14. «Кем я в своём горе стал?»

      Во дворе на удивление было спокойно: не было бегающих младшеклассников, громких визгов и летящих отовсюду снежков. Только мы на краю мира, в старом посёлке, о котором знали только его жители.       Метель притихла, вместо неё лёгкий ветер кружил вихры снега.       Я огляделась вокруг – никакой знакомой BMW не стояло, и папы за её рулем тоже не было. Лишь старенькая Волга, которую я заприметила ещё в первый день посещения этого злосчастного учебного заведения. Номер у машины был тот же, «41ССД».       «Смерть Смирновской Дряни» – прошептал чей-то голос в голове. Вспомнилась ночь на чердаке, быстрый дождь, бьющий о крышу, и устрашающая гроза. Горящая свеча, огонек которой трясся будто от страха, и тревожный папин голос, когда он рассказывал страшилку про машину-убийцу. Тогда мне было страшно, сейчас – не очень, но воспоминание заставило вздрогнуть.       – Тебе мозги вышибли, что-ль? – прервал тишину Ромка, который молча обдумывал мою просьбу всë это время.

«Научи меня… драться»

      Хотя, можно ли это считать просьбой? Звучало как-то слишком уверенно, будто и не я говорила. Стало неловко за себя. Щёки всё обдувало иголками снежных крупиц, наверное, моё лицо уже всё раскраснелось.       – Так надо, – пробурчала я, проигнорировав чужой исследующий взгляд.       – Ты уверена, что этого хочешь? – переспросил Рома, будто говорил с маленькой, – Какие последствия будут хоть понимаешь?       – Хочу. Хуже уже всё равно не будет, – хотелось смыть с себя всю эту грязь, чужие прикосновения, стереть все синяки, что краснели на теле словно клеймо, заодно и вранье, которым я кормила родителей. Заклеить себе рот. Заклеить ей рот.       А потом залечь в горячей ванне, смотря в потолок и наслаждаясь тишиной. Но перед этим обязательно отомстить.       – Это Катька? – Я вздрогнула. Перед глазами предстал образ Кати. Одной из самых мерзких людей, которых я когда-либо встречала. Её злорадная ухмылка, дьявольский блеск в глазах, светло-русая коса, за которую хотелось дернуть и мигом оторвать со скальпом.       Вспомнилась её послушная свора, старосте стоило только пальчиком указать, и они дружной стайкой налетали на очередную жертву. Интересно, были бы они такие же смелые в одиночку?       Вспомнились события прошедшей недели. Сначала нежный голос, разносящий гадости, издевательства на пару с Бабуриным, подстава перед милицейским, сговор в раздевалке и в последствии отрезанные волосы, а теперь это.       И кто поверил бы? Ну разве могла душевная староста класса такое спланировать? Примерная дочка Лилии Павловны, круглая отличница, душа любой компании! Услышь её мамочка мои жалобы, язык бы мне оторвала, ведь как я смею клеветать на её талантливую звёздочку.       Я чувствовала себя самым обиженным человеком на земле, оттого и мысленно винила за это: «Теперь ей из-за этого смерти желать?». Но злоба бурлила намного сильнее: «Да!».       – С чего ты это вообще решил? – хмуро буркнула я, сильнее злясь, что меня так легко раскусили.       – Всё очевидней некуда, – хмурится Ромка, – Знаешь, она та ещё сука. Думаешь, одна под раздачу попала? – я возмущенно засопела, не зная, что ответить, но мысленно согласилась с частью про «та ещё сука». Отрадно было знать, что у нас с Пятифановым общая нелюбовь к Кате.       – Она весь класс пытается под себя подмять, прямо как своя мамаша. Чёт не так сделал, потом от сплетен не отобьешься. Хочет, чтобы все под её дудку плясали.       – И почему пляшут? – спросила, заправляя щекочущую прядь за ухо, под шапку. Мы давно вышли с территории школы, лишь металлические ворота скрипели нам вслед.       Рома помолчал и спокойно выдал:       – Ссыкуют. Но мне уже насрать на её выходки – про меня чё только уже не обсудили. Нестрашно, – он горько усмехнулся и наигранно бодро продолжил, – Но то, кем она себя возомнила, конечно, заёбывает.       Некоторое время мы шли в молчании, пока я не почувствовала, как он меня пристально разглядывал.       – Что? – стало немного не по себе.       – Знаешь… Кажется, идея научить тебя драться не такая уж и плохая, – Пятифанов хохотнул, утирая нос. – Я согласен.       – Ты правда думаешь, что из меня что-то выйдет? – спросила я неуверенно. Ромка пнул ком снега и хмыкнул.       – Тут особого ума не надо, –произнёс он назидательным тоном, растягивая каждый слог.       Для меня первая драка казалась чем-то очень знаменательным. Каково это, дать отпор? Ну, не считая моих недо-галлюцинаций в виде зверей. Да может и ум тут правда важной роли не играет. Зато играет сила, стратегия и стойкость. А я, честно сказать, не являюсь обладателем этих качеств.       Я всунула заледеневшие и покрасневшие ладони в карманы, сжимая и разжимая пальцы, силясь хоть как-то согреться. Варежки не надела, хотя Олю постоянно бранила, что не носит их или постоянно забывает.       Интересно, она уже дома? Наверняка сестра сейчас щедро наливала на кусок криво порезанного хлеба сгущенку, слушая недовольный бубнеж мамы о том, что нужно есть нормальную еду. Впрочем, Оле всегда было всё равно на эти высказывания. Она как-то раз услышала фразу «всё полезно, что в рот полезло», и стала на постоянной основе её использовать. На это мама лишь закатывала глаза.       Сестра всегда любила сладости, и я часто делилась своей порцией то шоколадки, то печенья. Самой до жути хотелось, но я всё равно постоянно повторяла про себя «она младше» и игнорировала нежелание делиться. Это того стоило, чтобы наблюдать потом за её радостными глазами и благодарным «То-о-оша!»       Надеюсь, родители не ссорятся сейчас, Оля там совсем одна с ними. Захотелось отвлечься от назойливых воспоминаний, и я решила перевести тему после затянувшегося молчания.       – Ты писал про какую-то заброшку. Думаю, это самый… неподходящий Полине вариант.       – А близкий какой тогда? – спросил он, вальяжно шагая по просёлочной дороге и слегка меня обгоняя. Не специально, конечно, но пришлось ускориться, чтобы попадать под чужие шаги.       – Соседняя деревня? Не думаю, что Полина согласиться туда идти, такие свидания лучше летом планировать, – задумчиво отвечаю я, вынырнув из очередного сугроба. Намело, конечно. – Что там ещё было?       – Парк, каток… – Рома смущенно почесал затылок, – Дальше у меня чёт фантазии не хватило. А, поляна ещё.       – Что за поляна? – спросила, сжимая лямки рюкзака и ускоряясь, когда Пятифанов уже заметно отдалился. Он начал что-то вещать, но я уже не слышала.       – Да помедленнее ты! – Рома послушно замедлился.       – Старость – не…       – Олю не цитируй! – устало улыбаюсь и снова вспоминаю свою улыбчивую, словно яркое солнце, сестру. Иногда я завидую её оптимизму.        Где-то вдалеке лаяли собаки, гремели цепи. И всё же, всё равно как-то чересчур тихо.       – Есть одна, в лесу, – решил продолжить Рома, – Недалеко от твоего дома, кстати. Я не зря её написал, – интригующе поделился он.       – Можем завтра сходить? У меня сегодня отец немного на взводе, лучше пока не вести себя подозрительно.       – Лады, я свободен, – одобрил идею Рома, а после усмехнулся, – А ты умеешь вести себя не подозрительно?       – Не поверишь, но да, – недовольно пробурчала я, – И вообще, почему это я всегда подозрительная? – я попыталась подавить улыбку и выглядеть серьезной, но Ромка моему актёрству совершенно не поверил и скептически смерил взглядом.       – Ты как будто заяц, – внезапно выдал он. Я почувствовала противный холодок, бегущий по спине и вспомнила странную девочку в маске лисицы.       Запах праздника и нотки чего-то приторно сладкого, завораживающий лисий голос и имя, данное мной. Её то ли угроза, то ли обещание постоянно приносилось в голове вместе с хитрым смехом.       – Даже щас трясёшься.       Я сгорбилась; вновь появилось желание спрятаться ото всех. Руки мои и впрямь дрожали даже в тепле карманов. Я промолчала, да и Рома, казалось, в ответе и не нуждался.

***

      – Я помню парк, – вспомнила я, спустя долгое молчание. Вышло слишком тихо, словно я делилась каким-то секретом. – Там ещё фонтан был, в котором любили дети купаться.       – Не только дети, – усмехнулся Пятифанов, перебирая что-то в карманах своих спортивок. Мы прошли незнакомую улицу, а вместе с ней и четырехэтажные дома – единственные в этом посёлке, с квартирами. В таких кто попало не жил!       Рядом стояла небольшая площадка: засыпанная снегом песочница, железные качели, петли которых скрипели от морозного ветра, деревянная горка, наверняка ледяной турник, к которому никто не прикасался.       – Я туда с бабушкой ходила, она меня всё время одёргивала, – продолжила я. Пока все дети резвились в одежде, купаясь не в самом чистом фонтане, плескались и позировали перед фотиками, топили друг друга и охлаждались на жаре, я лишь с завистью глядела на них, натягивая кепку, чтобы лучше защищала меня от нещадно греющего солнца.       Но сейчас обижаться на бабушку совсем не хотелось.       Пятифан улыбнулся. Не знаю, может, у него знакомая ситуация или ещё что, но я на минуту отвлеклась от грустных мыслей.       – Мне, честно, всегда похеру, кто там чё прикажет, – глаза Ромы заблестели под бледным солнцем, – Я туда чуть-ли не первым сигал вместе с Бяшей. Потом, правда, мамка с говном чуть не сжирала…       Я тихо засмеялась. На небе пролетела стая птиц и отправилась куда-то вдаль. Мимолетно засмотрелась и вздрогнула после чужого окрика.       – Давай быстрее, хорош плестись!       – Почему именно «Бяша»? – Ромка обернулся, фирменно поднимая свою острую бровь. Видимо, не понял, – Н-ну, он же не с ничего эту кличку получил… – замялась я, опуская глаза.       – Кличку, ха, – усмехнулся Пятифанов, когда мы наконец поравнялись, – Получил, потому что блеял, как овца.       Я нахмурилась.       – Чего?       – Всё после того, как на Чёрный гараж наткнулся, – тон одноклассника вмиг стал серьёзным и чуть ли не угрожающим.       – Ты сейчас о чём? – недоверчиво спросила я, поправляя очки. Они неприятно давили на переносицу, и я всё морщилась от боли. Всё-таки, Золотова не скупилась на силу, когда била меня в нос.       – Ты не в курсе? – удивленно спросил Ромка, – Ох уж эти приезжие… – и показательно, с напускным сожалением прикрыл глаза, – Может, и к лучшему, что ты не слышала.       Знала я эти тактики, ожидал, что буду вымаливать рассказать эту его байку. Отец раньше делал так же: кидал удочку и обрывал всё на самом интересном. После приходилось его просить и подкупать, чтобы рассказал историю до конца. Именно так папа получал украденные мною сигареты, которые я от него прятала.       – Не умничай, – сказала я, осмелев. Пятифанов закатил глаза. – Что за Чёрный гараж?       – Сначала ты скажи, нахрена вы сюда переехали? – неожиданно оборвал он.       Я поджала обкусанные губы, на которых ещё оставался привкус крови.       – У нас всегда теперь это «баш на баш»? – спросила я, чувствуя, как вокруг холодает. Взгляд Ромы тоже похолодел, хотя, может, я просто надумываю. – У отца тут новая работа, – помню, как заучивала эти слова, как мантру. «Никто не должен знать настоящую причину!» – твердил голос мамы в голове. – И мама в посёлке раньше жила. Давно ещё, при Союзе.       – Тут же нечего делать, только гнить! – восклицает Пятифанов, и я с ним более, чем солидарна. – Правильно, что мамка твоя слиняла тогда.       – Но ведь вернулась, – разочарованно сказала я. Мы просто сбежали от проблем, надеясь, что они нас никогда не нагонят. Но вечно скрываться не выйдет же.       – Моя вообще не пыталась сбежать, – делится Ромка и я внимательно вслушиваюсь, – Я её не виню. Не каждый может выбраться из этого дерьма, – он смотрит на меня, а после слегка подталкивает в сторону и скалится, видя моё удивленное лицо, – Да не кисни ты, Тох. И ты сбежишь. Может у вас там эти, как их…       – Гены? – хохотнула я.       – Во, точно! По её стопам – и обратно в Москву! – звучало смешно, Пятифан практически не знал меня, но всё равно подбирал слова для поддержки.       Я благодарно улыбнулась ему. И пусть мы оба не верили этим словам, на душе стало спокойнее.       Мы проходили мимо мусорного бака, там слышались шуршания, словно тысячи мышей разрывали пакеты и забирались в них, копошась в мусоре. На миг бак затрясся, и оттуда вылетел один из мусорных пакетов. Я вскрикнула, впечатавшись спиной в Ромку.       Следом за мусором оттуда вылез мужчина средних лет, с отросшей редкой седой бородой, в немного грязной чёрной одежде. Повернувшись к Пятифану, я встретила скептический взгляд.        – Эт дядя Серёжа, – сказал он и пожал плечами, – Мировой мужик, – я не нашлась с ответом, – И не пялься так на него, он испугаться может.       Ромка хмыкнул, когда я быстро отвела взгляд от мужчины,       – Привыкай уж как-нить.

***

      Мы проходили небольшой мост в лесу. Река замёрзла, а вместе с ней будто застыло время. Громко переругивались вороны, напоминая компанию Смирновой. От их карканья усилилась головная боль. Рома больше не начинал диалог.       Мы шли, слушая лишь хруст снега под ногами, протаптывая новые следы. В компании с хулиганом было, на удивление, не страшно, наоборот, сейчас лес казался совсем не пугающим, а обычным, даже спокойным.       Пятифанов не оглядывался, не рассматривал родные просторы, словно ему всё осточертело. Хотя, может, так оно и было. Он же прожил здесь всю свою жизнь, других мест, наверное, и не видел. Всё было настолько выученным, пройденным вдоль и поперёк, и вряд ли что-то поменялось бы ближайшие десятилетия.       Интересно, что Рома планирует на будущее? Или он, как и я, бросает всё на самотёк? Я не знала, да и мы не были настолько близки, чтобы об этом говорить. Мне было жутко интересно, что он думает о всём. Пропажах детей, например. Один из них был его, вроде как, другом. По крайней мере, частью его банды.       Что чувствует Пятифанов? А что Бяша? Их вообще заботит пропажа Бабурина?       По суровому взгляду, смотрящему прямо, ничего не понятно. Да и сам Пятифан был для меня, впрочем, непонятным. Буквально человек-парадокс: в нём будто жило две личности.        Одна нежная натурой, повязшая в любви к моей подруге. Более подробно я её описать не могу.       Вторая жёсткая, бьющая больно, говорящая резко и обвитая недоверием ко всему. И как бы не разбирайся в этих его личностях, ничего не поймёшь.       Ко мне Ромео относится нейтрально. Вовсе не нежно, как к Полине, но и не настолько грубо, как к той же Катьке.       И это было взаимно.       Я совсем не знаю этого человека, но идти сейчас с ним по лесу вовсе не казалось чем-то плохим или опасным. Пятифанов шёл нарочито медленно, подстраиваясь под мой шаг. Меня же, время от времени, знобило. Я часто оборачивалась, нервничая. Вдруг тот же папа идёт позади, намереваясь «поболтать» с моим сопроводником. Или та же Алиса. А может, и Сова…        Я помотала головой, силясь уже дойти до своего старого дома, чьи стены, признаюсь, никакой безопасности не обеспечивают и вовсе не успокаивают.       Над дверью у нас дома висит почерневший крест, повидавший множество людей зашедших и вышедших уже навсегда. Кладовка с поточенным топором. Помогут ли они, если нам будет угрожать опасность? Поможет ли толстое одеяло, которым я каждый раз наивно укрываясь, надеясь, что оно меня защитит?       Конечно нет.

***

      Мы попрощались с Ромкой за несколько метров до моего жилища – достаточно далеко, чтобы из окон, выходящих на эту местность, никто не мог нас увидеть.       – На завтра договор. Послезавтра, так уж и быть, – Пятифан улыбнулся, но я не поняла как. То ли злорадно, то ли с одолжением, то ли недовольно. – Приду в субботу в школку и будем заниматься.       Я с готовностью кивнула и взаимно, но совсем быстро, улыбнулась. Даже это движение давалось мне с небольшим трудом, а ведь мне ещё как-то улизнуть от родителей и сестры, скрыв лицо и тело. Я не оглядывала его, и, честно сказать, боялась это делать. В боку кололо, ноги гудели, сердце отбивало сильный отстукивающий ритм. Всё вместе это ощущалось особенно невыносимо.       Я поджала губы из-за тянущей боли в затылке и снова кивнула Пятифанову, но уже в качестве прощания.       – Спасибо тебе. Пока?       – Давай, бывай.       Я подошла к дверям, расстёгивая ворот куртки и доставая из под свитера ключ на верёвке. Дрожащими пальцами я вставила его в скважину и открыла вход. Обернулась – оставшегося там, вдали, Ромки не было видно. Быстро зашла, разделась, словно наперегонки. Взбежала по лестнице, никого не высматривая и ни с кем не здороваясь. Кажется, всем было всё равно, и я этому впервые рада.       Закрывшись в комнате на замок, что сменил папа ещё в первые дни переезда, я стала раздеваться, напоследок проверив глазами, что шторы закрыты. Сняв свитер, я стала осматривать себя на наличие видимости ран. Щупала себя и ойкала. Без серьезных повреждений – таков был вердикт.       Настороженно проведя рукой по волосам, я аккуратно трогала голову и в особенности затылок. Не так уж и больно, тем более, без крови. Натягивая домашнюю серую пижаму с длинными рукавами, я ощутила прилив унылой усталости.       Схватив старую резинку со стола я завязала пучок с раза третьего, стянула очки, кинув их на прикроватную тумбу и плюхнулась на саму кровать, которую на данный момент обожала как никогда. Чувствовала себя, мягко говоря, откровенно плохо. Казалось, я в трансе, не способная разговаривать или вообще что-либо делать. Только разглядывать тусклую стену, прижимаясь щекой к мягкой подушке с динозаврами.       «– Всё ещё динозавриками балуешься?»       Катя из воспоминаний издевательски ухмыляется.       Я закрываю лицо ладонями, на которых остались капли засохшей ужасной крови. Виски пульсируют, а в груди разливается холодное чувство ненависти.       Это надо просто пережить, да?

***

      Я просыпаюсь спустя два часа. За это время ко мне даже никто не вломился и не позвал. Я слышала внизу крики Оли: она очень эмоционально разговаривала с мамой, видимо что-то доказывая.       Не знаю, что именно меня разбудило, ведь я была готова проспать ещё до завтрашнего утра и не вставать.       Сон мне вовсе не помог, а только ещё больше размазал. Я была всё ещё в подвешенном состоянии. Встала с кровати, проковыляла к двери и открыла. Совсем рядом стояла Оля, видимо, только что поднявшаяся по лестнице на второй этаж.       Её силуэт был размытым из-за отсутствия очков. Сестра долго вглядывалась в меня жалобным взглядом. Она теребила один из своих хвостиков и поджимала губы.       – Тош, у тебя всё хорошо? – спрашивает Оля в полной темноте. Свет идёт только снизу, с кухни. – Что у тебя с ли…       Я прижала указательный палец к собственным губам, намекая на вполне логичную просьбу. Не вижу, плачет ли сестра, но тон её голоса был жалобным, словно виноватым. Я снисходительно улыбаюсь, чувствуя, как снова кровоточит ранка на нижней губе.       – Всё нормально, – шепчу я успокаивающим голосом. – Никому не говори, ладно?       Оля подходит ближе. Делаю шаг назад. Между нами я, не осознавая, возвожу каменную стену. Сестра цепляется пальцами за край моей пижамы и умоляюще спрашивает:       – Кто это сделал, Тош? – её голос срывается, но всё ещё шепчет. – Давай я как-нибудь помогу, а? Я что-нибудь сделаю с ними, Тоня! Кто над тобой издевается!?       Оля начинает биться в истерической тираде и в конце концов, впечатывается в меня, обнимая. Она плачет и тело её содрогается.       Я не знаю, что делать. Как отвечать – может, и не нужно? Я аккуратно гружу руки ей на трясущиеся плечи.       – Не оставляй меня, – шепчет она. Я испуганно выдыхаю. Одна лишняя фраза может вывезти её из равновесия ещё больше.       – Не оставлю.       И обнимаю в ответ крепче.

***

      Я опускаюсь в ванну. Она была небольшой и постоянно скрипела, но меня это не смущало. Вода постепенно обжигала ноги, но я быстро привыкла и устроилась полулежа.       Было не страшно смотреть на раны или быть ошпаренной в горячей воде.       Я оглядела острые колени, на которых уже засохли дорожки крови. Небольшие царапины и ссадины уже не доставляли большого дискомфорта, нежели при самом появлении.       Повсюду были синяки. Разные, но в основном в одной цветовой гамме. Будто кто-то плакал над листом бумаги, и капли оставляли мокрые следы, заставляя темнеть белый лист. Я тоже плакала, но не намерено. Глаза сами слезились. Хорошая отмазка, да?       Я провела пальцем по особо большому синяку. Он находился в районе ребер, с правой стороны – синий, расползающийся по коже, будто лужа чернил. Глупо себя сейчас жалеть – но в голову лезли особо печальные мысли. Каждую из них я откидывала подальше, ведь раз за разом они меня добивали.       Струя воды из под крана была худой, отчего и звук её слабый – он никак не перекрывал мои уже открытые рыдания. Я села, поджав ноги. Вытянула руки и оглядела тщательно, пересчитывая каждую ранку. Вот здесь, на плече. И тут, на локте, рядом с малюсеньким родимым пятном. На левой ладошке стёртая кожа… И когда и при каких обстоятельствах их появилось столько?       После я продолжала подсчитывать на ногах. Как умалишенная цеплялась за любой признак того, как мне было плохо. Словно сейчас выбегу к маме на кухню и буду тыкать на своё тело со словами:       «– Видишь?! Мне тоже тяжело! Я тоже скучаю по городу, не только Оля! Я тоже плачу по ночам, и мне так же снятся кошмары!»       Интересно, а на дне океана очень жутко? Или нас просто запугивают?

***

      Всю ночь ветер скрёбся в окно когтями, а мне снились кошмары – можно ли их таковыми называть? Я отчетливо помню много крови, фантомную боль на костяшках и много-много злости. Я помню плачущую Катьку и её испуганную свору. Помню свою мимолетную смелость, которая появилась, как назло, только в бестолковом сне, который никак не совпадал с реальностью.       Протерев утром глаза, я устало глядела в зеркало. Оттуда на меня смотрела недовольная и плаксивая девушка с распухшим носом, с синяком на скуле, с заплаканными отёкшими веками и искусанными губами, покрывшимися корочкой.       Сегодня утром я ненавидела всех и вся, и даже факт того, что сегодня пятница никак меня не радовал. В субботу снова придётся идти в это дьявольское место, прозванное «Школой». И в этом всём был только один плюс – встреча с Ромкой. Его взгляд вселял надежду, что всё получится, и я была им воодушевлена.       Я не стала заплетаться, а лишь постаралась как можно больше и лучше закрыть своё лицо передними прядями волос.       Я порылась в аптечке и отыскала пластыри – сейчас мне было все равно на раны, меня заботил только внешний вид и то, как можно всё скрыть. Стыдливо спрятать. На бледной, чуть ли не мёртвенной коже прекрасно наблюдались любые мимолетные ссадины – что уж говорить о том, что происходило с моим лицом сейчас. Я прилепила пластырь на синяк на скуле, чувствуя себя побитой собакой, зализывающую раны, что пнул злой хулиган ради забавы.       Я вспомнила сцену в прошлой школе, когда на заднем дворе какого-то пухлого парня избивали у всех на глазах. И ведь никто тогда не вмешался! Все просто безучастно смотрели, даже не думая, что могут оказаться на его месте.       И я тоже всего лишь смотрела.       Может, это карма? Я нервно усмехаюсь с этой глупой мысли.

***

      Я зашла в класс, пришедшая чуть ли не самой первой. Меня опередила, разве что, Женя, что в одиночку мыла доску от белых разводов. В полной тишине она тихонько и спокойно напевала строчки популярной песни:       – Облака в небо спрятались, – Малыгина смачивала тряпку в рядом стоящем ведре и отжала её. Вскинула руки, отчего рукава большого свитера принудительно скатились вниз, до локтей, и приступает протирать оставшуюся половину доски, подпевая. – Звёзды пьяные смо-отрят вниз. И в дебри сказочной тайги… Падают они.       Стук моих туфель привлек внимание одноклассницы, и она встрепенулась, смотря на дверь и встречая меня взглядом. Я вяло улыбнулась и привычно помахала. Женя было открыла рот, чтобы что-то сказать, но заметила изменения в моем внешнем виде. Я не стала задерживаться и прошла к своей первой парте.       – Привет! – запоздало говорит она, кидая тряпку в ведро и прижимая руки к груди. Её кудряшки забавно прыгали, отчего я снова улыбнулась, пытаясь развеять неловкость. – Я тебя и не заметила. Запела тут…       – Ничего, мне понравилось, – вынуждено усмехнулась я и стала доставать вещи. Лишь бы больше не встречаться с её удивленным и непонимающим взглядом.       Малыгина прошла к своему месту, перед этим остановившись и положив руку мне на плечо.       – Как там с декорациями? Познакомилась с Таней? Я что-то позабыла и не спросила у тебя, как идут дела.       – Всё хорошо, – говорю я неуверенно, чувствуя дрожь в коленях. Да, отлично вчера порисовали. Скорее, это на моём теле рисовали новые раны и пристыжали, как виноватого ребёнка, что съел конфет больше положенного.       Женя пожала плечами и удалилась к своей парте, не став приставать. Вскоре в класс понемногу стали приходить одноклассники – многие из них оставались размытыми пятнами с такими же размытыми именами, которые я до сих пор путала.       Я не обращала ни на кого внимания, лишь осматривала руки, будто это – самая интересная вещь на свете. Доставать альбом и рисовать, который, впрочем, я выложила вчера из портфеля, было стыдно. А ещё стыднее было появляться на уроках, но что уж поделать.       Полина зашла чуть ли не со звонком, махая футляром от скрипки. Пряди её волос растрепались, будучи заплетенными в низкий хвост, а щёки розовели.       – Еле успела! – запыхавшись, произносит Морозова, сбрасывая рюкзак с плеч. Я мельком гляжу на неё и мягко улыбаюсь, когда она недовольно пыхтит. – Будильник не сработал! Точнее сработал, но только на дедушку.       Она садится за парту и тянется к прическе, снимая фиолетовую резинку. Потом смотрит на меня и замирает. Меня пугало её молчание. Притворяться глупой и ничего не понимающей было бессмысленно.       – Эм, – начала было я, хмурясь в попытке хоть что-то объяснить или придумать тупую отмазку. Морозова меня опередила:       – Не надо. Я всё поняла, – она отнимает руки от своих волос, надевая резинку на запястье и поджимает губы. Её волосы волнами располагаются на плечах. Полина прикасается к моей руке мягкими ладонями и слегка сжимает её. – Больно?       Я запоздало выдыхаю и мотаю головой.       – Ох, ну конечно больно. Что за дурацкий вопрос такой… – укорила она саму себя. Скрипачка мигом убрала руки, словно обожглась.       Подруга оборачивает голову назад, как раз к Кате. Она, уткнувшись в учебник, тихо вслух зачитывала материал. Заметив взгляд Полины, Смирнова гаденько ухмыльнулась. Этого я не видела, но могла себе представить по довольному голосу гадюки:       – Что такое, Полиночка?       – Подлая гадина, – тихо, но уверено ответила Морозова, оторвавшись от моей руки и сжимая кулаки. Тёплое чувство на миг разливается в моей груди от слов Полины и от того, что она встала на мою сторону. – Тебе это аукнется.       В этот же момент в класс зашел Пятифанов, впиваясь в Катю недовольным взглядом. Он сунул руки в карманы синей олимпийки и сгорбился.       Я напряглась, решив не вмешиваться.       – Да ты… – начинает было староста, но парту её вдруг толкают. Я рискую и тоже оборачиваюсь – вижу спину только что прошедшего Ромки и недовольное лицо Кати, сложившей руки на груди. Она почему-то сидела одна.       Шедший вслед за своим другом по проходу Бяша захохотал:       – Прикуси ты, на!       Полина морщится и отворачивается обратно, посылая мне подбадривающую улыбку. Я прячу своё лицо в руках и тоже приподнимаю уголки губ, слыша оскорбленные вздохи Смирновой, сидящей прямо за мной. Она так ничего и не ответила.

***

      Я стояла у крыльца. Солнце сияло, точно ликовало. Хотя, ликовал тут точно Ромка, что вышел из школы с широкой лыбой. Перелетев несколько ступеней, он чудом не влетел в меня.       – Ну всё, Тошик, понеслись!       Второй день подряд мы снова уходим со школы вместе – довольно непривычно.       Мне бы хоть капельку его веселья, а то в последнее время чувствую себя просто ходячей грустью. Дедушка, наверное, покрутил бы у виска и сказал что-то про мозгоправа и дурь. Но и дедушки у меня уже тоже нет. Он остался там, в воспоминаниях: и плохой, и хороший.       На дворе снова никого не было – мы не просто так ждали полчаса, чтобы школьники рассосались по делам. Я расслабленно вздохнула, взглянув на Пятифана – он был моей надеждой на то, что я смогу развеяться. Позабыть о кошмарах хотя бы ненадолго.       Мы свернули с основной тропы в лесу и побрели сквозь дебри.       – Ты меня точно не убивать ведешь? – бурчу я, когда очередная ветка бьет меня по лицу. Я вынужденно нагибаю голову, идя позади Ромки.       – Нихера не слышу, че ты там бубнишь, но мы почти пришли! – недовольно отвечает он, отчего у меня появляется сильное желание поставить ему подножку. Но этого я всё-таки не делаю и плетусь дальше.       Кажется, трактор давно не бывал в этой местности, иначе как ещё объяснить такие сугробы? Я достаю правую ногу из очередной груды снега и левой попадаю в другую. В итоге начинаю идти по следам одноклассника и с лёгкой улыбкой слушаю его редкие, но смешные ругательства.       Мы вышли на ту самую, обещанную поляну. Воздух здесь ощущался как-то по другому – я медленно вздохнула полной грудью и расслабленно выдохнула.       – Здесь кто попало не шастает, – вещает мой спутник, задумавшись. Я оглядываю пустошь и замечаю дерево. Оно отличалось от остальных своим большим размером и высотой. Толстые ветви пугали, тянувшись в разные стороны. Мы подошли вплотную к растению. – Считай, наше место с Бяшей. Погнали.       Я охнула, когда Рома сбросил свой полупустой лёгкий портфель в сугроб, подпрыгнул и ухватился за ближайшую ветку. Полез, опираясь на неё. Я боязливо сглотнула, наблюдая за тем, как парень ловко забирается наверх.       Все его движения были слаженными и отработанными. Пятифанов уселся на самую толстую и длинную ветку, что могла походить на ствол одного из деревьев, стоящих в чащобе. И всё равно это выглядело ненадежно.       – Эм… Я… тоже? – выдавила я, стуча зубами от предстоящего экстрима. Забрался Рома примерно на метра два от земли – от этой цифры сердце превратилось в молот и отбивало резвый ритм.       – Ещё спрашиваешь! – гаденько ухмыльнулся Пятифан, подогнув одну ногу и вальяжно рассевшись у основания ветви, словно в классе на скрипучем стуле! – А чё? Боишься? – дразнит одноклассник.       – Нет! – слишком резко выдаю я, чуть ли не топая ногой. – Просто не совсем понимаю, зачем это нужно делать…       – Тут легко, я помогу, – уверяет Рома, сверкая на солнце грозными и уверенными глазами.       Я бросаю рюкзак на то же место и продолжаю стоять, оценивая высоту. И в какую авантюру я вписалась?! Представила, как грациозно упаду оттуда прямо лицом в снег, как далеко полетят мои очки и как сильно ударюсь.       Ромка устало вздохнул и стал слезать. Мой испуганный мозг подумал, что страшное отменяется и мы уходим, но встав на землю рядом со мной, Пятифанов махнул рукой и подначил:       – Давай-давай, – меня снова затрясло, тело под курткой вспотело и глаза в круглых очках с итак большими линзами расширились. – Я подсаживаю, а дальше по делу.       Я собираюсь с мыслями, и быстро выдохнув, киваю. Была-небыла! Рома одобряюще кивает в ответ и нагибается, обвивая мои ноги своими руками.       Одноклассник разгибается во весь рост, поднимая и меня, и я хватаюсь за ту же самую веточку, с которой он начинал.       – Дальше ногой упираешься туда… Э-э… Левее! Потом… Во-во, праильна!       Я вспоминаю все действия Пятифана и повторяю их, пусть и в три раза медленнее.       – Не смотри! – кричу я, вспоминая о наличии юбки. Да и вообще каждое моё действие было настолько нелепым, что смотри я на это со стороны, закрыла бы от стыда глаза.       – Ладно-ладно, самостоятельная, – отвечает снизу Рома. – Ток если ты падать будешь – сразу предупреждай.       – Вот уж подбодрил, – бурчу я себе под нос.        А дальше куда?       Колготки цепляются за кору и я тихо упоминаю все ругательства мира, пытаясь как можно быстрее добраться до пункта назначения; а ещё как можно безопаснее (для жизни моих вещей – в первую очередь).       Я добираюсь до заветной и самой толстой ветки, запрыгивая на неё. Оглядевшись, я с приятной тревогой улыбаюсь. Боюсь пошевелиться, но радуюсь, что хотя бы забралась.       – Во-о, хорош! – говорит Ромка. Я опускаю голову и вижу его фигурку внизу, что уже начинает свой путь по дереву. – А сколько тряслась: «не понимаю, зачем нужно это делать!» – передразнивает он специально тоненьким голосом.       Я болтаю свисающими ногами и угрожаю:       – Я тебя щас столкну!       – Ты скорее сама упадешь! – ухмыляется Ромка своей фирменной издевательской лыбой. – Подвинься.       Я медленно отодвигаюсь от ствола подальше, чтобы Пятифану было куда сесть. Сердце каждый раз делает сальто – лишнее движение и я очнусь внизу. Ромка присаживается рядом, случайно положив свою ладонь на мою. Я вдавливаю пальцы в кору, цепляясь за неё крепче.       – Еба у тебя руки ледяные, – как ни в чем не бывало говорит он, а я медленно покрываюсь румянцем. Хотя, куда ещё лучше – я наверняка уже знатно покраснела, пока лезла сюда.       – Так почему именно это место? – спрашиваю я, меняя тему. Вместо ответа Пятифанов оглядывается. Я беру с него пример.       Отсюда, с не самой большой высоты, было видно всю пустую поляну, усыпанную снегом. Можно вглядываться в строй деревьев и высматривать там Алису. Я поднимаю голову – сверху много-много таких веток, идущих ещё выше, но почему-то мы сели именно на эту. Воздух был чистым, а дух захватывало. Несмотря на всё это, можно было прикрыть глаза и расслабиться, слушая тишину. После ссор дома это ощущалось как нельзя кстати.       Было спокойно и свежо. Тихо-тихо… А ещё Пятифанов так и не убрал руку от моей.       – Тут нет орущих долбоебов, – подхватил мою волну Рома: пусть и не так, как я описывала, но именно то, что я имела в виду. – Романтика тип. Да и тут свои приколы есть.       Ромка отнял ладонь от моей. Я нахмурилась и тоже подняла её от коры. Прямо под рукой находилась одна мелкая надпись, криво вырезанная ножом:

«ТУТ БЫЛ БЯША»

      Я удивленно прыснула:       – Бяша был везде, видимо. Признаю, это было неожиданно, – я вспоминаю смех Будаева, что подозрительно схож со смехом гиены и снова смеюсь.       – У нас свои секреты, – ухмыляется Рома в ответ.       Дальше мы сидим молча – слышно лишь наше размеренное дыхание невпопад. Между нашими руками выцарапанная Бяшей надпись, а впереди приятная округа. Не такая, что окружает мой дом неподалеку и на которую выходит моё окно, где видно странные танцы людей в масках. Одним словом: дурдом. А пустая, с лёгким ветерком (от которого точно не будут шататься стены моего дома). Я даже не ощущаю чужого присутствия. Ни одного человека, кроме того, что сидит справа и задумчиво смотрит в сторону. Я оценила чужой профиль лица и отвернулась, решив на нем не задерживаться.       Это своего рода настоящая терапия.       Долго вглядываюсь в деревья напротив, болтая ногами навесу. Никакой Алисы или её какого-нибудь подопечного. Хотя, если задуматься, ребёнок в маске Совы вполне мог расположиться на той ветви, на которой сейчас сижу я. Чтобы соответствовать своей роли птицы, так скажем.       По плечам пробежали мурашки и я помотала головой, в попытке выбить лишние мысли, что мешали сосредоточиться и нормально расслабиться.       – Че мучает? – спрашивает Рома, шелестя кожаной курткой.       – Да так, – отмахиваюсь я, поморгав и настроив зрение. – Мысли всякие.       – Про батю что-ль? – не знаю, как эта мысль пришла в голову моему однокласснику, но сейчас она казалась такой далёкой от того, что меня сейчас на самом деле беспокоит. Я уже смирилась с ссорой с папой – в конце концов, не в первый раз такое. Папа просто взвинченный, да и я не хуже. С ним всё наладиться. А вот со странными детьми-зверьми…       Может, Рома их знает? Хотя, если услышать подобные истории с людьми в масках животных от постороннего человека можно подумать, наверное, что он не в себе.       Я решилась:       – Знаешь, недавно я увидела за окном силуэты… Там, в лесу были люди. – говорю я, подрагивая. Кажется, это было моей неисправимой привычкой. Пятифан слушал меня с задумчивым видом, но не витая в облаках, а внимательно прислушиваясь. Не делись я странным секретом, рассмеялась бы с его важного лица. Но сейчас было не до смеха.       – И они… Танцевали. Вот так просто!       – Танцевали? В лесу? – переспросил Рома, видимо не ожидая услышать такое. – А это случаем не…       – Не сон! – перебила я его. – И не галлюцинации.       Не знаю, почему я была так уверена в этом. Но я должна была убедить в этом Пятифанова – я не хочу представать в его глазах сумасшедшей.       – Недавно ночью я проснулась от снежка в окно, – продолжила я, торопясь. Вдруг Рома махнет рукой и слезет с дерева со словами о том, что мне пора полечиться. – А там стояла девочка в маске лисы. И подзывала меня на улицу.       – И ты вышла? – спрашивает он, вскидывая бровь. Я чувствовала себя глупо, рассказывая эту историю. Засомневалась в выборе, который совершила несколько дней назад.       – Да.       – И нахера? – спросил Пятифанов, смыкая уже обе брови. Я стушевалась. – Ну то есть, зачем она тебя звала? Кто она?       – Я не знаю… Она просто говорила о разных вещах. Спрашивала, как зовут.       – А ей точно не сорокет? Может, ты на маньяка нарвалась. – сощурился Ромка, недоверчиво глядя мне прямо в глаза, будто пытаясь по ним прочитать всё то, что ему хотелось узнать. Или уличить в обмане.       – Вроде нет. Я видела ещё Волка и Сову, – я понижаю голос, словно упомянутые могут меня подслушивать. – Я не знаю, что им от меня надо и что это за танцы в лесу. За то знаю, что это звучит дико.       – М-да, зверинец у тебя ещё тот, – чуть удивлённо комментирует рассказанное Пятифанов. Я поджимаю губы. Рассказав свою некую тайну, мне стало немного легче. Но она меня всё ещё беспокоила – что делать? Забыть, пока никто не приходит?       Мы оба перевариваем это несколько минут. Не издавая звуков, глядим вперёд. Я иногда посматриваю на Ромку, будто боясь, что он исчезнет и на его месте появится загадочная Лиса-Алиса.       – Я че думаю-то…       Я вновь поворачиваюсь к нему. Всё тот же хулиган одноклассник с запоминающейся кличкой. Пя-ти-фан.       – Сёмка один раз упомянул какую-то хуйню. Мол, звери какие-то перед домом на задних лапах ходили. Бабка его на вахте была, он один. Потом в окно кто-то стучал. Будто клювом, – рассказывает непонимающе Пятифанов, напрягая память. – Потом Бабурин шутканул, типа пиво его так вставило.       – Я никакое пиво не пила, – отвечаю я, разглядывая чужую мимолетную улыбку.       – Да по тебе и так понятно, – тоже отшучивается Рома, но вмиг меняет лицо на серьезное. – Странная эта херня.       – Только никому не говори, – почему-то поздновато предупреждаю я, перестав держаться руками и сжимая те в замке.       – Что я, нелюдь? Такое не разглашаю.       Я беззвучно посмеялась. Поверила.

***

      Я вернулась домой в хорошем настроении. Мама как раз спряталась в своей комнате, как и Оля. Папы дома вовсе не было: как только он отвозил сестру домой, сразу же, по возможности, отправлялся на работу допоздна.       Мама много раз успела высказаться по этому поводу. Думаю, понятно, что не положительно. Я сбросила ботинки и повесила куртку. Меня никто не встречал – только голоса мультяшных персонажей, доносящиеся с комнаты Оли и манная каша в кастрюле на кухне.       Я взбрела по лестнице и заперлась в комнате. После посиделок на дереве с Пятифаном пришло вдохновение.       Рисовать ближайшее время не хотелось – презирающая Катя мелькала перед лицом. Поэтому я направила своё внезапное вдохновение на игру на гитаре.       Начала как обычно, с песни «Перемен». Все строки и аккорды я помнила наизусть, бой был привычным и пальцы стали с ним справляться почти без ошибок. Петь я не умею, за то играть на гитаре одну песню – вполне. Но пока я не готова это никому показывать. Надо ещё поучиться… Без ошибок отточить всё проделанное. Даже если уже тошнило. Даже если и так кажется, что это мой максимум.       Задумавшись, я не сразу услышала, что мне подпевают:       – И в наших слезах, и в пульсации вен. Перемен, мы ждём перемен, – вторил моему голосу голос Оли за стенкой.