацией мешка картошки, потеревшись бархатной щекой о грубое сукно приталенных брюк.       Санджи знает почти всё почти обо всех, с кем имеет дело на постоянной основе, и он, по-своему, горд этим, хотя осознаёт, насколько неприлично с его стороны изучать собственных друзей. Он не следит за ними в прямом смысле слова, и уж точно не собирается класть их на хирургический стол, чтобы заглянуть в их нутро, как когда-то делали с ним, но провожает их взглядом и вслушивается в любые звуки, которые доносятся до его ушей. Он не теряет бдительность, не отвлекается, не забывает, не отпускает ситуацию, не делает вид, что закрывает глаза. Он знает размер бюстгальтера Нами, любимую марку мыла Робин, забавные повадки Усоппа и с лёгкостью распознаёт кризисные ситуации Чоппера, основываясь только на еле заметном изменении тональности его голоса. Он знает каждое пятнышко и каждый шрамик на теле Луффи, тонко чувствует его настроение и удивительно легко понимает всё, о чём думает его капитан, совершенно не удивляясь нелепости или откровенной дурости его мыслей. Он всегда знает, что подать на стол, и головой ручается за тот факт, что с полуслова определит, что тот или иной его товарищ по команде запросит поесть, ведь их вкусовые предпочтения для него – открытая книга, какими бы необычными они ни были. Если его капитан желал набить брюхо глиной, то работа Санджи – кивнуть и смешать в миске брикет мастики и сырое песочное тесто, добавив для вкуса пару ложек мандаринового джема, и дать ребёнку поиграться с этой массой руками, полепить из неё куличики и слизать её потом с собственных пальцев. В этом нет – никогда не было – ничего сложного для того, кто смотрит на желание сердца, а не на слова, вылетающие изо рта. Впрочем, если Луффи действительно когда-нибудь захочет комок глины, Санджи просто помоет его в проточной воде и убедится, что в нём нет паразитов. В конце концов, его предназначение на этом корабле заключается в защите каждого члена экипажа. Преклонив колено, он обязался ограждать капитана от неприятностей и ублажать каждую его просьбу, нелепую или нет.       Санджи – охотник по натуре. Как пастух, он пасёт своё стадо, отгоняя его от обрыва, и гладит по белоснежной шерсти каждую овечку, которая слушается его молчаливых предостережений. Он награждает каждого покорившегося вкусным лакомством, вышедшим из-под его умелых рук, отчего-то памятуя о пятёрке птифуров с лимонным кремом, одно воспоминание о которых вызывает у него обильное слюноотделение и резкую боль за грудной клеткой, а отличившимся дарит билет на встречу с железной набойкой в его туфлях, не чувствуя никаких совестных угрызений, когда кости ребят глухо трещат под его пяткой. Без устали он преследует своих жертв, узнавая о них всё, что только можно, но не спешит загонять кого-то в угол. Он изматывает оппонентов, играет на их чувствах, как на настроенной скрипке, и указывает им путь, по которому нужно идти, делая вид, что всё это – не его идея. Он не пишет карточки досье, не ведёт тайную переписку, не получает секретные директивы по оплачиваемой дорогой Нами почте, но знает куда больше, чем говорит, не видя большого смысла лишний раз стыдить людей, с которыми путешествует. В конце концов, ему ли говорить о секретах?       Нами намеренно занижает сумму их бюджета в учётной книге и держит небольшой неприкосновенный запас под одной из досок в их с Робин комнате, однако не брезгует взаправду утянуть часть денег исключительно себе на карман. Чоппер от нечего делать жуёт медицинскую вату и разговаривает с воображаемыми пациентами, а Усопп бессовестно подворовывает еду, оставленную Санджи специально для капитана, не признавая своей вины даже перед обещанием отдать должное его навыку ювелирно вскрывать замки на шкафчиках, которые запираются только потому, что это – грёбаная необходимость на их корабле, который принадлежит мальчику, способному заточить недельный провиант за один день. Фрэнки и Робин используют одну из кладовок, чтобы перепихнуться, и скрывают тот факт, что у них был один кандидоз на двоих. Это было, в каком-то смысле, забавно, если бы Санджи не сгорал со стыда оттого, что владел подобной информацией, но знание почти всего не подразумевало, что вещи, доходящие до него, будут только хорошими.       Санджи знает каждый закуток на «Санни», знает, где что лежит и когда это использовалось в последний раз; знает, когда на его камбуз нагрянут гости, знает, сколько ложек сахара положить в чужой чай. От него не скрыть плохой настрой, не припрятать под ковёр разбитую чашку и не избавиться от улик своего присутствия на кухне в неположенные часы. Его нельзя заставить поверить в ложь, нельзя вымолить у него прощение, если он разозлился, и нельзя уйти от наказания, если он, всерьёз, решил сыграть палача. Подобно Богу, он знает почти всё, и бежать от него бесполезно: он всё равно догонит, подстёгиваемый неизвестным рефлексом. Догонит и вломит, как в последний раз, не чувствуя ни жалости, ни раскаяния. В конце концов, испорченная сковородка явно дороже пластики носа. Подумаешь, сломанное лицо. Не велика потеря. Нужно думать прежде, чем делать то, о чём не просят.       Санджи наблюдателен, а Зоро – лишь ещё одна движущаяся цель, по которой его вымуштренный мозг велит ему пальнуть. — Цельтесь точнее, — слышит он в голове давно забытый голос одного из инструкторов в белом капюшоне, что учил его когда-то правильно держать пистолет, исправляя положение его рук и стойку. Слышит и не может сопротивляться, словно бы прирастая ногами к полу.       Глубоко укоренившееся в разуме учение Джермы гласит, что нельзя никого к себе подпускать – цель всегда должна находиться на расстоянии, как маяк, сияющий на горизонте. Без надобности к ней не нужно приближаться, подходить вплотную, выдавать своё присутствие. Подпустишь – будешь открыт для удара, подойдёшь слишком рано – вскроешь собственные намерения. Для начала достаточно просто изучать объект, неотрывно следя за ним из безопасной зоны. Без приказа или достойного основания нельзя действовать. Нет нужды рыпаться с места, когда король молчит. Санджи спокоен, как вода в штиль, и тих, словно притаившаяся в норке мышь. Он проводит на камбузе почти всё своё рабочее и свободное время, без конца помешивая содержимое огромных кастрюль и проверяя корочку на мясном рулете, но это никак не мешает ему наблюдать, вслушиваться и делать выводы. Он ставит мысленные галочки, даёт себе указания на будущее и кропотливо расставляет собственные приоритеты, стараясь не поддаваться гнилому раздражению или страху быть уличённым во лжи.       Санджи не препарирует Зоро взглядом и не выкидывает его осмотренные внутренности на подставленный железный лоток, чтобы, позже, залить их формальдегидом или заспиртовать в пузатых стеклянных банках – таких же, какие стояли на полках в подвальных лабораториях, освещённых неестественным голубым светом. Он не прожигает дыру в мускулистой потной спине и не следит за мановением грубых рук, но внимательно вслушивается в лязганье металла поднимаемых гирь и бульканье краденой выпивки в чужом желудке. Санджи следит за ходом покрытых мхом мыслей и предсказывает начало очередной пустой потасовки, по слогам разбирая каждый мозговыносящий и тупой довод. Он следит за ровностью тихого дыхания и отличает, когда его соратник действительно спит, подставив загорелое лицо к солнцу, а когда лишь делает вид, что дремлет, находясь в полной боевой готовности. Санджи чувствует разницу между тяжёлой выверенной поступью и вальяжной босой прогулкой по деревянным доскам, между саркастичной серьёзностью и самоуверенной бравадой, между напускной злостью и настоящим гневом.       Санджи плавает под флагом черепа в соломенной шляпе уже почти год, и нескольких месяцев делёжки с этим человеком общего дома вполне хватило, чтобы нормально познакомиться и проникнуться друг к другу если не терпимостью, то, хотя бы, лояльностью. Санджи не настолько самоуверен, чтобы считать свои выводы истиной в последней инстанции, но что-то он, определённо, понял: любимая еда Зоро – рисовые колобки с солью, вкусовые предпочтения у него находятся на грани горечи и откровенной кислятины, чувство такта отсутствует от слова «совсем», но понятия чести и достоинства незыблемы для него и высечены в камне так явно, что о них можно буквально разбиться. Он по-житейски туп, прямолинеен до грубости и упрям, как старый ишак, когда дело доходит до признания собственной неправоты. Он несёт околесицу почти так же часто, как Луффи, и обходит вопрос гигиены десятой дорогой. Он – законченный алкаш с невероятно живучей печенью, неплохой друг, с лёгкостью заменяющий собой любого врага, и достойный соперник, победа над которым, даже в самом глупом соревновании или настольной игре, дарит искреннюю детскую радость. Он силён и предан, как цепная собака, и не смеет кусать капитанскую руку, которой готов отдать и сердце, и душу, хоть и идёт за кем-то только потому, что этот кто-то сильнее его. Он – его соратник, и Санджи не хотел бы быть в команде с иным старпомом, пусть Зоро и невыносим большую часть времени.       Санджи знает, что у лишайника за плечами много сомнительных и интересных историй, о которых он никогда не расскажет, и он уверен, что в его прошлом точно есть место для душераздирающей трагедии, которая всё не отпускает его до конца, несмотря на время, но он старается не думать об этом, хоть это и ясно, как день, и никакие доказательства не нужны. Санджи хватает ума не ворошить чужие душевные закрома, и, если Зоро предпочитает лестницам канаты, прыжки и лифтовую тягу посредством бестолковых резиновых рук, он, исходя из солидарности и базовой порядочности, делает вид, что не замечает этого. Не замечает точно так же, как и тот факт, что один меч – тот, что в белых ножнах, – фехтовальщику чуть дороже двух других. Прошлое в прошлом. Без нужды нет смысла стряхивать пыль с мозговой коробки и тыкать спицами в омут с воспоминаниями. Ничего хорошего из этого всё равно не выйдет. По крайней мере, так считал сам Зоро, и это было вторым утверждением, с которым Санджи был до глубины души согласен.       Они были разными людьми – настолько разными, что были готовы всерьёз назвать небо красным или зелёным, если это означало оспорить мнение другого, – и перспектива прослыть придурком ни одного из них не пугала. В мире было трудно сыскать более полярно противоположных личностей, чем они, и это утверждение почти льстило им в обычный день. Но, несмотря на все различия, они могли работать вместе и охотно делали это, когда приходилось. Они стояли – спина к спине, – и совершенно не переживали за тыл, зная, что их задницы будут прикрыты друг другом. Они знали друг друга достаточно, чтобы доверять и драться на равных, как и положено соратникам.       Санджи знал Зоро достаточно хорошо, чтобы, не имея глаз на затылке, с непомерной усталостью во всём теле сместить голову немного влево, чтобы уклониться от внезапной атаки.       Нож в спину – не путь мечника, но Зоро в отчаянии, и только поэтому Санджи прощает ему такую подлость; только поэтому он не думает дважды, когда заносит ногу назад и отплачивает другу той же монетой.       Санджи не уверен, сколько силы вложил в удар: в его ушах всё ещё стоит звон от недавнего взрыва, а тело плохо слушается, напоминая набитый ватой манекен, но надеется, что череп его соратника – друга, готового зазря возложить свою голову на алтарь, – остался цел. Он не слышал хруста – лишь глухой удар обмякшего тела, впечатанного в одиноко стоящую каменную плиту и сползшего по ней, как капля дождевой воды по стеклу иллюминатора, – но, когда твои ноги твёрже стали, нельзя загадывать. Зоро оседает, закрыв глаза, и новая лужа крови не спешит разливаться под ним, а потому Санджи глубоко вздыхает, тоскуя по зажжённой сигарете, и умывает руки. Дыхание мечника выравнивается, и более он не делает попыток подняться, безмятежно растянувшись на влажной земле под лучами яркого солнца.       Кажется, последней осознанной мыслью, читавшейся в его озлобленном взгляде, было: «Будь ты проклят, повар». Но Санджи не знает наверняка, ведь он не поворачивался, какое-то время оставаясь в неустойчивой стойке на одной ноге. Он не обиделся бы, если бы это действительно было правдой. В конце концов, его проклинали с самого рождения. Не то, чтобы это было что-то новое. Ему не привыкать, а Зоро имеет право быть честным в пылу искренней обиды. Какая ирония: они пережили столько глупых перепалок, чтобы, в конце концов, поцапаться ещё раз только для того, чтобы решить, кто из них принесёт себя в жертву за остальных – в жертву за другого. Это смешно. Но Санджи не смеётся. Хотя ему очень, очень хочется.       Если что-то пойдёт не так – поваров на Гранд Лайн пруд пруди, и найти нового не составит большого труда. А вот более подходящего и преданного ему старпома, что понимал бы его с полуслова, Луффи, при всём его везении, не откопает никогда. Санджи ни о чём не сожалеет. Ему легко сделать этот выбор, когда дело касается его капитана. Для Луффи ничего не жалко: ни еды, ни времени, ни жизни. Санджи не согласен жить с другой установкой, сросшись с этой. Он боится гнева Луффи, но за себя ему ни капельки не страшно. Даже во включённом состоянии его чувство страха настолько атрофировано, что, кажется, отмерло вовсе. Это странно, но он этому рад, ведь отсутствие трясущихся поджилок помогает ему выглядеть более уверенно под нечитаемым взглядом корсара, что скрыт за бликующими на солнце очками. Санджи редко ощущал себя незначительным, и даже мужчины втрое больше его не могли задеть его гордость, но мелочные прятки в огромной тени возвращали неприятные воспоминания: отец тоже высился так над ним, и Санджи терялся на его величественном фоне, как жалкая букашка, ошибка и ничтожество, которыми он и был, со слезами на глазах падая на колени от собственной ущербности.       Он отгоняет наваждения, как назойливых мушек. Это было давно. Он больше не маленький мальчик, гниющий в темнице, не принц, лишённый наследства и родительской любви, не конвейерный брак, который нельзя починить. Он больше не слаб. — Так что? — твёрдо повторяет он свой вопрос, высокомерно задирая голову и крепче сжимая кулаки в карманах разорванных брюк.       В жилах Санджи течёт благородная кровь. Знати не пристало валяться у кого-то в ногах и умолять, а потому он не намерен склонять голову до самого конца. Меньшее, что он мог сделать перед лицом неизбежного, – это сохранить спокойный и чинный вид. Его учили тянуть подбородок, били по спине, если он сутулился, и требовали твёрдо стоять на ногах, какое бы потрясение ни пошатнуло его душу. Выродок королевской четы должен соответствовать своему статусу – должен выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его происхождении и достоинстве. Его уверенность – дело привычки, но Санджи предпочитает думать, что он просто храбр. В эту минуту не хотелось бы выглядеть жалко. В отличие от него, Зоро был бы способен смиренно попросить врага прикончить его, но Зоро – простолюдин с сердцем настоящего воина, а Санджи – всего лишь низвергнутый с пьедестала слуга, лелеющий воспоминания о хвастливом благочестии и привилегиях почтенного титула. Он не способен поклоняться никому, кроме своего короля, в каком бы меньшинстве он ни был. Даже ради спасения собственной шкуры он просто не мог заставить своё эго умолкнуть. Он не боится, и ему всё равно, что будет дальше. Что бы это ни было, он примет это с гордо поднятой головой и честью.       Бартоломью Кума бесстрастно обводит его тощую, побитую, но бахвалящуюся фигуру нечитаемым взглядом. Несколько секунд он молчит, как громадная рыба, уставившаяся в стекло аквариума, и Санджи буквально чувствует нарастающее в горячем воздухе напряжение. Оно сгущается, как доведённый до кипения фруктовый кисель, и твердеет до такой степени, что его становится невозможно разрезать кухонным ножом. Мгновения походят в его уме на часы, но он не двигается с места, не намереваясь отступать, и прохладный ветер холодит его взмокшую от пота кожу, обёрнутую в рваный костюм. Когда корсар, протяжно вздохнув, начинает говорить, нервы в теле импульсивно натягиваются, хотя разум не испытывает ничего, кроме блаженного расслабления.       Корсар не выглядит впечатлённым демонстрацией самоуверенности, но Санджи плевать: пока жизнь Луффи может быть спасена, ни одна другая вещь, будь то собственное унижение или жизнь, не имеет для него значения. — Если я наврежу Соломенной Шляпе, то навлеку на себя позор, — диктует Кума, и, для кого-то столь сильного, громадного и внушительного, его голос звучит удивительно мягко. Едва слышный, почти мелодичный тембр удивительно резко контрастирует с его мощной фигурой, отбрасывающей на человека перед ним длинную тень, и Санджи кажется это странным, хотя виду он не подаёт.       Иногда его немного плавающий голубой глаз скашивался в сторону оголённого вражеского плеча – туда, куда Зоро успел нанести хороший удар, обнажив железную обшивку и искрящиеся провода. По какой-то причине, это зрелище вовсе не напрягало, и, даже, вселяло какую-никакую, но надежду. Осознание того, что перед ним был не совсем человек, успокаивало, хотя любой другой пират на его месте был бы ввержен в пучину удивления и тягостных раздумий. Санджи вырос в мире холодного хирургического света и скрежета механических шестерёнок. Он засыпал под звук металлического эха и шипения сварочных аппаратов и просыпался от боя рабочих молотков. Запах машинного масла сопровождал каждую его тренировку, а без скрипа рабочих инструментов, тупящихся о сталь, не обходился ни один чёртов день, проведённый на бумажном матрасе больничной койки. То, что испугало бы большинство, для него всего лишь реальность детства, от которой ему ни горячо, ни холодно. Он родился в окружении клонов и людей без чувств, но с бронёй вместо кожи, – какой-то киборг не способен внушить ему страх.       Обычные люди, вспоминая о ранних годах, думают о стряпне своей матери, о красивых бабочках, пойманных в сачок, о разодранных при падении с дерева коленках и перламутровой рыбе, пойманной на детскую удочку с гнилого причала. Погружаясь в омут прошлого, Санджи мерещатся лишь алмазные свёрла, слепящий свет ионных резаков, капсулы с опасными химикатами, отравляющими всё в радиусе нескольких узлов, запахи спиртов и формальдегида и непонятные технические чертежи, полностью устилающие рабочий стол достопочтенного отца. Находиться в окружении холодного камня и бездушных машин для него привычно почти так же, как жить на корабле. Роботы его не пугают. Не после того, как он жил с ними под одной крышей. Не пугают его и продукты странных экспериментов, свёрнутых или одобренных Правительством. Было бы странно, если бы он падал в обморок при виде себе подобных – при виде собратьев по несчастью.       Санджи не страшно, не противно, не мерзко, но вид порождённых оголёнными проводами искр и спаянных металлических щитков вызывает у него приступ ревущей меланхолии, от которой сосёт под ложечкой. И, так как взгляд у него отвести не получается, он рад, когда корсар сам сходит с места, размеренными семимильными шагами направляясь в сторону валяющегося без сознания Луффи, нашедшего приют между двумя здоровыми каменными обломками. Динамика возвращает его блуждающие мысли в нужное русло, прерывая бесконечный поток дурной саморефлексии. Санджи хочет ощетиниться: враг не должен миновать баррикады и направляться к королю, но ничуть не меняется в лице, отчего-то зная, что его сделка была одобрена, была принята. Однако вид тряпичного капитана, спящего в руках того, кто пришёл по его душу, по-прежнему не вызывает у него особого доверия.       Луффи безмятежен, безволен и полностью расслаблен, как реющие на ветру порванные паруса. Побитый, раненный, весь в синяках и мелких ссадинах, кровоточащих, как порез на коре кленового дерева, он спит, как убитый, совершено не понимая, что происходит вокруг него. Взрыв был последней каплей, отправившей его в закономерную отключку, из которой он не собирался возвращаться в ближайшее время, и, пока он был в таком состоянии, с ним можно было делать всё, что заблагорассудится душе. Измождённый и измотанный, как ребёнок, вдоволь навозившийся в большой песочнице, он был в чужой власти, сам того не подозревая. Но, при всей окружавшей его опасности, при всей беззащитности его положения, он был в безопасности, ведь Санджи – Санджи, который подал ему собственное еле бьющееся сердце на серебряном блюде в качестве доказательства своего вечного обета служить ему, – ещё стоял.       С Луффи всё будет в порядке – Санджи ручается за это, обещает это. Обещает себе, обещает Зоро, обещает бессознательной команде, обещает безликому миру вокруг. Обещает самому Богу, если тот его слышит и смотрит на него свысока. — Даю слово, что я не причиню ему зла, — заявляет Кума. И это удивительно правдивое обещание для того, кто держит свою бессознательную, вовсе не сопротивляющуюся цель хваткими железными пальцами за ворот оранжевой жилетки. — Но взамен... — тянет он, прикладывая к груди Луффи свою огромную ладонь, и сердце Санджи еле заметно ёкает. — Ты увидишь Ад.       Забавные кошачьи подушечки на руке корсара с силой припадают прямо к капитанским рёбрам, и безвольное мальчишеское тельце легонько дёргается, когда со спины начинает надуваться гигантский полупрозрачный пузырь, сияющий тревожно красным оттенком. Огромный шар, по форме напоминающий объёмный кошачий след, за считанные секунды раздувается до исполинских размеров, заставляя падающие лучи преломляться о его мутную поверхность, и с глухим шлепком отсоединяется от лопатки Луффи, оставаясь мерно парить в футе над землёй. Он не пульсировал, не переливался неизвестными красками, не подпрыгивал, как детский мяч, – просто завис в воздухе, заслоняя своим видом почти всё вокруг, чем вызывал глубокое, но совершенно необъяснимое чувство тревоги.       Санджи давит в себе желание громко сглотнуть и лишь вопросительно приподнимает бровь, выгибая её, словно радужную подкову на чистом небе. — Этот красный шар – боль и усталость, которую я вытолкнул из его тела, — всё тем же обманчиво мягким голосом поясняет корсар. — Тут весь урон, что он получил в битве с Морией. Если хочешь занять его место, то прими его страдания.       Санджи скептически косится на пузырь, словно бы не доверяя болезненно красным переливам на его стенках – словно бы не веря, что существует такой простой способ избавить Луффи от всей агонии, сковывающей его тело. Он косится и не верит в свою удачу, в своё истинное счастье. Если он примет это – беспрекословно впитает в себя всю эту гадость, как губка для мытья посуды, – с его капитаном всё будет в порядке. Никто не пострадает, все будут живы, а Луффи – ещё и здоров. Если это не лучший исход, на который стоило бы надеяться, то Санджи не знает, что это. Да и не хочет знать. Не тогда, когда ему только что выдали золотой билет на свободу. Это выигрыш в грёбаную лотерею – лотерею, в которую такой, как Санджи, просто не может проиграть.       Санджи не собирался упускать этот счастливый шанс откупа. Не тогда, когда это может закончиться быстрее, чем увлечение Луффи новой игрушкой.       Санджи практически неуязвим, и любые побои затягиваются на нём, как следы на зыбучем песке, не оставляя после себя и намёка на своё некогда явное существование. Санджи может не чувствовать боли, если того пожелает: в его голове словно бы есть рычаг, за который надо потянуть, чтобы тело перестало ощущать причинённый урон. Импульсы нервных окончаний замедлялись до скорости улитки, и любой нанесённый удар становился похож на прикосновение сквозь толстый слой ваты. Ему нельзя причинить непоправимый вред. Не тогда, когда он вправляет плечо сам себе с той же лёгкостью, с которой щёлкает зажигалкой, когда выпрямляет скрюченные пальцы подобно листу алюминиевой фольги, когда ставит изогнутую под неправильным углом ногу на место с силой гидравлического пресса. Санджи не может умереть от серьёзных травм. По сравнению с обычными людьми границы его возможностей сильно раздвинуты, и побыть куском хорошей отбивной для него ничего не стоит.       Раньше его испугала бы перспектива быть чьей-то боксёрской грушей: избивая его до полусмерти, братья никогда не сдерживались, заставляя его плоть расхлябываться под их кулаками. Они выбивали ему зубы, заставляя те с противным стуком отскакивать от каменного пола, и наваливались на него до тех пор, пока стена за ним не покрывалась расплывающимися на манер паутины трещинами. Родня демонстрировала силу и развлекалась, превращая его тушку в один сплошной синяк, получая удовольствие от его хриплого нытья. Они били его ногами, пока он скулил, и брали в руки железные биты, пока он заливался слезами и вытирал капающую из разбитого носа кровь. По сравнению с ними он представлял собой крайне жалкое зрелище, об которое не грех было вытереть ноги. Он был простым мальчиком, смертным и хрупким, как чашка из покрытого глазурью фарфора, для которого каждая такая стычка заканчивалась заточением в палате госпиталя, в которой нечем было заняться, кроме как считать линии между зелёными кафельными плитками. Вырасти он в обычного человека, он ни за что в жизни не захотел бы повторять этот травматичный опыт старых дней. Воспоминания об этом вызывали у него тошноту, а стянутая кожа, когда-то оплавленная кислотой, начинала неприятно ныть, стоило только попытаться удариться в ностальгию.       Но сейчас, когда он обладает невероятно высоким болевым порогом и живучестью чёртового таракана, пройти через адскую мясорубку не кажется ему большим делом. Его тело восстановится, как разрубленный на две половинки червяк, и, не пройдёт и суток, как психика вытеснит из мозга драму этого момента, напомнив ему, что он должен как можно быстрее вернуться к своей работе повара и няньки. Для него это не может быть подвигом и актом чистосердечия. Он – слуга, и его предназначение – защищать господина. Что-то подобное входит в перечень его обязанностей. Он в этом даже не сомневается, ведь по-другому быть просто не может: такова доля каждого, кто единожды преклонил колено. Он не переживает за себя и дважды не думает, если на одной чаше весов находится его капитан, а потому ему не терпится перейти к действию.       Санджи готов немедленно сорваться с места и сделать уверенный шаг навстречу очередной судьбе, но Кума останавливает его, когда носок его ботинка цепляет разрушенный камень под ногами. — Человеку в твоём состоянии не пережить их, — констатирует нелицеприятную правду корсар и плавным движением ведёт своей громадной кистью по воздуху, заставляя крохотный клочок красного пузыря отделиться от общей массы и пролететь несколько метров по пространству, чтобы остановить его прямо в паре сантиметров от груди Санджи. — Ты умрёшь, — смиренно говорит он и, в доказательство своих слов, подталкивает этот крошечный прозрачный комочек проникнуть Санджи под кожу, не давая тому связать и двух слов в ответ.       Пузырь лопается где-то у него внутри, и боль, принесённая им, разливается по телу столь внезапно, что Санджи даже не успевает приготовиться. Сотня зубчатых ножей одновременно потрошит его, как снятую с прилавка рыбу, раздирая каждую клетку его тела на неровные тряпичные лоскутки. От внезапной судороги он непроизвольно сжимает зубы, почти откусывая язык, и чувствует, как глазное яблоко готовится сделать кульбит в глазнице, закатившись в череп под мелодичной звон колокола в голове. Его кости сотрясаются, отзываясь эхом в трубчатых пустотах, и тихий металлический лязг разрывает ему барабанные перепонки. Кто-то ткнул его позвоночник раскалённым прутом, заставив согнуться, и жар вокруг усилился, словно бы его кинули в едкое пламя огромного костра. Каждый нерв стягивается в тугую белую бобину, и воздух полностью выбивает из лёгких, не оставляя внутри ничего, кроме пустоты и агонии.       Эта пытка не длится больше пары секунд, но Санджи, остервенело вдыхая кислород в лежачем положении, уверен, что прошла целая жизнь.       Он сжал дрогнувшую руку в кулак, оставив твёрдыми пальцами глубокие борозды на влажной земле, и приподнялся на локтях, пытаясь понять, что это было. Он непроизвольно дёрнул ногой, словно бы его мозг пытался проверить наличие конечности, и слепо осмотрелся по сторонам, будучи не в силах до конца осмыслить то, что только что произошло. Его тело не пострадало физически, но у него было стойкое ощущение, что его пропустили через винты одного из правительственных линкоров, которые смяли его тушу, как размякший на солнце помидор. Тонкая струйка крови вытекла из носа и обогнула губы, окропив подбородок. Статика схоронилась в кончиках пальцев. Очаг головной боли зародился в затылке. — Ну, как? — спрашивает корсар, совершенно точно зная ответ, и остаточная боль во всем теле – единственное, что не даёт Санджи оскалить зубы. Он чувствует себя мусорным мешком, скинутым с высокого обрыва, но, по крайней мере, его ноги перестают дрожать. Он считает это успехом, учитывая, что пару секунд назад ему казалось, что их оторвало. Подумать только… судя по размеру пузыря, что затмевал макушки деревьев, плывущие по небу рыхлые облака и сияющий белизной солнечный диск, этот крохотный шарик, чуть не вытрясший всю душу, не был даже сотой долей того, что чувствовал Луффи. Что ж, эта дорога будет ухабистой. — Оно стоит того?       Санджи сплёвывает сгусток слюны и крови, не надеясь промочить этой массой иссохшее горло, и хмурится так сильно, что завитой кончик брови пару раз подпрыгивает от напряжения. Затем он уверенно поднимается, опираясь на собственное колено, и вдыхает так глубоко, что лёгкие начинают гореть. Его немного ведёт в сторону, но он сохраняет спокойствие, принуждая готовый развалиться на части позвоночник оставаться на месте. Что бы ни случилось, его решимость не будет сломлена. Он должен справиться – он обещал. Санджи прожил весомую часть своей жизни в Аду – его не напугаешь какой-то огненной ямой или копьями, что пронзят каждую часть его холодного тела. Немного боли – ничто в сравнении с тёмной подвальной клеткой и тотальным родительским отречением; ничто, когда на кону улыбка Луффи.       Санджи не верит в мученичество – он не воспринимает себя, как жертвенного ягнёнка, из которого достанут сердце, когда придёт час. Подставлять своё плечо – его работа, обязанность и предназначение, и он не видит в акте самоотверженности ничего, кроме базовой необходимости. Он должен сделать всё для победы его господина. Это – его главная задача. И, если ради сохранения жизни капитана он должен пройти через мясорубку, то так тому и быть. Луффи бесконечно добр, милостив и предан, и он заслуживает того, чтобы о нём позаботились. Даже в том случае, если это будет против его воли. Стоит ли оно того? Стоит ли Луффи того? Это глупый вопрос. Самый глупый, который Санджи когда-либо слышал, ведь для Луффи ему не жалко целого мира и всего времени, что отмерено ему Господом.       Санджи плевать на собственную шкуру и целостность костей, и ему нет дела до собственной жизни: она всё равно была бы бессмысленной, если бы чумазый мальчишка в грязной красной жилетке и потрёпанной соломенной шляпе не позвал его в команду, но он сделает всё, что угодно, чтобы быть полезным, чтобы защитить того, чьё существование для него дороже любых мечтаний. Санджи целует расквашенный капитанский нос, готовит немыслимое количество мяса, умелыми руками достаёт стрелы из резинового бедра и ищет старые мальчишеские сланцы по всему кораблю, когда те снова теряются, заставляя своего хозяина протяжно скулить от безысходности. Он никогда не жалуется на головную боль и всегда находит время на то, чтобы ответить на миллион глупых вопросов о жуках, которых он даже терпеть не может. Спрашивать его после этого, собирается ли он выменять свободу Луффи на собственную боль, – чистой воды идиотизм. Даже слепому будет ясно, что он пойдёт на это, каким бы отчаянным самоубийством это ни было.       Санджи не умрёт – он обещал всегда быть рядом, во что бы то ему ни стало, а если жизнь и покинет его тело, она вернётся, дав ему второй, третий, десятый шанс сдержать данное слово. Каждый человек может завещать свою жизнь кому-то лишь один раз, но в запасе у Санджи бесконечное число возможностей встать после фатального падения, и разница в том, что ему не жалко вставать вновь и вновь, если это будет нужно для спасения его капитана и их экипажа. В его распоряжении вечность, и для Луффи он не пожалеет ни минуты, что сложат из себя бесконечность. Ведь Луффи стоит того, чтобы отдать ему всё.       Санджи оглядывается по сторонам, ища верных соратников взглядом, и гордо прямит спину, не думая о металлическом хрусте, эхом гуляющем по округе. Он видит Чоппера, припавшего всклокоченной мордочкой к клочку обожжённой травы, видит ноги Усоппа, торчащие из большой трещины в каменной плите, видит Нами, свернувшуюся калачиком на пустынной дороге с задранной по пояс юбкой; замечает осевшую в грязь Робин, прикрывшую руки телом, и сваленного в груду кирпичей Фрэнки, что закрыл их томную даму собой от камнепада. Он смотрит на Зоро, насильно прикорнувшего после полученного удара в голову, и дважды медленно моргает, словно бы извиняясь за будущую болючую шишку. Мозгов от ботиночного тумака не прибавится, но ныть будет долго. Он блуждает полуприкрытым глазом по царящей везде разрухе и неминуемо возвращается к Луффи, которого Кума аккуратно опустил обратно на потрескавшуюся каменную плиту.       Луффи спит. Он по-прежнему избит до потери рассудка и измотан, как охотник, всё утро гоняющийся за одичалым зайцем, но без болезненного смрада, достанного из него и явленного миру в виде огромного красного пузыря, напоминающего по цвету полупрозрачное умирающее в закате солнце, его телу и сердцу в тысячу раз легче. Он больше не хмурит тёмные брови, заставляя складочку образовываться у него на переносице, и не кусает губы, будучи не в состоянии терпеть боль даже в бессознательном состоянии, и, кажется, даже безмятежно похрапывает, от изнеможения находя голый камень таким же удобным, как и самый мягкий в мире гамак из плотной парусины, в который подкинули несколько подушек, набитых гусиными перьями.       Санджи улыбается, глядя на это, ведь Луффи, как никто другой, заслужил хороший отдых в самой роскошной постели. Он улыбается, и лишь больше убеждается в том, что всё не зря, что он не боится, что он должен продолжать делать то, что делает. Когда всё закончится, он подошьёт обрывки старых парусов на их корабле, чтобы сделать капитану новое покрывало, и приготовит столько мясного рагу, что этого количества точно хватит, чтобы накормить население небольшого острова. В конце концов, его капитан любит вкусно поесть, а Санджи здесь как раз для того, чтобы удовлетворять его желания. Луффи заслужил награду, заслужил мир, заслужил сердце и преданность Санджи. И меньшее, что слуга может сделать для своего монсеньора, – это пройти за него испытание.       Санджи торжественно ухмыляется, чувствуя прилив сил, и кивает самому себе, в упор переводя бесстрашный взгляд на корсара. Стоит ли оно того? Безусловно. Увидеть Ад? Санджи видел вещи и похуже, и он ещё здесь. Ничто во Вселенной не способно заставить его передумать. Единственное, что беспокоит его, – это тот факт, что кто-то из соратников может не вовремя прийти в себя. Никто из них не должен видеть подобное зрелище. Санджи не хочет быть причиной чьих-то ночных кошмаров, да и лишние вопросы ему не нужны. Всё должно пройти тихо, без свидетелей и лишних глаз. Так было бы лучше для всех, и для Луффи – в первую очередь. — Уйдём в другое место, — то ли предлагая, то ли осмеливаясь приказать, говорит повар, по привычке попытавшись потянуться за сигаретой в рваный карман пиджака. Бумажной пачки нет, как нет и спичек, и, на мгновение, разочарованный зуд в пальцах становится сильнее остаточной боли в крепком теле. Что ж, тем больше причин не тянуть резину.       Санджи последний раз обводит спящую фигуру капитана благоговейным взглядом, словно бы пытаясь запомнить всё то, что он и так уже выучил наизусть, отпечатав в памяти, и размеренным шагом направляется к кромке леса, где зорко приметил неплохой каменный плацдарм, с одной стороны прикрытый деревьями, а с другой – насыпными каменными кучами. Почти идеальное место для проведения ритуала и исполнения обещания, и Санджи идёт к нему напрямик, ловко перешагивая через попадающиеся на пути обломки. Если честно, он предпочёл бы, чтобы всё произошло на берегу моря – там, где можно было бы умыться после всего этого, смыв со своего бренного, грязного, мирского тела весь грех, – но, подобно Джерме, «Триллер Барк» – это гигантский корабль, и до воды за его бортами несколько метров – выпадешь и просто так назад уже не заберёшься, а потому выбирать особо не приходится. Впрочем, у Санджи почти никогда не бывает выбора. Чем богат – тому и рад. Но он не жалуется. Не тогда, когда он имеет возможность выкупить себе, друзьям и капитану их свободу. — Ты же не совсем человек, — заявляет Кума, стоя за его спиной, и Санджи не поворачивается, прекрасно понимая, что это – не вопрос. Он не кивает, не соглашается, не отмахивается – никак не подтверждает сделанный вывод, но и не делает попыток откреститься, считая отпирательство – чрезвычайно глупой затеей.       В конце концов, осведомлённые знают достаточно, чтобы увидеть правду, и загонять себя в угол больше, чем нужно, не имеет смысла. Но признанная правда укалывает, как медицинская игла, попавшая прямо в нерв, и Санджи не может сопротивляться желанию закусить губу. Глупо с его стороны демонстрировать слабость, выявляя больную тему, но идиотизм не умаляет досады, сковывающей его душу. Он знает, что это – правда, он почти смирился с этим – почти, – но ему по-прежнему неприятно думать об этом, когда что-то или кто-то напоминает ему, делая и без того заметные отличия куда более очевидными. Да, он не совсем человек. Но он хотел бы им быть, и признание обратного осквернит его желание.       Когда-то он был готов отдать всё на свете, включая собственную душу, лишь бы хоть немного походить на братьев, гордость за которых светилась в глазах почтенного отца. Он был рад продать годы жизни, любимые игрушки, всех червей с любимой клумбы и даже собственных слуг, если бы это помогло ему обрести нужную крепость костей и свинцовую силу в руках. Ведь тогда бы его было, за что любить. Если бы он перестал быть неудачей в глазах собственной семьи, побои бы прекратились, и бесконечным унижениям пришёл бы конец. Он ненавидел каждую минуту, проведённую на хирургическом столе, презирал рожу каждого учёного в белом халате, приближающегося к нему с очередной иглой, и желал смерти каждому врачу в резиновом фартуке и тканевой маске, копающемуся у него во внутренностях или удерживающему его выгибающееся от удара током тело, но в душе отчаянно надеялся, что, чтобы все эти люди ни делали, это сработает, и его мучения прекратятся. Ещё один укол, один сеанс шокотерапии, одна капельница с неизвестной голубоватой жидкостью и одна поездка в хирургическое отделение, и для него наступит новая жизнь. Прекрасная страница, белая полоса, заслуженная тяжкими мольбами и горячими слезами. Вера в это помогала держаться, когда каждое вмешательство вновь и вновь заканчивалось признанием провала. Безликие люди мотали головами, удручённо цокали языками и разочарованно постукивали железными перьями по бланкам проверки, всегда оставаясь не удовлетворёнными полученными результатами. Лучше не становилось, но Санджи не терял надежду, осознавая шаткость своего плачевного положения. После всей боли, которую он пережил, удача просто обязана была ему улыбнуться. И она искривила губы, правда, ожидаемая добрая улыбка больше походила на звериный оскал. Врачебный Ад закончился, и каждая резиновая трубка покинула пределы его истерзанной тушки, но прекрасная жизнь так и не наступила, и бедный принц, питающий слабость к светлому завтра, ощутил тяжесть железной маски на своей голове и навсегда попрощался с мягкой постелью в своих устланных шёлком покоях, переехав на грязный матрас, что лежал по соседству с крысиными трупами.       Получив желаемое – получив больше, чем можно было мечтать, – он так и не смог ощутить сладкий вкус сбывшихся грёз, ведь до него дошло, что радоваться было особо нечему. Толку от силы и могущества, если не на ком срывать гнев? Толку от отсутствия эмоций, если всё равно нельзя делать, что захочется, ибо мозг настроен на пляску под чужую дудку? Толку от бессмертия, если жизнь не приносит радость? Потеря человечности – не дар Божий и вовсе никакое не достижение, и радоваться этому может только законченный кретин. Санджи не жалуется: во всём этом есть свои плюсы, и он способен логически оценить преимущества, но он также в силах признать, что он ненавидит каждую частичку того, кем или чем является, завидно засматриваясь на людей вокруг. Он не человек, и ему больно вспоминать об этом. Он не человек, но это не имеет большого значения, ведь он полезен. Он не человек, и никогда им уже не будет, но ему плевать на это с самой высокой в мире колокольни, ведь Луффи всё равно на такую мелочь. Он не человек, и он делает вид, что его это не заботит, ведь жизнь его капитана куда дороже всех ужасов, которые придётся снести.       Санджи не человек, но он рад этому, ведь этот факт помогает ему исполнять данное его королю обещание.       Он не виноват в том, что Джерма поковырялась в нём своими мерзкими пальцами, сломав в нём всё, что можно, и создав то, чего изначально не должно быть, и ни на кого не держит зла за случившееся. Такова была его судьба – он никак не мог предотвратить неизбежное. Его слёзы давно высохли, а боль в груди затихла, как шум прибоя в безветренную ночь. Бередить старые раны – ставить себе подножку. Если жизнь предлагает лимоны, то нужно делать лимонад, а не жаловаться на незавидный рок. Мужчинам не положено ныть, а слугам – попусту молоть языком. Это был длинный день, и Санджи просто хотел, чтобы он закончился.       Достигнув места неминуемой расплаты, Санджи оборачивается, позволяя подошвам ботинок со скипом проскользить по камню, нечитаемым взглядом смотрит на Куму, но не удостаивает его ни единой философской речью. Корсар отвечает ему тем же, не ожидая каких-либо слов. Сделка есть сделка, и мановением руки он перемещает шар сжиженных страданий поближе к тому, кто обязался смести чужой грех, но не удосужился встать на колени. «Мученичество», «жертва» – это не те слова, которые здесь применимы, которые стоит употреблять. Речь о чести соратника, о верности их капитану. Это проверка, испытание, и Санджи ни за что в жизни его не провалит. Не провалит даже после того, как ему ставят условие: — Не жульничайте, Ваше Высочество, — предупреждает Кума, и ему не нужно менять свой лёгкий тон, чтобы Санджи внял его словам. Затем он отходит немного назад, передавая дело в поварские руки.       Санджи не удивляет обращение и признание титула: Правительство знает о Джерме, и в том, что его агенты осведомлены о ней, нет ничего примечательного. Чёртов учёный, которого оно держит на коротком поводке, не позволяя улизнуть из-под своей пятки, в каком-то смысле, – единственная причина, почему они вообще сейчас здесь стоят. Они – творения одного великого ума, и некая общность между ними весьма очевидна. Санджи не любит думать о себе, как о машине, как о продвинутом роботе или киборге – Бога ради, он даже не знает, в чём разница между этими терминами, – но он вынужден признавать, что с куском бездушного металла, переработанного на кровлю для крыши, у него больше общего, чем с любой органической формой жизни. Это ни хорошо, ни плохо, – просто сложно.       Разоблачение его не заботит. Не тогда, когда он не может изменить заранее выложенный карточный расклад. Джерма – миф для обычных людей, рождённый в туманных северных водах. Для верхушки же она так же реальна, как и голубизна чистого неба, давящего на голову. Санджи, в этом случае, ничем не рискует. Но он не кивает, не заставляет взгляд искриться паническим блеском, не пытается запретить обращаться к себе именно так, ведь стоящий поодаль скелет – их новый знакомый, из-за которого Луффи бескорыстно решил влезть во всю эту историю, – находится достаточно близко, чтобы услышать то, о чём знать никому не положено. Впрочем, это проблема для другого дня.       Брук высился на груде раздробленного камня, и, весь покрытый трещинами, как склеенная хрустальная ваза, бездушными, чёрными, как глубокие пучины моря, глазницами сверлил его тело так, будто он был той самой мухой, надоедливо жужжащей в комнате. Он не спешит на помощь, не трогается с места, не привлекает к себе внимание криками или просьбами прекратить маяться дурью, и Санджи благодарен ему за это. Этот бой – не его, и, пусть он и невольный свидетель этого, он знает, что вмешиваться не нужно. Редкое благородство, спасающее от ненужных проблем и ограждающее самого музыканта от сильного удара ногой по черепу. Санджи не нужна лишняя пара глаз под боком. Благо, у скелета их и не было. И если Брук в мрачном молчании упустил отличную возможность задорно пошутить – это только его проблема.       Черепам в принципе не положено отпускать сальные шуточки и влезать не в своё дело. Не тогда, когда они являются символом отворота от честной жизни, сулящим клеймо изгоя каждому, кто отправится в море под полоскание на ветру флага Весёлого Роджера; символом неминуемой гибели и неотвратимости смерти.       Санджи не самый суеверный человек, и он знает, как сильно его капитан дорожит пиратским флагом, но для него пустые глазницы и белая черепушка на веки вечные останутся символикой Джермы. Как и чёрные паруса, как и две одинаковые шестёрки, нашивками помещённые на вымпелы и тёплую солдатскую униформу. Черепа были нанесены на засекреченные документы, на таблетницы с цианидовыми капсулами, на пряжки форменных ремней, на гигантское полотно, что было вывешено в тёмном зале позади отцовского трона. Черепа были на военных картах, на территориях зачищенной местности, на будущих целях, на парадных знамёнах. Черепа – это всё, что видели вражеские войска, когда Джерма начинала стремительное наступление, удовлетворяя заказ очередного вельможи. Черепа – это всё, что оставалось от тех, кто решался сопротивляться.       Черепа свергнутых королей почтенный отец хранил у себя в кабинете на небольших бархатных подушках. И Санджи не хотел об этом думать, но в детстве ему нравилось смотреть на них, припадая лбом к холодному стеклу выставочной витрины. Впрочем, играть с дождевыми червями ему тоже нравилось. По крайней мере, созерцание останков не было таким уж грязным занятием, как рытьё в цветочной клумбе. Хотя не то, чтобы ему было, за что оправдываться: обрабатывать тела и кости в Джерме умели хорошо, превращая груду казнённых трупов в настоящее произведение искусства, иногда даже инкрустированное драгоценными камнями или покрытое золотом. Как ни крути, но кости навевали воспоминания. Пусть и не те, которые хотелось бы.       Санджи не смотрит на Брука конкретно – он смотрит сквозь него, сквозь всё, что стоит на пути его взгляда, устремляя мутный голубой взор куда-то за горизонт, и прикладывает слегка дрожащий указательный палец к искусанным губам, призывая соблюдать тишину и хранить молчание. Затем он разводит руки в стороны, словно бы собираясь воспарить, как длиннокрылая хищная птица, словно бы готовясь дать распять себя на скале, прибив ладони стальными заклёпками, и вскидывает голову к небу, позволяя тёплым солнечным лучам огладить его усталое лицо. Затем он делает глубокий вдох и позволяет телу расслабиться. Он отклоняется и падает на спину, мгновенно проваливаясь в тревожно красный пузырь, ныряя в него, как в тёплые воды райской бухты. Его взмокший затылок укалывает, а позвоночник скручивает. Он не сожалеет, и всё, что следует дальше, покрыто невероятным мраком.       Оказавшись на его месте, Зоро бы решительно подался вперёд, подобно скале, встречая препятствие лицом к лицу. Он бы выставил перед собой руки и потянулся бы к полупрозрачному сосредоточению боли, как к признанному врагу, считая любой другой подход трусостью. Санджи – не трус, но он предпочитает плыть по течению, не видя смысла скалить зубы перед чем-то, что всё равно не способно оценить дерзость должным образом. Зоро видел бы в этом акт демонстрации собственной силы, чести и достоинства. Санджи же просто исполняет своё прямое предназначение. В бахвальстве, хвастовстве, нахальстве нет, ровным счётом, никакого смысла, если ты делаешь лишь то, что должен делать. Для Санджи это просто работа, и он исполняет её точно так же, как и любую другую: молча, качественно и быстро.       Это больно.       До безумия больно.       Но боль очищает, омывая преданной кровью прилипшую к коже грязь и окропляя покрытую смрадом душу благословенной силой тихой молитвы.       Равно, как и знание, что с Луффи всё будет в порядке.       Когда всё заканчивается, земля вокруг чавкает от количества впитанной крови, капли которой стекают по камням и высившимся из трещин травинкам, и большой бордовый круг очерчивает мишень под одиноко лежащим силуэтом. Кровь везде: на рваных остатках костюма, на жемчужных зубах, на светлых волосах, на умиротворённом бледном лице, подставленном солнцу, на каждом кусочке разрушенной брусчатки, на каждой иголке хвойных деревьев. Санджи невидяще смотрит на чистое небо, провожая взглядом мерно плывущие облака, и чувствует жжение в порозовевшем белке – даже моргать больно. В ушах фонит, из каждой кости исходит гул, так похожий на глухой зацикленный треск. Кровь везде, и всё горит, но на теле нет ни царапины – оно нетленно и первозданно, будто сам Господь только-только приложил к нему руку. Всё хорошо, и вид Райских Врат исчезает, растворяясь в мутной дымке, и студёные воды хладной реки сгущаются, не позволяя позолоченной гондоле плыть дальше.       Всё хорошо, и хочется закурить, но ни спичек, ни сигарет по-прежнему нет под рукой.       Санджи вздыхает, хватая булькающей грудью воздух, и мечтает скорее оказаться на своей кухне.       Ведь мясо не приготовит себя само.       Когда Зоро находит его часы, может быть, дни спустя, – Санджи понятия не имеет, сколько времени минуло или ушло на то, чтобы встать, – Кумы нет рядом, а в воздухе пахнет металлом. Сапоги старпома хлюпают, утопая во влажной красноватой земле, а его лицо такое неверящее, будто он только что стал свидетелем того, как их капитан прочитал свою первую книгу от начала и до самого конца. Он стискивает зубы, когда осматривает каменный плацдарм, покрытый кровавой коркой, и озирается так опасливо, будто бы ожидает найти врага в ближайшей протоптанной траншее. Но вокруг нет никого, кроме Санджи, стоящего в центре размазанной бордовой массы, и он почти с тревогой мчится к нему, когда убеждается, что опасности нет. Он настолько обеспокоен, что некогда уязвлённое эго, ставшее подарком пропущенного пинка, его совершенно не заботит. — Какого Дьявола, повар? — требует он ответ, как можно легче касаясь окровавленного плеча соратника, будто бы боясь, что тот развалится от одного неверного движения. — Что... что произошло? — шипя, говорит под самое ухо.       Он близко, но Санджи слышит его, как сквозь толстый столь строительной ваты, вымоченной в морской воде, ибо всё, что занимает его ум в это мгновение, – это радостные крики Луффи, наслаждающегося собственной неуёмной энергией, который требует немедленно зашибить пирушку с кучей угощений и выпивки, и потребность немедленно умыться в ближайшем роднике, ибо высохшая кровь начала стягивать светлые волосы и тонкую кожу на неповреждённом веке. Слуга всегда должен выглядеть опрятно, чтобы господину не было противно на него смотреть. Луффи ни на кого не смотрит косо, но Санджи не хочет, чтобы его потрёпанный облик прервал счастливый мальчишеский смех. Не следует портить другим праздник видом собственной изнанки. Нужно помыться и приступить к работе. В конце концов, никто не давал ему выходной. — Ничего, — качает головой Санджи, с мирной улыбкой поворачиваясь в ту сторону, откуда раздавался манящий душу голос его капитана. — Ничего не произошло.       И капля крови срывается с кончика сочного травяного листа, глухо разбиваясь о камень.