15. «Размазня»

      Утром вставать было не так тяжело – даже не смотря на то, что сегодня суббота. Пора бы уже смириться, в девятом-то классе.       Больше не было кома в горле и поселившейся в теле тревоги – будто вчера, на том дереве, всё прояснилось. Вставая, я запнулась об гитару, что лежала на полу. Я зашипела и быстро поставила её рядом с кроватью. А после метнулась с места преступления, пока никто не проснулся и не стал кричать на меня рано поутру – у нас это, кстати, не ново.       Я быстро умылась, снимая перед этим пластырь на лице, пошла на кухню. Сегодня без Оли. Даже не придётся её будить – вот же счастливая! Шагать тёмным утром среди бесконечно тянущегося леса одной мне не очень хотелось… Но выбора никто не предоставил.       Я надела синюю кофту на замке (сегодня нет Лилии Павловны – кого волнует форма?), нервно пригладила волосы около входной двери в зеркале и стала надевать куртку. На негнущихся ногах вышла из дома и, не успев закрыть дверь, огляделась.       Никого. Только плывущие по тёмному небу величественные облака, напоминающие кровоподтеки, холодный ветер, что мгновенно забрался под куртку и много-много деревьев, через которые придётся пробираться.       Я ещё раз осмотрелась на наличие подозрительных и не очень личностей и повернулась к двери. Сунула ключ в скважину и закрыла на один оборот. Привычки постоянно проверять закрылась ли дверь у меня не было (в отличие от Оли с мамой, что могли встать посреди ночи, чтобы подёргать ручку входной двери и убедиться, что они в безопасности), оттого я и сразу двинулась в путь.       Одиночество расслабляло и напрягало одновременно. Я старалась шагать быстро, ведь сонной сестры, держащей мою руку и время от времени тормозящей сейчас не было. Эх, вот бы тоже сейчас очутиться в своей скрипучей кровати… Закутаться в одеяло как в кокон и прижаться щекой к приятной прохладной подушке.       Я поправила лямку рюкзака и прибавила скорости. Быстрее бы добраться.

***

      Все уроки я суетилась – Морозова иногда непонятно поглядывала на меня, думая, наверное, что это из-за потасовки с Катей. А я никак не могла угомонить тряску собственных коленей и хруст пальцев.       В голове вертелась мысль. Не про Смирнову, а про…       Полину.       Выразительные ресницы, растущие вверх и идеально закрученные. Тёмные, как ночное небо волосы, что были прямыми и довольно длинными. Пухлые губы, которые она часто подчеркивала блеском, васильковые, почти лисьи глаза. От и до она была привлекательной и красивой, словно с обложки какого-нибудь популярного журнала. Аккуратная и прилежная, способная постоять за себя, если вдруг что-то произойдет. Достаточно только вспомнить, как она вопила на Бабурина, который облил меня чаем в первый школьный день. А ведь тогда она меня вовсе не знала. Но защитила.       Добрая и ласковая, словно мама-кошка. Немудрено, что Пятифан влюбился именно в неё. Да что там, я уверена, что у Полины ещё не один такой поклонник. Ей светит яркое будущее – огромная сцена и большие-большие города, по которым она так мечтает путешествовать. Наверняка Морозова уже знает, куда поступит. Верит в то, что будет происходить завтра, через неделю, год. Она не будет с сожалением вспоминать тягостное прошлое – только усердно стараться для лучшего будущего.       Ради неё Рома делает это со мной.       Ко второму уроку он и заявился – вразвалочку, вовсе не торопясь. Сидел один, видимо, Будаев тоже не особо жаловал уроки по субботам. Лицо у Пятифана было нечитаемое, но отчего-то недовольное. Хотя, в принципе я и понимала причину – без меня он бы сюда в официальный выходной не пошёл.       Я обернулась на него всего один раз, чтобы не привлекать лишнее внимание одноклассников. Мы переглянулись всего на секунду.       «Всё в силе» – говорили его карие глаза, потемневшие в хмуром свете старого класса.       Натянув рукава до костяшек, я вовсе не слушала материал, продрогшая в прохладном кабинете. Иногда Морозова меня подталкивала, будя с полусонного состояния.       Например, когда пожилой учитель долго и неодобрительно на меня смотрел. Моей внимательности хватало ровно на пять секунд, и я снова погружалась в облако рассеянности.       Когда прозвенел звонок – я протяжно (вместе с ещё несколькими одноклассниками) выдохнула. Учитель махнул на нас рукой и, пожелав «нескучных» выходных, ушёл по своим делам.       Конец! Все начали собираться, обсуждая всё и всех. Я слушала чужие грандиозные планы и сидела ровно.       – Мне нужно к дедушке, – поджала подкрашенные блеском губы Полина. – Когда-нибудь у нас с тобой точно получится прогуляться.       Я понимающе кивнула, и подруга улетучилась из кабинета по делам, не выпуская из рук футляр.       Ожидая, когда все одноклассники разойдутся, я просидела ещё минуты две, стараясь ни на кого не смотреть, не привлекая внимания. Когда из класса вышел последний зевака и закрыл за собой дверь, к моей парте сзади подлетел Ромка. Я дрогнула с его внезапного и резкого появления, хоть и ожидала подобного.       – Подождём, пока перемена пройдёт, – сказал он вместо приветствия и сел рядом, на место Морозовой.       – Ага, – всё ещё задумчиво и скупо ответила я, сонно потирая глаз. Прошёл последний четвертый урок, а я всё ещё хочу к себе в кровать. Какие ещё тренировки…       Пятифанов развалился на своей части парты и о чём-то задумался. Я наблюдала за ним ровно до того момента, как меня засекли. Ромка издевательски ухмыльнулся, а я отвернулась, накидывая большой капюшон на голову.       – Ссышь?       Я недовольно нахмурилась, принципиально не глядя на одноклассника. Неужели я так похожа на вечно испуганного человека?       – Вовсе нет.       Пятифанов легонько толкнул мою коленку своей, под партой. Я всё же обратила на него внимание и повернулась обратно.       – У тебя всё на лице написано, – сделал заключение Рома после обоюдного молчания. – Я тя загонять не буду, если че. Ты же не передумала?       Я отрицательно помотала головой, закусывая щёку изнутри.       – А, и кстати, нам ещё надо спиздить ключики у вахтёрши.

***

      Ромка уверено шел впереди, размахивая связкой ключей. Его вовсе ничего не смущало. Я же постоянно оборачивалась, боясь оказаться замеченной. Какие тут наказания за кражу, кхм, ключей?!       Словно озорные первоклашки, мы открывали дверь в зал, переглядываясь. Точнее это Пятифанов пытался отпороть старый замок, а я просто выжидающе стояла рядом, сплетая свои руки вместе. Стёртая кожа на левой ладони неприятно чесалась.       – Тут точно никого нет? – неуверенно спросила я, придерживая ногой чужой валяющийся портфель, в котором была, максимум, ручка. Рома не обернулся и провернул очередной ключ из связки:       – Надейся, – я почувствовала его нахальную ухмылку и напряженно закатила глаза.       Спустя минуту дверь всё-таки поддалась, и мы завалились внутрь, закрывая её изнутри. Дежавю снова меня окутало: совсем недавно мы тоже были здесь, пережидая конец урока. Пока я проходила мимо женской раздевалки, всплыло ещё одно воспоминание и напомнило мне то, зачем я вообще на это подписалась.       Староста приставила ножницы немного выше от резинки. Я услышала хруст собственных прядей, щёлк ножниц, довольный хмык гадюки. Остальные же, задержав дыхание, смотрели на это зрелище.       Следующий шаг сделался смелее. Я всё ещё не верила в себя – но желание отомстить двигало вперёд.

***

      – Вот попробуй, ударь.       Подначивал Пятифанов, вызывающе подставляя свои ладони. Я смотрела то на левую, то на правую, зачем-то оглядывая каждый уголок грубой кожи, и неумело замахнулась правой рукой, преодолевая собственный стыд.       Ромка от моего вселенского удара не сдвинулся. Боль тут, видимо, почувствовала только я, пытаясь её скрыть.       – Всё настолько плохо? – говорю я, следя за его внимательным взглядом. Парень подошёл ближе.       – Та не, – отмахнулся он. Я стыдливо улыбнулась скорее самой себе, чем кому-то, – Не кисни. Короче, самое важное – стойка.       Ромка принял важный вид, вещая про важность стойки умным тоном. Расправил плечи. Были бы у него очки на переносице, он бы их точно вальяжно поправил.       Пятифанов схватил меня за запястья и стал расставлять мои руки в нужную стойку. Я поддавалась, и он управлял мной, будто кукловод. Хотя, назвать себя куклой мой язык бы не повернулся.       Пятифан сгибал мои расслабленные пальцы в кулаки и одновременно рассказывал что-то про опору, напряженность, сконцентрированность…       Последнее у меня явно отсутствовало – парень стиснул мои запястья сильнее, и я словно очнулась от транса.       – Слушаешь? – спросил он и внимательно разглядел моё лицо. Я запоздало кивнула, что не ушло от его напряжённого взгляда. – О чём я говорил? – хитро и недобро спросил он, расслабив хватку.       Я ожидаемо промолчала.       – Прости, задумалась.       Пятифанов недовольно хмыкнул и сгорбился. А потом его нога стала двигать мою назад.       – Повнимательнее, – произнёс он, напомнив мне бывшего физрука. Тот тоже всегда это припоминал. – Ой, короче, просто повтори, – Ромка стал понемногу закипать. Он встал в нужную позу, и я стала её повторять – в принципе, всё и так было готово, кроме положения ног.       – Во-о, теперь согни колени! Ну, не так…       Не то чтобы я за час стала профессиональным боксёром – но хотя бы была ознакомлена с базой. Оказывается, Пятифанов активно ходил на занятия по боксу к какому-то Алёшке Саннычу (я не стала расспрашивать, кто это такой) ещё с пятого класса, оттого и навыки у него были нескромные.       Костяшки бесстыдно ныли ещё с первого удара, а в дальнейшем раздражались ещё больше от немалой работы. Но я быстро забила на эту боль – сейчас она была скорее приятной, чем тягостной.

***

      Дома, сразу с порога меня встретили недружелюбные крики с кухни. Я хотела поскорее удрать в свою комнату, но что-то заставило меня остановиться. Всё было не как обычно.       Оля стояла на входе комнаты, пытаясь докричаться до родителей. Они же что-то бурно обсуждали, не обращая внимания ни на кого, кроме друг друга.       Заметив нож в маминой руке, я не на шутку напряглась, вцепившись сестре в плечо и отводя её за свою спину.       – Тварь! – послышался вердикт от матери, обращавшейся к отцу. Она вонзила нож в стол. Приглядевшись, я заметила, что не совсем… На столе, на котором была расстелена газета, лежала рыба. Острие вошло прямо в её жабры.       Оля вскрикнула, когда кровь брызнула маме на лицо. Я с трудом сдержала точно такой же крик, полный ужаса. Папа сморщился и отошёл подальше от своей жены, словно с него слетели чары ссоры и ненависти, и он наконец-то взглянул на ситуацию адекватным взглядом.       – Мам? – мои глаза расширились, когда я снова перевела взгляд на маму. Она вся побледнела – капли крови на её лице выглядели как неаккуратные брызги красной краски на чистом листе. Мама затряслась – первый признак приступа.       Я шепнула Оле:       – В комнату!       Она, разразившись рыданиями, послушно взбрела по лестнице и хлопнула дверью. С её комнаты, сквозь тонкие стены был слышен громкий, но приглушенный плач. Такой я частенько слышала в собственных кошмарах.       У мамы начались судороги. Осознав, что происходит, из моих глаз непроизвольно потекли слёзы. Она вмиг упала на пол и стала извиваться, как рыба на столе. Перекатывалась туда-сюда и пыталась сделать хоть глоток воздуха.       Мои руки затряслись, веки забегали из стороны в сторону. Тело будто парализовало – а перед лицом… Мама.       Каждый раз зрелище было ужасным. Я чувствовала себя самым беспомощным созданием на земле. Прямо как тогда.

***

      Мне восемь лет. Смутное и размытое воспоминание занимает черепную коробку.       Мама с папой держат меня за руки по разные стороны. Мы идём по оживленной улице Москвы. Не думала, что это простое слово из двух слогов, когда-нибудь станет вызывать такие воспоминания и такую яростную боль.       Погода солнечная, остатки снега медленно оттаивают в тени. Я скачу по лужам, слушая заливистый смех мамы.       Мы подходим к пешеходному переходу. Отец всегда трепетно относился к переходу дороги. Постоянно учил смотреть сначала налево, потом направо, снова налево и убедившись, что горит зелёный, идти. Повторял это как мантру, и, впрочем, не зря.       Напротив нас, по ту сторону дороги стоял взрослый мужчина. Он явно куда-то торопился, притаптывая ногой и время от времени (пока красный свет длился шестьдесят секунд) глядел на часы.       Загорелся долгожданный зелёный. Мужчину, видимо, никакой папа не учил смотреть влево, вправо и снова налево.       Он пошёл прямо, в нашу сторону. Сделав всего два шага, в его тело врезался автобус. Полная скорость. Куча крови.       Детская психика способна стирать из памяти травмирующие моменты или их подробности. Я практически не помню чем всё закончилось. Знаю только, что для мужчины – мгновенная гибель. Он так и не успел по своим делам, к которым так спешил.       А вот для мамы – приступ. Я увидела всё это впервые. Глаза её закатывались, изо рта шла пена. Она произносила пугающие слова. Нечленораздельные. Продолжение некоторых из них я додумывала сама.       Пока первому пытались помочь прохожие, дожидаясь скорой, маме помогал папа. Её волосы были грязными, волочась в луже, по которой я только что прыгала в своих резиновых сапогах.       Отец тогда приказал мне смотреть только на обувь и закрыть уши. И я рассматривала белые узоры на бирюзовой резине, чувствуя себя беспомощной по сравнению с их проблемами. Боялась плакать.

***

      Папа очнулся, словно проснувшись из транса и опустился к маме. Пугающей маме, которой я хотела помочь, но каждый раз меня бросало в ступор, а в голове проносилось размытое травмирующее воспоминание.       Перевернув маму на бок, отец что-то ей шептал. Из моего мира пропали все звуки – остались только пугающие картинки, маячившие перед лицом. Я не помню, как убрала мёртвую рыбу со стола, как поднялась мама, как я успокаивала Олю. А ведь папа помог маме – прямо как тогда…

***

      Я взялась за гитару, тихо поддевая ногтями по одной струне. Играла себе незамысловатую мелодию, думая, что она меня отвлечет. Отделавшись от шока, я ещё долго лежала в постели и смотрела в потолок, надеясь услышать от него что-нибудь. Вдруг он сейчас на меня обвалится? Я, честно сказать, буду не против. И не будет никакой мести, справедливости, смеха или слёз. Всё просто закончится – я даже не успею это понять. Перед глазами всё поплыло… Крыша дома словно скосилась, доски затрещали.       Интересно, если бы вещи умели бы разговаривать, то чтобы они ответили на мой тихий монолог? Я жаловалась самой себе и рассказывала всё, что происходило за этот день.       Какими были бы последние слова той рыбы, которой так резко загнали нож в жабры?       Я убрала руку от струн и хлопнула себя по лбу, морща рот. Ещё чуть-чуть и я закричу так, что проснётся мама, вновь пережившая весь этот кошмар, привыкший к подобному усталый папа, Оля, что потряхивало ещё час, пока я прижимала её к себе и говорила что-то про хорошее впереди.       Ждёт ли нас это? Ждёт ли нас квартира в Москве, что подселила к себе других новых жильцов? Ждёт ли нас Диснейленд, в поездку в который я уже не верю? Ждёт ли нас, как-никак, счастье, или наша судьба будет постоянно сводиться к смерти в этом посёлке? От рук бандитов, которым папа перешёл дорогу? Или от маньяка, которого, может, я сама себе и придумала?       Я отодвинула гитару и встала с кровати. Открыла штору, уже и не боясь увидеть там…       Никого. Только поляна, окружённая деревьями. Я вглядывалась в каждое (насколько это возможно), щуря глаза из-за белого снега и яркой луны. Ну же, никто больше не будет меня пугать? Никто не будет доставать меня этой ночью? Никто не кинет мне снежок в окно и не будет загонять мне странные речи?       Я до боли прикусила губу и стукнулась лбом о ледяное стекло с ожидаемым звуком.       То, что я хотела увидеть, ждало меня ниже. Прямо под окном. Я опустила глаза.       Человек в маске медведя. Он не смотрел из-за деревьев, притаившись. Наоборот – вовсе не скрываясь, высматривал моё изучающее лицо в окне. Я даже не испугалась широкой улыбки, изображенной на папье-маше. И не испугалась того, как медленно и жутко он поднял свою руку и помахал забинтованной ладошкой.       Мне показалось, что он хохотнул – слишком заметно сотрясались его плечи. Я оглядела чужое телосложение. Тучное и высокое. Совсем не такое, как у той же Совушки, что по комплектации напоминала мою мелкую Олю. Она как раз сопела за стенкой, не подозревая, что под нашим домом стоит нечто.       Мы с ним долго смотрели друг на друга. Словно он хотел передать что-то своими глазами из-под маски, а я всё пыталась это разгадать. Потом Медведь вдруг согнулся и потянул забинтованную ладошку (или лапу?) ко рту своей пугающей маски. Он, словно актёр из театра, изображал показушную боль.       Одна единственная мысль пугала меня сильнее происходящего. Этот недо-человек, напяливший на себя маску медведя, стоя под моим окном в полночь, кого-то мне сильно напоминал. Одними губами я прошептала ненавистное имя, оставившее отпечаток где-то внутри.

«Семён»

      Медведь, до этого следивший за мимикой моего лица и шевеления губ, встал смирно. Словно натянутая струна на моей гитаре, лежащей на тёплой кровати. И почему же этот человек, так отчаянно напоминавший пропавшего хулигана выбрал стоять на холоде и играть со мной в гляделки? Почему не пойдёт домой? Если он у него, конечно, есть.       Ещё одна внезапная мысль меня осенила. Я медленно отошла от окна и открыла ящик в столе. Один пустующий ящик, в котором лежало… Кольцо. Кольцо-печатка, которое я украла из папки Тихонова. Печатка, которой Бабурин был бы не прочь всечь мне в лицо, оставив клеймо. Я забрала её и снова прошла к окну.       Медвежутка (не знаю, как это имя пришло мне в голову) всё ещё стоял там. Выжидал. Но он не звал меня на улицу, как та же Алиса. Просто смотрел. Словно выжидающе. Или с укором. Его взгляд можно расшифровать по-разному.       Я бездумно показала парню кольцо, схватив его двумя пальцами.       Показалось, что в его взгляде что-то поменялось, но я всё ещё не могла понять, что именно. Может, он обозлился или наоборот, испугался. Или в его взгляде помутился рассудок. Или появилась надежда.       Я была в непонимании. Казалось, словно передо мной стоял выбор жизни и смерти. Что от меня требуется? Узнал ли этот… человек это кольцо?       «Просто скажи, чего ты от меня хочешь?»       Пронеслась в голове одна простая строчка. Я ничего не чувствовала – ни холода от заледеневшего пола, ни страха.       «Дай»       Послышался короткий ответ всё так же в моей голове. Но всё вдруг прояснилось. Я поняла, что делать.       Открыла окно, впуская ледяной порыв в комнату. Волосы взмыли. Рука вытянулась за борт. Я выкинула его, зажмурившись.       Выкинула кольцо, что стало скользким от холодного пота моей ладони. Кольцо, что полетело вниз, прямо под ноги Медвежутки.       Я только что выкинула единственную улику, связанную с пропажей Бабурина. Улику, которую могла вернуть в участок и во всём сознаться. Мозг отключился, пока я механически закрывала окно. Открывая глаза, я больше не заметила ни человека в маске медведя, ни печатки. Только бескрайнюю тайгу и вечную пустоту, что никто никогда не разгадает.

***

      Всю ночь меня моросило – в голове проносились отрывки прошедших дней. В груди спирало дыхание, когда я вспоминала катающуюся по полу маму, как шевелились её губы и неживо закатывались стеклянные глаза.       Воскресенье я провела одна, выходя из комнаты только время от времени. Один раз поесть, один в ванную. Третий проведать Олю, что достала из-под кровати старую швейную машинку и принялась что-то прошивать. Весь день из её комнаты слышались звуки полной деятельности. Я решила ей не мешать.       Проигрывая на гитаре одну и ту же песню, от которой уже начинало слегка (или нет) подташнивать, я отрабатывала всё до точки под названием «идеально». Сестра мне уже не подпевала – видимо уже саму достала эта мелодия. Я открыла тетрадку с аккордами и решила начать отрабатывать другую песню.       Рыская по собственной памяти я вспомнила то, что обожала моя прошлая версия несколько лет тому назад. Чьи песни некая пятиклассница Петрова из Москвы пела как не в себя?       Кар-мэн. Для кого просто иностранное слово, которое забудется в памяти спустя несколько секунд. А для меня – целая Вселенная, которую я, почему-то, забросила.       – Это Сан-Франциско… – напела я, вспоминая строчки. Они оживали, прыгая по комнате. Приносили с собой кучу хороших воспоминаний и просто заставляли танцевать. – Город в стиле «Диско»…       Аккорды ни одной песни любимой группы я не знала, поэтому, перелистнув страницу тетради, где я записывала до этого бой и аккорды «Перемен», я стала подбирать их на слух. Я абсолютно не была знатоком, но почему-то поверила в себя.

«Только ветер буйный поёт за кормой:

Чио-Чио-Сан, я хочу быть с тобой.

Только волны бьются о берег крутой:

Чио-Чио-Сан, я хочу быть с тобой»

      Я знала, что такое вряд-ли потяну, но размякший мозг надо как-то тренировать.       Оставшееся время единственного выходного я провела за уроками. Ближе к девяти меня осенило, и я достала одну из своих тетрадей.

«Тетрадь по ОБЖ

ученицы 9В класса

Петровой Антонины»

      Я открыла её с конца и написала некий заголовок, способный понять только мне.

Р+П

План.

      Я стала выводить ручкой все места, которые предлагал Пятифанов для идеального свидания с Полиной. А после, ниже, написала цифры от одного до пяти в столбик. Буду распределять всё по местам. Первое место – соответственно и лучшее.       Так будет легче. А слово из шести букв – «поляна», до этого вызывающее для меня лишь страх, стало одним из самых тёплых в Русском словаре. Или, по крайней мере, в тетрадке по ОБЖ…

***

      Понедельник – как бы банально это не звучало, самый ненавистный мой день. После вторника. Хотя, если у меня спросят, как мой любимый день недели, то я не найдусь с ответом – у каждого была хоть одна причина, которая меня в нём не устраивала.       Утренняя рутина прошла как обычно. А вот школьная не без приключений.       Мы шагали в столовой вместе с Полиной, пробиваясь сквозь толпу голодных, как никогда, школьников. Она держала моё запястье, прямо как Рома вчера, и вела за собой, не позволяя потеряться. Я в принципе и не хотела есть – голод оставался игнорированным вот уже солидный промежуток времени. Мне было не до него и не до чая, которым когда-то обливал меня Бабурин, и не до гречки, которую предлагала Полина ещё минут десять назад, на уроке.       Заглядевшись, я не заметила, что руку мою уже никто не держит. Я потеряла Морозову, что затерялась где-то там, впереди. Но заместо неё, я удостоилась другим вниманием. Кто-то пихнул меня в плечо. Меня это не особо впечатлило – мало-ли что, толкучка или вовсе случайность.       Не случайность. Кажется, со мной всё происходит именно так – без случайностей, намерено. Через мгновение меня сильно и уже запланировано толкнули уже в другое плечо, и я запаниковала, потеряв равновесие.       Я рухнула на пол, расталкивая своим телом людей по пути. Никто меня не удержал и вовсе не пытался это сделать. Почувствовав бёдрами ледяной паркет, я поняла, что оказалась в эпицентре всеобщего внимания старшеклассников и учеников помладше. Я больно приземлилась на пятую точку и подняла голову.       Передо мной, во главе удивлённо заинтересованных стоящих школьников, возникла Смирнова. Не знаю, где там её подпевалы, но точно на подходе. Меня затрясло лихорадкой. А вместе с этим послышался смех из разных сторон. Кто-то даже захлопал.       Вот бы я неудачно упала. Ударилась бы головой или просто потеряла сознание. Вот бы не видеть всего этого – кучу пар глаз и всеобщего внимания.       Вот бы в очередной раз не становиться тем парнем, что избивали за школой…       – Только ты можешь так грандиозно запутаться в собственных ногах, Тоша! – подала голос Катя. Громко, словно ведущий, привлекая всё больше внимания. Я затравленно сидела на полу. Вокруг меня словно образовался круг из других людей, смотрящих в одну точку – прямо на меня. Мне стало стыдно, в эту секунду я представила сестру. Именно она называла меня Тошей. И именно она верила в мою несуществующую силу и отвагу.       Все глядели заинтересованно, как на вкусную добычу. На существо, которое можно придавить пальцем и оно даже не пискнет. На жука, что можно запереть в спичечный коробок и кинуть в ту же реку Ольшанку.       Слабая. Никчёмная… Что я могу? Дождаться, как всегда, Полины, что накричит на Смирнову и спрячет меня от беды, словно детёныша?       – Язык проглотила, сумасшедшая? – снова заговорила староста, самодовольно глядя на меня сверху-вниз. Я слышала шорохи и глухой шум. Шепотки и томные ожидания остальных. На меня смотрело кучу народу, и от этого голову мутило. Меня начало слегка подташнивать. – Петрова с катушек слетела!       Я сморгнула слёзы и посмотрела на Катю. Она, воспользовавшись вниманием остальных, довольствовалась своим положением и захохотала. Мой новый Семён.       – Неужели твои огромные лупы не помогают? – спросила она, глумясь. Староста сделала кружки из указательных и больших пальцев. Приложила к лицу, изображая мои очки.       Смирнова была так близко. Казалось, ничего не стоит просто взять себя в руки и врезать ей по довольной физиономии. Дёрнуть за длинную и толстую косу красивых светло-русых волос. Сказать что-нибудь колкое в ответ.       Я поднялась на ноги и…       Просто ушла. Расталкивая, пихая руками чужие тела и освобождая себе путь, слово крот, роящий землю. Я в очередной раз доказала свою никчёмность. В очередной раз упустила шанс доказать остальным, что чего-то стою. Доказать себе…       Я накинула куртку и выбежала из школы. С позором. Клеймом. Перед глазами мелькало хитрое лицо Кати. Ядовитый смех Бабурина. Глумливая улыбка Наташи. Хотелось стереть всю эту радость с их лиц. Хотелось, чтобы они чувствовали тоже, что и я. И плевать я хотела на то, что один из них пропал.       Пусть они все пропадут!       Лицо моё горело от стыда. Сердце делало кульбит. Негодовало. Стучало изнутри, будто жалуясь на мою слабость. Я представила разочарованное лицо Ромки. Ничего не понимающих родителей и печальную Полину. Я глотала слюну из раза в раз, держа слёзы внутри. Я не хотела позорно зарыдать, хотя очень хотелось.       Ноги вели меня только в одно место. К одному человеку, в котором я нуждалась прямо сейчас.       Я опомнилась тогда, когда оказалась в курилке за школой. Когда Пятифанов, положив руки на мои плечи, тряс меня туда-сюда, словно неуравновешенную.       – Что с тобой?! – повторил он, не знаю, в какой раз. Я сжала губы, боясь выпалить ответ. – Че произошло? – произнес Рома, поумерев пыл, видимо заметив, как проясняются мои глаза.       – Я-я… – из моих губ послышался жалкий звук, не похожий на человеческую речь. Грудную клетку затрясло. – Я не… не смогла.       Я заплакала, сжимая глаза, не в силах больше смотреть на сосредоточенное лицо хулигана и удивлённое Бяши, что в непонятках хлопал глазами. Мой голос сорвался на последнем слове, и я позорно дала волю эмоциям. Ладони Пятифана напряженно лежали на моих плечах, и я боялась открыть веки и увидеть его реакцию на весь этот цирк. Я упала в грязь лицом дважды.       Внутренний голос уверял:       «Кому ты нужна? Беспомощная. Мерзкая. Тупая. Бессильная. Просто представь, каково сейчас Пятифанову и Будаеву глядеть на твою заплаканную рожу? Кто ты им? Кто они тебе? Ты правда думаешь, что тебя не засмеют? Ты правда думаешь, что Пятифан и дальше будет вести эту вашу сделку? Ты уверена в том, что остальным не всё равно на твои мизерные проблемы? Ты могла всё исправить, но твоя трусливая натура вновь показала себя. ТВОЯ ВИНА!»       В ушах образовался крик – открыв глаза, я поняла, что это всего лишь слуховая галлюцинация. Их тут же защипало, а влажные белые ресницы будто не хотели отрываться друг от друга.       Ромка всё так же стоял передо мной. Совсем близко. А слева опешивший Будаев, всё ещё хлопающий глазами с разинутым ртом.       – Всё? – спросил Пятифанов, поднимая бровь. Я закрыла ладонью собственный рот, заглушая любые ненужные звуки рыданий. Ответ не последовал, только не различимый хрип.       Снова закрыла глаза и ручейки слёз покатились по моим щекам. Если бы я могла остановиться, то уже давно убежала бы к себе домой.       – Ой, блять, понятно, – недовольно, но и неуверенно буркнул Рома. Он обхватил мои плечи одной рукой и прижал меня к себе.       У меня не было удивления. Всё заняла боль и бесконечная грусть. Я ненавидела себя в этот и в любой другой момент. Стыд лупил меня по щекам, призывая остановиться, вырваться из чужих рук, но тело просто обмякло. Я уткнулась лбом куда-то в ключицу Пятифанова, беззвучно плача. Ледяная кожа его куртки принимала мои слёзы.       Всё это время мы молчали. Я прислушивалась к едва слышному чужому размеренному сердцебиению и подстраивалась под него. Ромка словно боялся дышать – оттого делал это тихо. Его грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась.       Он просто ждал.       Спустя несколько минут я оторвалась из капкана чужих рук. Свет вокруг ослепил заплаканные глаза. Хотелось бить себя по лицу, осознав всю ситуацию.       – И че это было, на? – Игорь не определился с интонацией своего голоса, будто думая, как правильно на это реагировать. Всё-таки он ухмыльнулся, но проглотил издёвку, что наверняка вертелась у него на языке.       Я не поднимала взор от снега под ногами. На языке вертелись извинения и привычные отмазки. Ноги загудели, призывая убежать. Губы, до этого дрожавшие, сжались в белую полоску.       – Смирнова? – спросил Пятифанов, обо всём догадываясь. Я подняла глаза на его лицо, ожидая увидеть… Что угодно! Разочарование, гнев, брезгливость!       Но на лице Ромы не было ни одной эмоции. Только скупой интерес. И это пугало больше всего.       Я запоздало кивнула.       – Завтра после уроков, – произнёс Рома, заставляя удивлённо разинуть рот, – Я тоже не с первого раза контроху на трояк пишу, и че? – ободряюще ухмыльнулся он. И ушёл, перед этим ободряюще хлопнув меня по плечу. Бяша засеменил следом, что-то бурча себе под нос.

***

      Я не пошла обратно в школу. Мне хватило этого позора, который я буду отмывать сегодня в ванной, лежа в отрезвляющей горячей воде.       Было холодно – куртка всё ещё была не застегнута, шапка осталась покоится в кармане. Ветер ласково обнимал меня своим ледяным потоком, и моё покрасневшее лицо, наконец, прояснилось. Мурашки время от времени бегали по всему телу, но меня это не пугало. Заболеть было неплохой перспективой…       Не знаю, что со мной было, но шагая в лесу, я думала, что мои проблемы не такие уж и большие. Меня вдруг перестало что-либо волновать, и я неспеша двигала вперед. Снег успокаивающе хрустел под ногами, сердце тихо постукивало. Я безразлично пинала снег ногами.       После истерики мне резко стало всё равно на любую незадачу. Решу – что ещё остаётся?       Хуже уже быть не может. Казалось, даже если я сейчас встречу того самого Медвежутку из ночи – и бровью не пошевелю, хотя пару часов назад меня бросало в жар при одной мысли о нём. И не в хорошем смысле.       Плевать, что подумают другие. Как ещё меня обзовут. Может, в ближайшем будущем это и будет меня волновать, но сейчас – нет.       Я не хочу идти домой. А ещё это будет подозрительно: обычно я прихожу домой в три или четыре. Сейчас утро. И что делать? Ай, да в прочем и неважно.

      Я брела до дома ещё час – неспешным шагом, всё задумываясь о каких-то незначительных мелочах. Однако, когда я добралась до входной двери, тревога снова вернулась. Если мама что-то заподозрит? Хотя, по моему виду сложно что-то не заподозрить – без слёз не взглянешь.       Я быстро открыла входную дверь, закрытую на один оборот. Интересно, её легко выбить? Проверять не хотелось; и чтобы кто-то другой опасный гость это проверил – тоже.       Дома было тихо. Скрипели незакрытые двери комнат наверху – наши с Олей. Мама, видимо, ещё спала. После приступов она надолго впадала в апатию, запиралась в своей комнате почаще и редко с кем-либо общалась. В общем, ей нужно было побыть с самой собой некоторое время. И в этом ей никто не мешал.       Я быстро забежала в комнату, бросая портфель. Закрылась на замок (это стало моим обязательным действием) и упала на кровать. Так хорошо не думать о последствиях – до тех пор, пока они не постигнут.       И я лежала, наслаждаясь мимолетным мгновением.

***

      Я проснулась, необычайно легко вставая с кровати. Мне будто стёрли все плохие воспоминания из памяти. Прошлое исчезло, словно никогда и не существовало – есть только настоящее.       За незашторенным окном виднелась темень и беспроглядная тайга. Сейчас дом ощущался не заточением, а крепостью, защищающей от ужасов леса. Единственным светлым огоньком в этой глуши.       Снизу послышался смех. Я опешила.       Я распознала смех мамы, что так давно не слышала. Без наигранности или закрытости, а искренний звук – прямо как несколько лет назад.       Я неуверенно открыла дверь, словно там меня мог поджидать волк, что сотворил слуховую галлюцинацию. Но голоса моей родни послышались ещё ближе и ярче. Свет на кухне просачивался на лестницу, словно последний луч надежды. Я рывком спустилась по ступенькам, не упуская мгновение.       Оля сидела на своем законном месте, раскручивая в руке вилку. Глаза её сияли радостным блеском, она переводила взгляд от одного родителя к другому. Папа что-то весело рассказывал, стоя ко мне спиной, и хохотал в унисон с мамой – она как раз оперлась о плиту и прикрыла глаза рукой, трясясь от порывов веселья.       Я застыла, не веря в чудо. Меня заметила Оля, и воодушевлённо громко сказала:       – То-ша!       У меня затряслись плечи от непонятного чувства – словно меня застукали за чем-то запретным и теперь волшебный миг развалится у меня в руках. На меня все разом обратили внимание, но, вопреки ожиданиям, отец повернулся и так же приветливо подначил:       – О, наша соня проснулась! Не понимаю, как можно столько спать, – в его голосе не было сарказма или нарочитой грубости. Не чувствовалась обида, словно он тоже забыл о всём, что происходило буквально последний месяц. Папа нагнулся и тыкнул меня в ребро, отчего я ойкнула и подскочила. На подкорке зияло чувство, что я вдруг поубавила в возрасте и мне снова девять лет. Именно в то беззаботное время был расцвет нашей семьи.       – Тонь, давай садись бегом! – всё ещё хихикая между словами, наигранно строго произнесла мама, поворачиваясь к плите. На ней стояла большая кастрюля, которую берегла бабушка: тот самый сервиз, что походил только на особые случаи и праздники. – Уже почти готово.       Я медленно прошла к своему месту – напротив сестры, и села на стул, что даже не скрипнул. Этим вечером словно все изъяны перестали существовать – либо это я не хотела обращать на них внимания. В душе трепетало. Я смотрела на чужие счастливые улыбки и понимала, что это всё, что мне нужно: видеть их радостными и не обнадеженными. И я готова отдать всё, чтобы так было всегда.       Папа сел ближе ко мне; стул рядом с Олей пустовал, пока мама опять металась по ящикам.       – Машина-то уехала, а нас ещё человек пять оставалось! – продолжил папа свою историю, которую я прервала своим приходом. Сестра болтала ногами и стукалась пальцами о мои колени, внимательно слушая. – Так и покатили впятером на мотоцикле!       Оля удивленно прыснула, мама без стеснения захохотала, откидывая голову назад. Я криво улыбнулась, будучи не в теме.       – Так, всё! – мама махнула указательным пальцем, приказывая остановиться, вот только её довольное лицо всё выдавало. – Весь аппетит перебил своими историями! – по-доброму бранила она, и стала выставлять глубокие тарелки каждому.       Я боялась разрушить идиллию, поэтому просто тихо усмехалась.       – А вот и нет! – запротестовала сестра, вновь схватив в руку вилку остриями верх. – Я кушать, вообще-то, всё ещё хочу!       – И я, – вмешалась я, приподняв уголки губ.       Папа довольно заметил:       – Видишь, Карина, трое против одного.       Мама в ответ лишь цыкнула. Но в этом звуке не было ничего эгоистичного или злобного – из-за этого я не понимала, в своей ли реальности нахожусь. Я комкала края серой пижамы и просто ждала. Не хотелось прерывать идиллию расспросами. «Что случилось? Почему вы такие весёлые?» – так и осталось на языке.       Мама поставила большую кастрюлю на середину стола, но садится на своё место не решалась. Я вдруг невольно заметила, что все устремили свои взоры на меня. Я замялась и спросила:       – Что?       – Сними маску, дочь. Будь добра, – ласково сказал папа, обращаясь ко мне. Я сморгнула, будто пытаясь убрать наваждение. Но все осталось на своих местах. Семья выжидающе глядела на меня, каждый по-своему.       – Маску? – переспросила я, сжав ткань в руках. Нервно хохотнула, решив, что это какая-то шутка и я снова не в теме.       – Тонь, мы все ждём, – добавила мама; её легкость стала стираться, уступая серьезности. Она не шутила, слегка хмуря брови.       – Но на мне нет маски… – сказала я, не веря ни себе, ни происходящему. Я глянула на Олю – на её лице нет тени шутки. Там отображался лишь подступающий испуг. Мои руки поднялись в воздухе, так и не дошедшие до лица.       – Ма-ам, Тоша меня пугает! – захныкала сестра, пока вилка падала из её рук с характерным звоном. Она ударилась о пол, но Оля не торопилась её поднимать, а лишь в неком ужасе таращилась на меня.       – Да о чём вы? – вспыхнула я, не находя поддержки ни в одном взгляде. Лицо папы будто стало на тон темнее. Кухня перестала отображать «свет в конце туннеля». Перестала быть волшебной. И «маски» радости ушли с лиц моих родителей и сестры. Они уставились на меня, как на чужую, пока мой живот крутило от голода, а внутри колебалось то ли от злости, то ли от страха.       – Мы же предупреждали, – процедил отец, и лампочка, освещающая помещение, на секунду моргнула, будто уловив всеобщее настроение. Затем ещё раз и ещё, а после и вовсе погасла. Воздух обострился, стало сложнее дышать. В полной темноте я не знала, чего ожидать. Я слышала лишь чужое дыхание и напряженно ждала того, что произойдет, когда свет всё-таки появится.       – Мы веселились, а ты пришла и всё испортила! – гневно предъявила не далеко стоящая мама, которую я не могла увидеть.       Лампочка замелькала, словно в судорогах. Глаза, привыкшие к темноте, заболели от перегрузки, но меня смущало не это.       Я взглянула на Олю. Её рот открылся в немом крике, она сжала голову руками, будто та вот-вот расколется.       – Сними-сними-сними! – заверещала сестра, стуча ногами по полу. Она сжимала и разжимала глаза, будто её пытали. Я застыла и перевела взгляд вправо. Туда, где стояла мама.       Её рот был раскрыт необычайно широко, напоминая монстра с огромной пастью. Зубы этой женщины, у которой был всего лишь облик от моей матери, были острые, измазанные кровью. Она упёрла руки в боки, а взгляд её устремился прямо на меня. Брови свелись к переносице.       – Мы же тебе говорили! – раздался её разъяренный голос. Я испуганно таращилась на неё. Глаза устремились в сторону – теперь уже на папу.       Его голова была опрокинута. Своим видом он напоминал маму, когда её захватывал приступ: закатанные глаза, слюна текла по подбородку. Он издавал нечленораздельные звуки, и это было страшнее, чем если бы он кричал на меня.       Мои глаза метались из стороны в сторону. Перед ними метались страшные образы: кричащая Оля, злая мама… папа. Голова кружилась от какофонии звуков, от карусели устрашающих фигур, что совсем недавно были моими радостными родственниками.       – Сними! Говорили! – и мычание отца застряло в ушах диким общим криком. Я была готова завопить вместе с ними, но рот будто заклеили скотчем.       Лампа снова мигнула, погрузив комнату в темноту. Резко стало тихо. Свет нервно и несильно замигал. Мягкая вспышка позволила увидеть руку мамы, тянущейся к крышке столового прибора.       – Кушать… Подано! – закричала она и открыла кастрюлю, показывая внутренности. Я медленно заглянула туда.       Внутри лежала моя… Голова. Белоснежные волосы были запачканы супом крови. Она… То есть, фактически я, кричала, словно от боли. На шее были видны выпирающие вены, кожа краснела пятнами от напряга. Крики становились невыносимыми.       Я закричала вместе с оторванной головой. Положив руки на щёки, вместо заледеневшей кожи я почувствовала грубую шерсть. Я впилась в неё пальцами и зажмурила глаза.       А когда открыла, увидела свой знакомый потолок. Я вскочила с кровати, как с раскаленной сковородки, шумно втягивая и выдыхая воздух. Очки впились в переносицу, но меня это особо не волновало.       Я смахнула пот со лба, убирая мокрые волосы с лица. За окном знатно потемнело. Часы тикали; отметка стрелок на них зияла на шести часах.       Я разглядывала вещи в комнате, в попытке привести разум в порядок. Я всё ещё не приходила в себя, не ощущая тело после того, что увидела.       Это всего лишь сон. Самый странный из всех кошмаров, что посещал меня за этот месяц.       Спокойно, я не услышу смех на кухне. А если услышу – не спущусь.