Часть 5

Говорят самое дикое животное становится добрее, если проявить заботу о его детёнышах. Миссис Дурсль диким животным не была, но не было пути к её сердцу проще и ближе, чем похвала Дадлику. — Какой вдумчивый у вас малыш, — бросил черноволосый тип, существование которого миссис Дурсль всеми силами старалась игнорировать, так он её пугал. — Так сосредоточено играет в песок. У восьмилетнего Дадли и правда одним из любимых «тихих» занятий было копошение в песке, этим он мог заниматься часами. Миссис Дурсль это одобряла. Как, впрочем, она одобряла всё, что было угодно делать её мальчику. — Песок расслабляет и успокаивает детей, — говорила она, — развивает моторику. С моторикой, как мелкой, так и крупной, у Дадлика всё было в порядке. Камни он удерживал ловко, бросал профессионально, если кто-то из малышни казался ему достойным такого наказания. А уж если какой карапуз попадался ему в руки и был виновен в недостаточно чётком исполнении желаний Дадли, разжать его пухлые короткопалые ручки не могла никакая сила на свете, пока обидчик не понесёт достойное наказание. Все прочие дети, которых ей доводилось видеть, больше всего на свете обожали носиться, как ужаленные, кричать и разрушать всё, во что могли врезаться или на что упасть. Дадли же чинно сидел на месте, правда, чаще всего в одиночестве. И хотя Петуния считала, что не родился ещё ребёнок, достойный играть с её мальчиком, его почти постоянно одиночество слегка её тревожило. И вот сейчас, уже несколько минут, он довольно успешно общался с новым другом. — Мы обычно выходим в среду и пятницу. Вам будет удобно, если мальчики будут вот так встречаться? Примерно в это же время? Если поладят, конечно же? — Можно попробовать, — скрипуче отозвался, наконец, этот человек. — Это будет интересный опыт. Для них обоих. Пока опыт продолжался успешно. Миссис Дурсль не слышала, о чём мальчишки болтают, но что разговор оживлённый, сомнений не было. Больше всего говорил Гарри, буквально трещал, как сорока, но и Дадличек периодически веско вставлял несколько слов. — А можно спросить… Мама вашего чудного мальчика… — Она умерла, — оборвал мужчина таким тоном, что у кого угодно отбило бы желание спрашивать дальше. — Скажите, миссис Дурсль, ваш Дадли уважает манную кашу? О! Если была в жизни Петунии тема, которую она любила больше, чем собственно Дадли, то это его питание. — Моему не помешало бы хоть немного набрать вес, того и гляди, ветром унесёт. Не то что ваш, со здоровым детским жирком. Петуния Дурсль, наверное, впервые в жизни испытала экстаз. Впервые человек так отозвался о физической форме её сына, повторив её излюбленные слова, а не твердил про ожирение, беды с сердцем, мозг, заплывший жиром, и прочие ужасы. — О! Тут есть несколько секретов, и скушает за милую душу! Первое, нужно умело подобрать продукты и температурный режим, чтобы не было комочков, а второе — как следует взбить уже готовое блюдо, чтобы каша как нежное облачко была. Полкастрюли можно съесть и не заметить! Её молчаливый знакомый внимательно выслушал с десяток рецептов, пока Далдли не встал со своего места в песочнице, и не подошёл к ней, дёрнув за подол. — Ужинать! — сказал он, и Петуния как проснулась. Глянула вниз, на сына. На солнце, что уже почти село. На часы. И на человека в чёрном. Удивительно, но сейчас он показался ей куда более приятным, чем в самом начале их беседы. — Ох, действительно, нам уже давно пора идти ужинать, милый! Да и вам, наверное, тоже! Помните, что я говорила про курицу и пирог из неё. — Разумеется, — отец Гарри изогнулся в поясе, демонстрируя самый настоящий поклон, при этом с совершенно прямой спиной. Петуния не помнила, чтобы ей когда-нибудь так кланялись. — Попробуем. Всего наилучшего, миссис Дурсль, — он поклонился вторично. Гарри же, явно удручённый разлукой с новым другом, одной рукой взялся за ладонь отца, другой же активно замахал Дадли. — Он понравился тебе? — спросил Северус, когда они уже были дома, и Гарри уже выкупали, и он стоял, укутанный пушистым полотенцем. — Тот мальчик сегодня? — Он клёвый! — Гарри! Откуда таких слов понабрался? Едва ли Драко Малфой тебя научил. При звуке этого имени Гарри сморщился. — Он противный! Ведёт себя, будто он принц, а все остальные его слуги! Можно мы не пойдём в гости? — Ты знаешь правила, — Снейп пододвинул к Гарри прогретую заклинанием пижаму, — два раза в месяц мы наносим им визит. — И это два раза уже подошло? — Уже прошло. Завтра утром идём. Готовься. Поттер скорчил такую рожицу, что с него чуть не соскочили очки. — Давай, два визита в месяц можно выдержать. Я же выдерживаю его отца. А уж в нём снобизма куда больше. Снейп радовался и чуть оправдывал себя, что не ведёт Гарри к колдомедикам, лечить зрение, чтобы не раскрывать его раньше времени, а пользуется маггловским изобретением из необходимости. На самом же деле, в очках глаза Гарри выглядели иначе. Стёкла будто немного гасили зелёные искорки, и это было возможно выносить. Глаза его Лили. Когда же Снейп хотел посмотреть в них, он укладывал Гарри на спину, устраивался рядом, чтобы нависать над им, и смотрел сверху, как правило, рассказывая что-нибудь, и смотрел-смотрел. Не мог насмотреться. А с Малфоями… Да, Снейп понимал, что существование Поттера лучше держать в тайне, но когда он остался один на один с маленьким ребёнком, не зная даже, как его на руки взять, чтобы не сломать, и чем накормить, чтобы не отравить, что делать было? Кого спрашивать? Он тогда прямо как был в дом Малфоев трансгрессировал. Давно этого не делал, со студенческих времён, и больше бы не повторил, но тогда на шоке и адреналине, не особо соображал видимо. Выкатился прямо в их гостиную, где отец семейства как раз разглядывал своего недавно родившегося сына Драко, методично шлёпающего крохотными белыми перчатками по мордочкам рассаженных в кружок игрушек. — Северус? — сказать, что его появления напугало Люциуса, это стыдливо преуменьшить. — Что случилось? То есть… Я слышал уже, что случилось… но не очень понимаю, как именно. Ты знаешь что-то о том… О Лорде? Северус глянул в его лицо и решительно передумал говорить хоть слово о Гарри. Покачал головой. — Я посмотреть, как вы, — выдохнул он тогда. — Мне к книжному твоему шкафу нужно. Сейчас же. Отодвинув с дороги остолбеневшего Малфоя-старшего, Северус действительно пересёк гостиную и принялся изучать книги. На его счастье, о детях и всём, что с ними было связано, там было заполнено пара полок. Снейп взял одну книгу, самую толстую и самую старую на вид. И исчез. Что всё это значило, Люциус спросил через пару лет. Когда уже все везде и точно говорили, что тёмный Лорд не вернётся. Явился к Снейпу точно также, без письма и предупреждения, и попал на время кормления Гаррика. Тот прямо из кастрюли уминал что-то, что Снейп именовал супом, за его жидкую консистенцию. Глянул на ребёнка. На Снейпа. Ещё раз на ребёнка. На его лоб, где как ни укладывай волосы, как ни прикрывай волосами шрам, он всё равно торчит и виден. — У меня сыну… столько же. Могу… поделиться опытом. Если заглянешь, как-нибудь. И лучше тебе заглянуть, Северус. Я никому не скажу. Даже Нарциссе. Выберем дни, когда её дома не бывает. На это… я должен посмотреть. Как оно растёт, о чём думает, какими силами владеет. Ради безопасности всех нас. — А Драко матери не проговорится? — Для Драко других детей не существует. О них не достойно говорить, они все идиоты, даже за людей не считаются. Снейп понимал, что вариантов у него нет. Да и Гарри нужна компания. Хоть какие-то люди, кроме него. — А… Дамблдор, знает, как думаешь? — осторожно спросил Малфой. — Ты не глупее меня. Он не может не знать. — Конечно. Так ты заходи. Мы ждать будем. И что делать? Заходили. До сих пор. Вот как сейчас, на другой день после встречи с семейством Дурсль. Нарцисса уже знала, конечно. Драко, в своих коротких шортиках цвета лаванды и белых чулочках очень успешно делал вид, что Гарри не существует, но свои игрушки не отбирал. Поттер же с упоением возил по полу роскошный поезд, очень точную модель Хогвартс-экспресс. — Он так и не знает? — тихо спросил Малфой, ставя рядом с Северусом чашку с кофе. Тончайший белый фарфор. — Нет. — И никаких… — Никаких. — А Драко уже может… — Помолчи, прошу тебя. — Я-то замолчу, — одетый во всё белое, Малфой сделал глоток. — Но три года пролетят быстрее, чем восемь. Когда ты собираешься рассказать ему всё? Для начала — о матери. Неужели он ни разу тебя не спросил?