13. «Пачка сигарет»

      Я лежала на парте, повернув голову в сторону окна, очертания которого были видны даже из-за тонких желтых штор. Учитель вызвал к доске как всегда недовольную Наташу, и у них завязалась перепалка – я не имела желания этого слушать, но меня, в принципе, никто и не спрашивал.       – Так прямоугольник и квадрат это одно и тоже! – сурово доказывала одноклассница у доски, размахивая большой линейкой для черчения, а в другой руке сжимая большой кусок белого мела, что уже начинал сыпаться.       – Как это – одно и тоже?! – изумилась учительница, уже явно пожалев о том, что вообще вызвала отвечать эту ученицу. Женщина приложила руку к груди, кажется, что вот-вот свалится в обморок. А как поведала мне Полина – такое уже было.       – Они же оба параллелограммы! – твердит Золотова и сжимает накрашенные бордовой помадой губы. Я нахмурилась от её крика, от голоса, что не выношу с того дня в раздевалке, и прикрыла глаза, мечтая о тишине.       – Так, всё! – вскипела учитель, поворачиваясь от доски к учительскому столу и ударив по нему худощавым кулаком, – Либо прекращаешь спорить, либо я ставлю два и пляши мне с этой оценкой в конце четверти! Никаких поблажек больше не будет!       Наташа вздыхает и поворачивается к доске. Пыхтя, она перечитывает «Дано» и продолжает пытаться решать задачу по геометрии, что ей никак не даётся.       Так ей и надо, в прочем. Я повернула голову в сторону соседки по парте – Полине, и оглядела её. Выглядит, как всегда, сногсшибательно. Белая, идеально выглаженная рубашка, поверх которой надета черная жилетка. Красный мини-галстук, юбка до колена и белые колготки с привычными туфельками.       Морозова записывает ответ к злосчастной задаче, которую уже решила и поворачивается ко мне.       – М? – спрашивает она задумчиво, в ответ разглядывая меня.       – Знаешь… – начала было я и поднялась с такой удобной позы. Спина прохрустела и Морозова усмехнулась.        Мой взгляд на секунду метнулся в сторону Ромки и Бяши – они сидели за своей партой. Первый старательно чиркал ручкой на парте, и они иногда злорадно улыбались друг другу.       Я вновь глянула на подругу, формулируя свою речь.       – Знаешь места в поселке, в которых классно было бы прогуляться?       Скрипачка открыла рот, на секунду сжала глаза и ответила более, чем понятно:       – Я почти не бываю нигде. Либо дома, либо поблизости. Школа там… – грустно произнесла она и поделилась своим настроением со мной.       – А… А что так? – неуверенно спросила я, думая, не заткнуться ли мне с лишними вопросами. Я поправила очки указательным пальцем и поморгала.       – У меня же дедушка болеет. И вот, я от него не отхожу почти, – опустила глаза Полина и вернулась в свою тетрадку, что-то подправляя, или пытаясь себя отвлечь от острой темы. Ну, скорее не острой, а неприятной, жгучей и больной, – Боюсь отходить. Да и стыдно. Вдруг что-то случится, а тут я – пошла одна исследовать поселок. Знаю только привычные и банальные места, поэтому не думаю, что помогу тебе с твоим вопросом.       Я понимающе кивнула.       В это же время Наташа гневно чертила квадрат от руки, выслушивая очередные нотации.       Мы встретились взглядами, и я состроила серьезное, недружелюбное лицо, хотя внутри всё бурлило от некого колючего страха. Да как его может не быть, после того, что она со мной сделала?       Одноклассница злобно оглядела меня и, понимая, что подсказку не получит, отвернулась, фыркая.

***

      Долго не моргаю, поэтому глаза щипит от ненужных слез. Я иду по школьному коридору, проходя мимо доски расписания и объявлений.       Который раз я вижу лицо Семена, Вовы и пытаюсь принять свою беспомощность. Сердце рвется в метаниях, когда я представляю, как кто-то из них измученно страдает. Может, Алиса что-то про них знает, раз расхаживает по лесу в темень и совершенно не думает о запретах? Она же «лиса» как-никак.       Точно что-то знает.       Хотя, кто сказал, что она когда-нибудь еще заявиться ко мне со своей компашкой? Хотя… надеяться, что она так просто отстанет, особенно вспоминая ее последнюю фразу:       – Иди уже. Мамочка же, все-таки, очень сильно будет ругать, – я почувствовала мерзкую ухмылку, даже не видя ее. – Но знай, что это еще не всё.        – Ты обязательно подружишься с нами, зайка.       И что вообще значило ее это «зайка»? Заигрывание, или она уже приняла меня за свою? Я, если что, не собираюсь носится по лесу в маске зайца и стучать людям в окна поздней ночью – больно надо!       Меня кто-то толкнул в плечо, пробурчав «Нехер стоять на проходе», и я оживилась, идя дальше. Полину забрала какая-то девушка сразу после урока под предлогом «срочно», поэтому я иду одна. Впереди ещё пять уроков, а я уже вымотана, снова чувствуя взгляды чужих.       Мимо меня шагало много незнакомцев, пока я стояла у злосчастного расписания, намерено игнорируя лица Бабурина и Вовы с объявлений о пропаже. В этот раз меня особенно они тревожили.       Прошла Таня, держа в руках свой привычный альбом с розовыми цветами на обложке. Фомина быстро и непринужденно мне кивнула, а после удалилась, прибавив шаг. Я кивнула ей в ответ и обернулась, изучая расписание на завтра, что повеселили, почему-то, рановато.       Пять уроков! Это ли не счастье? Я слегка улыбнулась и только повернула своё тело к лестнице, чтобы пройти к нужному кабинету, как увидела Катю, проходящую вместе со своей сворой. Они смиряли меня разными долгими взглядами: кто-то насмешливо, кто-то задумчиво, кто-то непринужденно, а кто-то с открытой неприязнью.       Они начали шептаться прямо при мне, совершенно не стесняясь ни народа, ни моего присутствия. Естественно, я всё прекрасно слышу:       – Стоит, лыбиться здесь.       – Тупая очкариха.       – И зачем её Ромка со своим дружком защитил? Лучше бы тогда Бабурин задавил эту…       – Наверняка она радуется пропаже Сёмки! Видели, как она ухмыляется, когда смотрит на его объявление?       Одна Катя стояла молча, медленно обводя взглядом мои волосы. Я поспешила уйти.

***

      Домой мы неожиданно не идем, а едем.       После окончания уроков, я заметила у ворот знакомую машину, что очень выделялась на фоне всего прочего. Ну конечно – в поселке нечасто “BMW” увидеть можно.       Это и послужило кучу внимания со стороны учеников: и пальцами показывали, и присвистывали, и просто удивленно и внимательно разглядывали. Я напрягалась, Оля же – наоборот, обрадовалась, но далеко не машине, а папе, что сидел за рулем и выжидающими глазами осматривал все вокруг и выжидал нас.       Полина ушла с уроков пораньше, поэтому была не с нами. Я ускорила шаг, чтобы поскорее дойти до транспорта и уехать от этих людей. Сестра крепко обвила мою руку и буквально покатилась по припорошенному снегом льду, счастливо улыбаясь.       Вдруг кто-то внезапно хлопнул рукой мне на плечо, отчего я подскочила и Оля резко затормозила, чуть не упав. Она повернулась на меня, потянув белесые брови к переносице и слегка выпятив нижнюю губу, а я повернулась в сторону неизвестного человека.       Это оказался Ромка – кто бы удивился! Я заметно напрягалась и скорчила предупреждающее лицо: если отец увидит меня рядом с хулиганом, то нам не жить! Я не выдержу еще одной лекции, только уже от папы…       – Привет, – начал было Рома, утерев нос кулаком и с готовностью на разговор буравя глазами. Его тон был привычно грубоватый, даже чересчур официальный.       – Давай не сейчас, – отрезала я и отвернулась, ускорив шаг и поскользнувшись. Сестра сжала мою ладонь сильнее, а Пятифанов подхватил за локоть. Я вспомнила вчерашний день, гребаную физкультуру, чужие ладони на талии (папа бы убил, если узнал!) и выгребла свою руку из хватки Ромки. Он недоуменно посмотрел на меня, а я глянула на лобовое стекло машины, что была так близко, но и так далеко.       Всё же, отец в детстве носил очки, может в этот раз мне повезёт и не разглядит…       Я тяжело выдохнула и снова зашагала, уже не надеясь на собственную аккуратность и просто прибавила скорость. Оля покатилась по наледи следом, даже не успевая вставить и слова – вернее, не понимая и не зная, что говорить.        Пятифанов не планирует отступать, пока не заполучит своего.       – Тох, ну ты че? – продолжал он, идя следом, словно наивная Жулька. Ой, нет – Принцесса-Жулька, нельзя путать. Давно она кстати, не появлялась. Может, случилось чего?       – Ты можешь оставить меня в покое хотя бы до завтра? – прошипела я, пытаясь не смотреть в его сторону и его резко ставшие жалобными глаза. Наверняка, все его мысли снова забиты Полиной – не просто же так он ко мне подошел. Других причин и быть не может.       – Ты меня дрейфишь, что-ль? – нахмурился он, а после поднял одну из бровей чуть ли не осуждающе. В этот миг я прекрасно поняла Морозову, что жалуется на чрезмерное внимание Пятифана – он вообще не отлипнет, если захочет! Я тяжело вздохнула, чувствовав неприятный ком в груди и мигом ухудшающее настроение.       Папины нотации еще хлеще, чем у мамы. Если у нее – постоянные причитания, что никуда и не приводят, то у отца целые лекции, и с каждой минутой разговора он придумывает еще больше аргументов и в итоге душит ими, не давая выиграть не то в споре, не то в собственном монологе.       – Да отойди от меня, пожалуйста! Завтра поговорим, ясно!? Если мой отец нас увидит, то тебе не сладко окажется! – зашептала, нет, процедила я чуть ли не разъяренно прямо в лицо Ромео и сжала пальцы Оли, поспешив в отдалении. В последний момент я увидела лишь расширенные глаза Пятифанова, что слегка кивнул и тоже удалился в обратную сторону.       Фух! Отвязался. Но что теперь говорить папе, если он всё-таки заметил? Он разговоры с Ромкой точно не одобрит, а если узнает о нашем договоре, так вообще дома на семь замков закроет – совсем не одобряет хулиганов. Они напоминают ему коллекторов, что часто навещали нашу квартиру в Москве в последний месяц проживания.       Мы дошли до машины под внимательные взгляды учеников и сели на задние сидения.       – Почему ты решил нас забрать? – начала я, поспешив сменить тему еще не успевшего начаться разговора, ведь знала, что папа в лоб начнет расспрашивать о Пятифане, если удача всё-таки встала на противоположную от меня сторону. А при отце я совершенно не умею врать – получается только бред сивой кобылы и бесконечные запинки под строгим взглядом папиных глаз. Убивал он, кстати, почти так же, как мамин.       – Привет, пап! – улыбнулась сестра, стягивая с себя успевшую сползти на лоб шапку и давая свободу распушившимся белоснежным волосам, – Все так смотрят на твою машину! Даже пуще, чем в Москве…       Отец натянуто улыбнулся Оле (что она, конечно, не заметила) и переключил свои глаза на меня. Я внимательно наблюдала за его эмоциями через маленькое зеркало.       – Давай-ка я начну с вопросами… – начал он, и я протяжно выдохнула, пытаясь сделать это как можно тише и незаметнее. – Это что за пацан такой был?       Я сжала потресканные губы в тонкую полоску и выпалила:       – Одноклассник. Просил списать дз, а-а… Я-я отказала, – протянула я неуверенно. Тон был слишком напряжен, но я сделала расслабленное лицо и приподнятые брови, мол «обыденность, чего ты еще ожидал?»       – Как же он может списать домашнее задание на завтра, если вы только что закончили занятия? – спросил папа недовольным тоном и попал прямо в уязвимую точку, в момент, который я не додумала. Мои глаза забегали, я мельком увидела лицо Оли, что пыталась молча поддерживать меня – сама лгать перед отцом тоже не умела, поэтому в точности меня понимала.       – Э-эм… Домашнее на вчера! Учительница гонять его начала, что влепит двойку за год… Вот он и засуетился, все дела, – произнесла я, пока папа сжал руки на руле.       Спустя минуту молчания мы тронулись с места.       – Кхм, понятно, – по взгляду видно, что ни черта он мне не поверил, и что когда-то более подробный допрос все равно состоится, – Меня вот, с работы пораньше отпустили! – продолжал папа более непринужденным голосом. – Решил вас забрать. Стоял, ждал час, думал, у вас уроки раньше закончились и что всё профукал.       Оля хихикнула и продолжила ничем не примечательную беседу, рассказывая про свои уроки и как тяжко ей было ждать меня. Отец все внимательно выслушивал и изредка улыбался с дочери, пока я сохраняла тишину и тоже вслушивалась, глядя в окно, в пролетающие мимо дома, ларьки и магазины. Мы ехали по какой-то незнакомой дороге, по крайней мере не по той, по которой обычно добираемся до школы. Проезжали удивлённых зевак, смотрящих вслед.       Заходя домой, мамин недовольный голос не заставил себя ждать – словно колокольчик над дверью, что объявляет о приходе.       – Надо же, кто-то вспомнил о своих детях, – спокойно, бурча, будто не хотела чтобы кто-то услышал, но голос был слишком ровным и громким среди тишины.       Я стащила свою шапку с головы и закатила глаза, понимая, что отец так просто не будет отмалчиваться. Оля же быстро разделась до школьной одежды и побежала по лестнице в комнату, скрипя половицами и ожидая развала, очередной ссоры и криков. Громко хлопнула дверь в её комнату.       – Чего ты сказала? – переспросил папа, словно не веря своим ушам. Тон его стал жестче, чем был там, в машине, с Олей.       – Что слышал! – ответила мама, разворачиваясь от плиты и вскидывая руки, – Не притворяйся глухим, чтобы убежать от проблем!       – Хватит, – говорю я, но среди вскипающей перепалки мой голос становится мелким, незначительным писком.       – О дочерях он вспомнил! – вышла мать из кухни и подошла к отцу, тыкая указательный палец ему в пальто, в районе солнечного сплетения. Я смотрела на это с ужасом на лице и с бушующем в виде слёз океаном в глазах. – Сколько можно себя так вести!?       – Как вести!? – разразился отец и убрал руку мамы, когда-то родного человека от себя, будто отрекаясь от всего, что было между ними. Казалось, еще чуть-чуть, и кто-нибудь из них сорвет своё кольцо с безымянного пальца, и как это бывает в бразильских сериалах, которые так сильно любят мама с сестрой, выкинет из окна под душераздирающую композицию. Всё это обязательно будет происходить под замедленную съёмку.       РАЗВОД.       Простое словно из двух слогов и шести букв. Когда перечитываешь его несколько раз, остаётся неприятный и душащий осадок. Оно ассоциируется с детским плачем, бумагами с разделом имущества, стуком молотка судьи и громкими разбирательствами. Одинокой кухней или выброшенным альбомом с серыми фотографиями внутри. Порванными фотографиями, которые когда-то так старательно подписывали. Запечатленными в разные периоды, но в основном счастливыми.       От этого слова аж колени затряслись. Мой разум всегда реагировал на него остро.       Сердце мое забухало внутри, словно бомба, которой осталось несколько секунд, чтобы взорваться. А потом тут же заболело – закололо, да так, что уши заложило.       Родители кричали друг на друга, словно бешеные. Совсем не обращая на меня внимания. В прочем, ничего нового с недавних пор.       А может, они хотят, чтобы я всё слышала?       – Не-на-ви-жу! – процедила, нет, прокричала мама прямо в лицо мужу. Она хотела признаваться в подобном и дальше, как папа её перебил:       – Заткнись! Заткнись! Заткнись! – пытаясь заглушить фразы жены, что так сильно хлестают пощечины, папа повысил тон.       Я слегка согнулась и сморщилась от боли в районе груди, что навещала меня не так уж и часто, но очень ярко. Казалось, в такие моменты я вот-вот умру. Последний раз такое было при первой ссоре родителей, ещё в злосчастной Москве.       Тогда я еле могла дышать, тогда видела заплаканное лицо мамы и обрамленное чистым страхом папы.       А сейчас им все равно.       Слёзы брызнули из глаз, когда мать снова закричала на отца. Началась неразбериха.       Я взялась за сердце, будто готовясь вырвать его из груди, чтобы оно не ныло в унисон вместе с родителями. И ушла, шаркая по ступенькам, в глупой надежде хотя бы не упасть.       Это надо просто пережить.

***

      – Зачем вообще нужна домашка? – гундела Оля, развалившись на деревянном стуле.       – Чтобы закреплять знания, – спокойно отвечала я, будто раньше не задавала такие же вопросы и не получала двоякие ответы.       Сестра посмотрела на меня скептически, а после переменилась на щенячий взгляд. Она молчала, но умоляющие глаза говорили все за нее.       Мол «может, ну эту домашку и в уток постреляем?»       – Давай-давай, дальше записывай. – я не повелась на провокации и победно скрытно улыбнулась, когда Оля наконец отвернулась, сдавшись.       – М-м! – обидчиво промычала она и взяла ручку в руку, чтобы дописать предложение по своему «любимому» русскому языку.       Сидела Оля вообще не удобно, отчего почерк был, мягко говоря, вообще непонятный. Мне было уже все равно, потому что домашняя работа уже слишком затянулась, а у меня впереди ещё своя. Хотелось просто лечь спать и полностью наплевать на все эти дела, которые нужны всем, кроме меня.       Мы с Олей всё время отвлекались на бездумные разговоры, испуганные переглядки из-за криков снизу или на поиски тетрадей, но упорно продолжали делать вид, что всё в порядке.       Сестра поставила жирную показательную точку и с поднятыми бровями повернулась на меня и озвучила заветное:       – А-аллилуя!       Я ушла в свою комнату. Приглушенный свет от лампы на столе, что уже становится тусклым, единственный освещал комнату – за окном уже было темно. С недавних пор я стала занавешивать окна особенно надежно, чтобы не проникал ни один взор света или чужих глаз.       Я повалилась на заправленную кровать, что жалобно скрипнула под моим весом, и уткнулась лицом в холодную приятную подушку, тяжело выдыхая. Очки неприятно вдавились в переносицу, мешая волшебному мигу и будто отрезвляя.       Полежав так минуты две, я встала с постели и села за стул, ёжась в тонкой серой пижаме. За уроками я провела ещё час или два, путаясь во времени и постоянно зарываясь рукой в волосах, устало прикрывая глаза и пытаясь унять боль в висках. Сейчас бы за гитару, или за книгу, а может и за альбом. Лишь бы чем-то нормальным заняться, интересным.       В дверь постучали целых три раза.       Я заметно напряглась, закрывая тетрадку как нечто сокровенное и поворачиваясь на звук. Это не могла быть Оля – за стеной я отчетливо слышала её голос, что говорил в унисон с персонажами из «Белоснежка и семь гномов». Все реплики она уже выучила вдоль и поперёк, но пересматривать не перестает по вполне понятным причинам.       – Оля, хватит уже сидеть за мультиками! – кричит мама снизу, и я сразу понимаю, кто же таинственный стоит за хлипкой дверью, – Зрение посадишь! Хочешь как Тоня, в очках ходить с толстыми линзами?! – звучало как оскорбление, но я проглотила его – это были привычные фразы от родительницы, когда ей не к чему придраться.       – Ну мам! – вторила недовольно Оля, приглушая звук на телевизоре.       – Да? – неуверенно отвечаю я и сжимаю в пальцах поточенный карандаш, будто пытаясь найти в нем защиту.       Дверь открывается, и за ней оказывается папа. Я слегка расширила глаза с полопавшимися капиллярами – теперь мы с отцом похожи чуть больше. У него всегда были такие: то из-за работы, то из-за редких бутылок алкоголя или зачастившихся ссор.       – Пустите? – шепчет он и немного приподнимает уголки губ, пытаясь доказать свое дружелюбие. Будто и не пришел сюда ни за каким «важным» разговором.       Я кивнула и взглядом проводила вошедшего, что сел на краешек моей кровати и поставил локти на свои расставленные колени. Папа сгорбился, буравя меня взглядом, словно пытаясь выяснить правду, отсканировать.       – Тох, – начал он с этой несчастной формы имени, – Мы знаем, что ты уже взрослая девочка. – продолжал он, и я выпрямилась, готовясь к худшему.       В последнее время (а точнее с проблем в Москве) мы практически не разговаривали. Вот так – один на один. Глаза в глаза. Отец провел рукой по своей давно не бритой бороде (которую мама, смеясь, просила сбрить в былые времена), и задумчиво уставился в пол, словно он мог помочь навести на правильную мысль.       – Да? – спросил он.       Я промямлила что-то в соглашении, не отрывая глаз от родителя, ожидая каждого слова.       – И ты знаешь, что у тебя есть родители.       Я не очень понимала, к чему он ведет. Да, Ромка – хулиган, с такими не надо общаться, бла-бла…       – Даже если мы стали реже общаться, – он поднял на меня свои блестящие глаза, до жути родные, но такие уставшие, хранившие в себе много боли, что мы прожили бок о бок. И в самый трудный момент наши отношения дали трещину. – Мы все еще папа и дочь. Ты можешь обратиться ко мне за помощью. Правильно я говорю?       Я разглядывала каждую занозу в столе, словно это было сейчас самой интересной деталью и нервно кусала губы.       – Правильно, – выдавливаю я, прокручивая в голове калейдоскоп воспоминаний с папой. Голова закружилась от их множества – в основном из раннего детства.       Мы в зоопарке: папа садит меня на шею и мы наблюдаем за жирафом. Музей, где папа пересказывает какую-то важную информацию, что я старательно слушаю, хоть и со временем и вовсе позабыла. Множество прогулок в парке, домашнее караоке, родной каток, игры в карты. Щипающий йод во время болезни ветрянкой, на который папа так старательно дул. Озеро и надувной матрас, совместная рыбалка и броски в воду маленькую меня. Первый отпуск, тёплое море, яблочный сок и песок, что укрывал ноги горячими песчинками.       Я отбираю у папы сигареты, он за мной гоняется. И наоборот – папа забирает одну из моих плюшевых игрушек в виде зайки. В итоге табак я успешно прячу под подушкой, а заяц покоится в родительской спальне.       И всё это осталось в прошлой жизни.       – Так может ты расскажешь мне правду? – привёл в сознание его вопрос.       – О чем ты?       Мы смотрим друг на друга непрерывно – словно мне снова шесть лет и мы, дурачась, решили поиграть в гляделки. Но вот только ни мне, ни папе ничуть не весело.       – Как зовут твоего одноклассника?       – Какая разница, пап?! – без особой энергии неопределенно взмахнула я руками, немного повышая охрипший голос. – Я его вижу раз второй за месяц!       Отец заметно хмурится, неодобрительно качая головой: мой ответ ему однозначно не понравился.       – Для меня – огромная разница! – язвительно сказал папа. Он будто увидел во мне мою маму и разразился:       – Он к тебе приставал, пока ты ему несколько раз сказала вполне понятное «отвали»! Как я еще должен на это реагировать?       – Да… за-забей! Не надо обращать на таких внимание, – говорю я вполне уверенно, но папе все равно. – Ты сам сказал: я уже взрослая! И я…       – И ты все еще остаешься моей дочерью! И если к тебе лезет какой-то нелицеприятный, – он сощурил глаза, пытаясь обойти непристойные слова, ослепленный сарказмом, – …Персонаж, то я подойду и скажу ему пару ласковых. Уж меня-то он точно поймет. – спокойным тоном договорил отец и встал, добавляя себе грозности.       Я цокнула, ударяя по столу. Я же говорила! Ему нельзя донести информацию, если он уверен в своей версии. Закрываю глаза, чувствуя, как подплывает злость.       – Я не маленькая! Не надо ничего делать с ним, просто забудь, в чем про…       Сердце снова закололо, и я стала активнее дышать.       – Раз считаешь себя взрослой, забирать завтра со школы не буду. Ты же самостоятельная у нас выросла, да?       – Да пожалуйста! – кричу и встаю, скрещивая руки на груди, как и отец напротив. – Вперёд! Сама дойду!       Он хлопнул дверью, скрылся в пуще дома, оставляя меня свирепо глядеть вслед, а вместе с этим заставляя и заткнуться.

***

      Повела себя как одичалая. И зачем? Что мне дала эта ссора с папой?       Я несильно ударяю себя по щеке холодной мокрой ладонью. Уже утро, а я снова прокручиваю эту ситуацию. Неприятный осадок остался посреди солнечного сплетения. Возможно, хуже стало еще и после кошмаров этой ночью, которых я уже почти и не помню.       И теперь при каждом действии я пытаюсь привести себя в порядок, отвлечься от грустных и постыдных мыслей. Будь то обычное расчесывание волос – я дёрганно провожу жесткой расческой по волосам, чувствуя, как жжёт кожу головы и как жалобно рвутся некоторые пряди. Мама бы по рукам надавала.       Зубной щеткой я чищу зубы усердно, сурово глядя в свое отражение. В голове проносится крик папы, его осуждающее выражение лица…       Быстро вынимаю щетку и морщусь от едкой боли, сплевывая кровь в раковину. Дочистилась, блин.       Пальцы дергает от нескончаемого холода, и я наконец-то закрываю кран. Захожу в комнату Оли, что все еще спит спустя сто тычек в бок и мольб от меня. Я уже смирилась – пусть спит дальше, как-нибудь успеем на эти ненавистные уроки. Открываю шкаф и беру с вешалки белый, на размер больше пушистый свитер. Почему бы и нет? Надоело ходить в одном и том же, надо что-то менять, верно?       Надеваю свитер, проклятые колготки и юбку, прихватывая сменку. Спустя еще одну попытку разбудить сестру, я с победой спускаюсь с лестницы, поворачивая на кухню. Там завариваю чай и отогреваюсь о поверхность теплой кружки, прислушиваясь, как Оля ворошит что-то в своей комнате.       Спустя минут семь, секунды которых я нервно отсчитывала, попивая напиток из кружки, она спустилась, потирая глаза.       – Вы с папой поссорились? – первым делом выдала сестра, сглаживая юбочку руками.       – Да так, – неуверенно ответила я, допивая напиток. – Повздорили.       – Из-за Ромы, да? – жалобно спросила девочка, будто может как-то помочь.       – Неважно. Сегодня ты едешь с папой, меня не жди.       Оля поникла, но против ничего не сказала. Смирение – вот, что читалось на её грустном лице.

***

      Уроков немного, но они все равно остаются тягостными. Мы с Морозовой играем в крестики-нолики на полях моей тетрадки и перешептываемся. Она единственная отвлекает меня от всего, что происходит.       – Как твой дедушка?       – Ему вроде лучше, температура спала, – Полина заправила прядь за ухо и рисует крестик в очерченной клеточке. – Спасибо, что интересуешься.       – Ах ты ж! – отвлекшись, я не сразу увидела, что подруга провела надо мной трюк – её «крестики» не давали выиграть в любом случае. Я так и не поняла, как выйти в такую позицию, поэтому проигрываю уже в который раз. Отбрасываю карандаш и смотрю на хитрую улыбку одноклассницы и её тихий смех. – Когда-нибудь я точно научусь этой же схеме, и будешь у меня еще хлеще смеяться!       – Жду, не дождусь! – по доброму закатывает она глаза и берет ластик в руки, начиная стирать следы нашего безделья с моей тетради. Доигрывать эту партию смысла не было – Полина меня в любом случае выиграет.       Учитель что-то объясняет, скрипя мелом по доске. Я без причины поворачиваю голову назад и встречаюсь взглядом с Бяшей. Он сразу засуетился, и я заинтересовано стала наблюдать за его действиями.       Игорь стал что-то маячить, объясняя на измазанных в чернилах пальцах. Я нахмурила брови, пытаясь хоть что-то понять.       Осознав, что руки не помогут, он начал активно двигать губами, мол, чтобы я по ним прочитала. Будаев очень старательно вытягивал рот, пока я пыталась не засмеяться и вникнуть в его путанные попытки.       Я повторяла его движения (поспокойнее, конечно!), наконец разбирая слова:       – По-сле у-ро-ка на-а… – я подняла бровь и сощурилась, – …Кры-льце, – беззвучно сказала я, и он удовлетворенно кивнул, улыбнувшись и как всегда, не стесняясь пропаже двух передних зубов.       И как же он их, всё-таки, лишился…

***

      Пока не было зловредной уборщицы, я улизнула на выход. Удачно, что сейчас самая длинная перемена. Я застегнула куртку по пути и открыла дверь на улицу, встречая лицом порыв холодного ветра, что рывком взмыл мои волосы и мгновенно перепутал некоторые пряди.       На крыльце, куда я и вышла, стояли хулиганы-старшеклассники, что-то бурно обсуждая. Я было напряглась, но рядом с ними был единственный знакомый Бяша, поджигая своей зажигалкой чужие сигареты.       – О, явилась, Тошка, – заулыбался он, и под взгляды парней, положил руку мне на плечо и слегка придвинул, отдаляя от остальных хулиганов.       – О-о, Бяха, подружкой обзавелся? – захохотали они, обратив внимание и на меня. Под несколькими парами глаз сделалось неуютно.       Хватит мне уже всяких сплетней! Я сгорбилась и нахмурилась, но Будаев мгновенно развеял неприятную обстановку:       – Ебало позакрывали, на, иначе сигары жевать у мя будете. У меня так-то Лизка, – обрубил он чужие смешки и мы с ним куда-то двинулись. Все как-то резко замолчали – видимо, незнакомая Лизка была железным аргументом.       Когда мы отошли на безопасное расстояние, я насмешливо спросила:       – Что еще за Лизка? – и подняла брови, кутаясь покрасневшими руками в карманы.       – Да потом расскажу, на, – по взгляду Будаева было понятно, что произойдет это минимум в следующей жизни. Он отвёл чёрные глаза.       Мы завернули за угол школы.       Там, подпирая стену, словно она может рухнуть, важно стоял Ромка. Он зажал сигарету пухловатыми губами и управлял ей, то вверх, то вниз.       Завидев нас, он подобрался.       – Привет, – сказала я неуверенно. Он кивнул мне и выжидающе глянул на Бяшу.       – Поседеть можно, пока вас дождешься, – нахмурился Пятифан, вытаскивая изо рта сигарету. – Гони жигу, Бяшик.       Бяша незамедлительно достал «жигу» и чиркнул ей. Я засмотрелась на секундный огонек и перевела взгляд на Ромку. Он удовлетворенно протяжно затянулся.       – «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день!» – потешно пропел Игорь, забирая у друга сигарету. Он медленно, с удовольствием затянулся и, нарочно вытянув губы в трубочку, протяжно выдохнул дым, вертя головой и распространяя его. Мы с Пятифаном переглянулись.       Начался их совместный ритуал – одна на двоих. Смотрю на них и думаю, как они не брезгуют. Этот жест кажется таким интимным, личным – но не таким, как в бразильских сериалах между взрослыми, а братским и дружеским.       Интересно, кстати, сколько они дружат?       – У твоего бати неплохая тачка, на, – сквозь тишину сказал Игорь, шмыгая носом. Я смущенно посмотрела на него – неловко было слышать эту фразу.       – Так и передам, – отвечаю я, слыша, как хмыкает Рома. Огонёк блуждал среди темноты, пока не упал на нечистый снег и не был притоптан хулиганским ботинком.       – Он всё-таки увидел меня? – сказал Пятифанов и тут же уточнил, – Батёк твой.       – Неважно, – отвечаю я, вновь опуская глаза на снег, – Но-о вместе нам лучше не появляться.       Ромка понимающе кивнул.       – Мда, обосрались вы, – засмеялся Бяша, что аж капюшон на его голове спал, обдавая голову холодом. – Доченька в защите от злобного волчары-Пятифаночки, на!       Бурят ткнул указательным пальцем с коротким ногтём в лоб Пятифана. Тот пихнул его в бок. Я устало прикрыла рукой лицо, когда между ними завязалась дружеская(?) драка.       – Да иди ты, баран! – отвесил Рома очередной крепкий подзатыльник. Бяшка не растерялся и прошелся рукой тому по лицу.       – Сам такой, на!       – … Та-а-ак, з-зачем я здесь? – неуверенно произнесла я. Тут осталось только два варианта: либо разнимать, либо присоединяться. Ну и третий, самый банальный – просто слинять. Сейчас он казался самым адекватным.       – А, точно! – отвлекся Пятифанов и не успел отбиться от очередной атаки. Он приблизился ко мне и сказал чуть тише, как нечто сокровенное – чтобы тот, кто мог подслушивать в это оглушающее утро, не услышал:       – Спросила у Полинки?       Я пораскинула мозгами и ответила:       – Она почти нигде не гуляет. Из того, что ты… Кхм, написал – точно нет, – я уже и подзабыла половину того, что он там начиркал, но упустим.       – Какой вариант тогда будет лучше? – задал он вопрос не то себе, не то мне, не то крутящемуся вокруг без дела Будаеву.       – Так сразу я тебе не скажу, – я снова отвела взгляд, теперь уже на стену. Несколько раз перечитала фразу «ЦОЙ ЖИВ!». – Ещё бумажку твою надо найти, все дела…       Я не увидела, но Пятифан точно посмотрел на меня не очень довольно.       – Тебя папаня сёдня забирает? – спрашивает он внезапно, после небольшой паузы. Я мотаю головой в отрицании:       – По всей видимости, нет.       За то забирает Олю, что не придется ждать меня после уроков – шестерёнки в голове закрутились.       – После уроков я тя подожду…       – Я должна еще к концерту декорации готовить, – оборвала я его планы. Пятифан, по привычке, нахмурился.       – Надолго?       – Могу уйти пораньше, но максимум хотя бы час.       – Без б, подожду, – он непринуждённо пожал плечами, – Внизу встречаемся.       Не знаю, в каком именно «внизу» имел одноклассник, но как-нибудь найду. Бяша же недовольно пробурчал, как бабушка у подъезда на лавочке:       – Одни девки на уме, на.

***

      После уроков я двинулась в актовый зал, придерживая лямки рюкзака. Таня, наверное, уже давно должна ждать там – вот только я не посмотрела её расписание.       И зря. Дотронулась до ручки, и открыв дверь, зашла. Вокруг привычно летала пыль, но солнце не светило в большие окна, его заменила обреченная метель, что только усиливалась.       Меня толкнули в плечо к стене, не успела я и закрыть дверь. Но это благополучно сделала за меня «Косички».       Я повернула голову, и столкнулась взглядом с Катей, что была непроизвольно близко, носом к носу. Я нервно задышала, чувствуя, как её рука напряжено сжимает мое плечо и продолжает давить к стене. Я попыталась сопротивляться, ведь Смирнова меньше меня по габаритам, но это было бы слишком легко и справедливо – меня окружила её свора. Всего их было пятеро: Наташа у двери, Катя, «Косички», Аня – соседка Смирновой и еще одна незнакомка явно не из нашего класса.       – Что надо? – спросила я, пока голос, под маской бесстрашия, предательски дрожал.       – Что же ты так грубо? – спросила Катя своим привычным нарочито спокойным тоном. Что от нее ещё ожидалось? Я начала брыкаться, спихнув руку с плеча, как папа руку мамы вчера вечером, и попыталась вырваться из капкана, в который сама, не подозревая, угодила. Ну можно же было догадаться, что они снова строят мне козни, судя по взглядам, что мне все время посылали, как знаки?       – Стоять! – Наташа отошла от закрытой собственноручно двери и подошла к нам. Она схватила меня за корни волос, придавив обратно к ледяной стене, охлаждая затылок. Я сжала губы, и они задрожали в приближающейся истерике. Эта ненавистная свора решила просто добить меня!       – Думала, пристали один раз, и заживешь нормально, а? – говорил кто-то из толпы, но из-за подступающих, таких же ненавистных слез, я не могла разглядеть её. Сердце, что мучается стучать так быстро уже в который раз, снова отбивает о грудь болезненными толчками. Страшно, больно, невыносимо. Унизительно.       Да за что мне это всё?              Я не знала.       – Отвечай, очкариха! – гневно продолжила Наташа, пока её активно поддерживали остальные. Все, кроме Кати, что не переставая презрительно глядеть, отпустила меня, уступив место Золотовой. Наташа отпустила корни моих волос и спустилась рукой пониже - схватила за ворот вязанного свитера, сжимая пальцы так, словно желала окольцевать их вокруг шеи, задушить. Меня уже мало волновало, что он растянется, наоборот, это было моим последним беспокойством из всех представленных.       Они стояли, словно звери, окружившие добычу. Скалились не по-человечески.       – Смешно наблюдать за твоими попытками притереться к Пятифану, – сказала Наташа не то с ревностью, не то с невидимой усмешкой. – А не вы ли грохнули Бабурина, случаем?       Я замотала головой. Для них показалось, что я молчаливо отвечаю «нет», но я пыталась согнать с глаз страшный образ, очередную галлюцинацию.       – А как с Будаевым на физкультуре хохотала! – начал кто-то снова поддакивать. – Неужели и в правду думаешь, что они с тобой дружат?       Голоса сливались в одно густое месиво, в единое целое, и я хотела закрыть ладонями уши, прижать и прибить гвоздями, лишь бы этого не слышать.       Меня снова стукнули о стену – голова поехала кругом. Видимо, мое молчание начало раздражать тех, кто пришел насладиться спектаклем, мольбами. Я просто молчала, пытаясь сосредоточить взгляд на злобной Наташе, чье лицо было ближе всех. Но оно раздваивалось и кружилось.       – Алё!       Я закрыла глаза и почувствовала, как запек нос. Меня ударили, и кровь хлынула так быстро, словно к этому и готовилась. Я издала тихий стон, зажмурилась и раскрыла веки обратно, наблюдая за чужими довольными улыбками.       Так хочется дать отпор, чтобы ей было ещё больнее. Но кто я вообще такая? На меня налетят, как стая гиен и такое больше не простят. Такие, как Смирнова и ее подружки не привыкли, чтобы им не подчинялись или били в ответ.       Рука не поднимается ответить.       И вроде так легко просто собрать силу в кулак и проехаться им по чужой физиономии. Но я слаба. Была такой и есть. И от этой мысли стало еще больнее – я почувствовала, как позорно затрясся подбородок, и следующий, но уже по слабее удар пришелся в скулу.       Всё это время мне что-то говорили, но я не разбирала чужой бред. Как говорила мама: «Просто не обращай внимание на обидчиков, и им надоест над тобой издеваться». В отличии от неё, папа же постоянно предупреждал, что всегда нужно обращаться к нему, и он пойдет разбираться.       Но не слишком ли поздно задумываться о глупости маминых слов? Или идти жаловаться папе? Им обоим не до меня.       Поэтому я терплю еще несколько ударов. Не помню, куда они пришлись. Помню только жуткую прострацию, в которой находилась, глупую надежду на спасение и одновременное придумывание отмазок родителям по поводу синяков. Потом отлетели очки.       Подпевалы Кати прекрасно знали, что их жертвы любезно замаскируют любые следы их рукоприкладства, поэтому решили особо не церемониться. Я уже и не понимаю, кто отвешивает мне очередную оплеуху. Кто кричит что-то нахальное.       Мне просто хотелось, чтобы это закончилось. Быстрее нарисовать нужное с Таней и пойти к Пятифанову, размышлять о чужих свиданиях – сейчас это казалось просто сказкой.       – А-ха-ха, а это ещё что? – кто-то захохотал. Я сощурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то из размазанных пятен. Всё вдруг стало темнее. Меня снова взяли за волосы и к чему-то ткнули. Мой нос на миг соприкоснулся с бумагой. Вблизи я видела лучше. Я признала собственный альбом, один из своих рисунков. Тот самый, который я нарисовала на уроке. Бабурин, Бяша и Ромка. Первый испуганно наблюдает за товарищами, а они неодобрительно смотрят в ответ. Сцена, когда Бабурин зажал меня в первый раз и тут же поплатился.       Вся свора смеялась. Мне вдруг сделалось невероятно стыдно – сколько рисунков из альбома они ещё успели увидеть?       – Героическая сцена: рыцарь и его подпевала спасли принцессу от лап ужасного дракона! – безудержно хохотала Аня. Видимо, она и держала мой альбом. Они распотрошили мой рюкзак…       Я услышала резкий шелест листов – это гадюки вылупились на мои работы, оценивая. Я напрягла память, вспоминая, что ещё рисовала последние несколько месяцев.       – М-м, какое разнообразие! Всё ещё динозавриками балуешься? – Катя провела рукой по линии лица, остановившись на подбородке.       Меня снова впечатали в стену со всей дури.       Через какое-то время все прекратилось. Девушки, одна за другой, забирали свои рюкзаки с пола и с довольными лицами уходили из зала, переговариваясь. Я медленно скатилась по стене, прижала к себе ноющие ноги и положила на них голову, пряча изуродованное лицо. Боюсь представить, как я сейчас выгляжу.       Всё тело дрожало, я сглотнула слюну и сидела так минут десять. И потом, подняв голову, ослепленная светом, стала рыскать по полу свои очки. Ощущала себя слепым недоношенным котенком, которого бросила мать-кошка. Жутко уязвленной и бесполезной.       Через рот выходят тихие ругательства. Спустя еще минуты две рысканий по холодному паркету, я наконец нащупала душку окуляров. Надела их на переносицу, и очки слегка скосились. Ну просто блестяще! Хотя это было меньшее из зол, что могли произойти. Была еще мелкая царапина, но она не особо мешала взору. Я расслабленно выдохнула – не придется отвечать перед мамой еще и за очки. Тумаков от неё мне ещё не хватало.       Схватила одинокий портфель, собрала валяющиеся учебники и тетради, альбом, что бросили неподалеку, как ненужный хлам. Пролистала работы в нём – вроде ничего не пропало. Всего лишь высмеяли моирисунками, но до чего ж гадко было на душе после этого. Будто мою личность просто смяли и выбросили, как ненужную дешёвку.       С носа капала непрекращающаяся кровь. На свитер, на пол, на школьные принадлежности, которые я медленно складывала из-за слабости по всему телу. Я потерла мокрые глаза, медленно проводя ладонями по лицу. Всё болит.       Я открыла дверь и побежала по пустому коридору. Было уже плевать на Таню, на концерт и декорации. Она поймет, а если нет – мне все ещё все равно.       Я зашла в туалет. Заглянула в зеркало. Чувство дежавю нахлынуло огромной волной. Бросила очки куда-то у раковины и умылась. Смыла размазанную кровь с носа, носогубки и рта.       Стоит ли описывать мой потрепанный вид? Я медленно вдохнула и пыталась успокоиться от нарастающей злости. Хотелось крушить все, что попадалось под руку, но я лишь в очередной раз провела мокрыми руками по лицу.       Снести ни в чем не виноватое зеркало, пинать двери и кричать о несправедливости вплоть до поездки до дурки. Я сморщилась от собственной слабости, беспомощности и никчемности.       Вышла из помещения, строго стуча обувью. В горле образовался ком, но не из-за слез, а из-за крика, который так и не вырвался. Мимо прошел какой-то шестиклассник и странно на меня посмотрел. Голова раскалывалась, будто вот-вот потрескается и отвалится.       Спускаюсь по лестнице и вижу сидящего у входа Рому. Он вальяжно расположился на стуле, где обычно снимают обувь и переодеваются. Было непривычно пусто, даже уборщицы всё так же не было видно. Только этого злосчастного парня.       Он болтал ногой, не замечая меня, с лицом великого страдальца. С таким же видом, что и моя сестра, которая ждала меня после уроков до сегодняшнего дня.       Я подошла ближе, и Пятифанов изумленно уставился на меня. – Ты… че? – спросил он, не зная, с чего начать. Встал, не веря, что действительно видит то, что происходит.       – Я? Ниче, – так же безмозгло отвечаю я, поправляя очки повыше. – Вот, – раскидываю руки по разные стороны. Рукава были перепачканы засохшей кровью и грязью. – Раньше освободилась.       – Кто тебя так отмудохал? – не отрывая взгляда, спросил Ромка. Голос его был изумлённым, и будь мы в другой ситуации, я бы посмеялась.       – Знаешь, я придумала, чем ты мне услужишь, – говорю совсем непринужденно, словно и не ноет никакое тело, словно не кружится голова и ничего не беспокоит.       Пятифан молчит в ответ и просто поднимает бровь в непонимании.       – Ты же хулиган, все дела. Вон, даже бабочка в кармане, – я потеряла все остатки совести, которые вообще у меня были. Оглядываю собеседника. – И даешь отпор, если вдруг понадобится.       Ромка хмурится ещё пуще и зажимается. Не понимает, к чему я клоню.       – Тоже хочу. Научи меня… драться.