16. «Откровение»

      Я шла в школу как на собственную казнь с множеством заинтересованных зрителей. Снова грёбаный вторник – один день хуже другого.              Оля то и дело рассказывала о своих одноклассниках – я слушала вполуха и изредка вставляла свои комментарии, мысленно сравнивая со своими сверстниками. Словно невидимый человеческий шаблон: в классе у сестры есть ответственная за всё девочка – а у нас есть та же Женя, главный заводила – а у нас есть Бяша, «звезда» класса, без которой не проходит лишнее происшествие – у нас есть Смирнова.       – А вот Арина – хорошая! – поделилась Оля, мягко улыбаясь. Уже минуту она талдычила о какой-то уж очень красивой и яркой однокласснице, – Она гимнастикой занимается, представляешь? Ещё она умеет садиться на поперечный шпагат, но я пока что ещё не видела. А ещё у неё дома живёт маленький котёнок, она спрашивала, как его лучше назвать, представляешь? – воодушевлённо тараторила она, подпрыгивая на каждом шагу. – Эх, я тоже хочу котёнка…       – А Арина не привирает? – невзначай спросила я, выдерживая возмущенный взгляд Оли. – И шпагат, и котёнок…       – Она не врёт, – оспаривает девочка, хмуря белёсые бровки. Я сдержалась, чтобы примирительно не вскинуть руки в сдающемся жесте. – У неё и медали есть, и грамоты! Она обещала потом показать.       Я выдохнула, продолжая слушать чужой монолог. В большинстве случаев сестра отзывалась о своих одноклассниках и одноклассницах восхищенно, рассказывая о каждом то, что успела выведать за такой недолгий срок. О людях, что ей не очень нравятся, она предпочитала молчать, тактично уходя с темы.       Что будет ждать меня этим днём? Засмеют? Будут шептаться ещё пуще? После такого грандиозного падения перед всеми, а потом ещё и словесного унижения, которое Смирнова будто в заготовках писала и заучивала, а потом вышла в свет, чтобы показать всему миру свои таланты. Я прокручивала в голове самые ужасные варианты развития событий.       Я чувствовала себя избитой собакой, что из раза в раз подходит к людям, в надежде получить кусок колбасы вместо очередного пинка в брюхо. И как назло, всегда происходит второй вариант. Руки покрывались холодным потом от трепещущего волнения. Они немели по очереди, словно подготавливали меня к предстоящему обмороку.       Ну, никто же не будет лезть ко мне второй раз подряд, верно? Ещё есть время до очередной издёвки. Никто не будет на меня снова набрасываться так скоро. Вот только никакие успокаивающие, а вместе с тем и глупые мысли не действовали – они постоянно улетучивались и уступали место вороху ужасов.       В лицах старшеклассников, что как всегда курили на крыльце, наплевав на учителей и распорядки, в лице той самой уборщицы, с недоверием смиряющей мою обувь, во взгляде пожилого охранника, не любящего детей – я везде чувствовала подступающую угрозу. Отведя Олю до кабинета, я осталась одна, с комом в горле и не угасающим роем пугающих мыслей. Сестра хотя бы дарила какую-никакую поддержку, даже если и была младше, даже если просто шла молча. А теперь идти молча придётся одной.       Я побрела на третий этаж, перед этим сверившись с расписанием, но не задерживаясь там долго. Бабурин на объявлении злорадно ухмылялся одним уголком губ.       В ушах звенело, помогая не обращать внимания на посторонние звуки. Я не поднимала взгляд с собственных ног, боясь встретится глазами с кем-либо, вечно престыженная. Портфель тяжелел с каждой секундой, отчего заставлял чуть ли не падать с лестницы. Хотелось лечь на кафель, прямо под чужие ботинки и просто не вставать.       Я вошла в класс со звонком. Полина сидела на месте, бессмысленно накручивая на палец переднюю прядь прямых волос. Женя занято бегала по классу то к одному человеку, то к другому – казалось, поток её словарного запаса был бесконечен и метался резко, как молния. Ромка с Бяшей, на удивление, сидели на своих местах, сонно мигая глазами. Будь их воля, они бы точно не пошли на этот первый урок. Катя, обернувшись назад, с кем-то громко переговаривалась – не специально, а чтобы расслышать чужой голос в стоящем в помещении гаме. Сидящая рядом с ней Аня сморщила веснушчатый нос, увидев меня.       Я стушевалась, проходя на своё место. Морозова встрепенулась, словно очнувшись ото сна и быстро обратилась ко мне.       – Тонь, извини… – тихо произнесла она. Я нахмурилась в ответ:       – Не вини себя, ладно? – ответила я, чувствуя, как испепеляет лопатки взглядом одна гадюка, сидящая прямо позади меня. – Я в порядке.       Полина поджала губы, но кивнула. Явно пыталась войти в моё положение и хоть что-то понять, но пока через силу и не очень успешно.       Конечно, она уже знает, что произошло вчера, когда мы потеряли ладони друг друга и случайно разделились. Наверняка Полина стала случайным свидетелем, если вообще пыталась меня отыскать.       Мне не нравилось, что подруга снова винит себя в произошедшем.       Винить нужно было только меня, что никак не ответила на очередной выпад – это я и делала весь вчерашний день, и Катю, что захотела устроить мне «сладкую» жизнь.       Да кто такая эта Смирнова, что выжидающе испепеляет взглядом мой затылок? Почему вместо неё – гадюке, устроившей прилюдное унижение – именно Морозова мучается от чувства вины? Она же здесь вовсе не причём.       Хотелось обернуться, набить резко очерченное лицо Кати, заставить извиняться. Но пока из нашей «битвы» с треском проигрываю только я. Скомкав края рукавов своей белой рубашки, я снова услышала мелодичный голос:       – Тоня?       Я обернулась на Полину. Не хотелось срываться на неё, смотря на молча извиняющиеся васильковые глаза, поэтому я вынуждено выдавила улыбку.       – Я тут подумала… Если ты конечно не против, – начала скрипачка, заставляя слегка напрячься. – Хочешь заполнить мою анкету? – спросила она, складывая бровки домиком.       Из-за большого потока голосов, я сначала подумала, что мне показалось сказанное:       – Что?       В ответ Полина страдальчески улыбнулась, полезла в рюкзак, и, слегка покопавшись, достала оттуда зелёную тетрадь, листов сорок восемь так точно.       – Вот! – она глянула на неё, как на нечто сокровенное, – Тут надо просто ответить на вопросы, которые я написала. Просто найди свободное место и заполни… Ну, если хочешь, конечно, – скрипачка смущенно улыбнулась, сжимая в руках тетрадку и продвигая её мне.       – Хочу, – удивленно приподняла я уголки губ, замечая, как рассеиваются, словно на ветру, переживания. Когда-нибудь новый поток ветра принесёт и следующие, но сейчас я счастливо принимала анкету из чужих рук, чувствуя себя как-то более важнее.       В класс заявилась Лилия Павловна, одним своим строгим, чуть ли не императорским видом заставляя петляющую между рядов Женьку прилететь обратно на своё место, а остальным замолкнуть. Учительница опоздала на приличное время (если бы настолько же опоздал кто-нибудь из учеников, то скандала было бы не избежать), но на её лице не было и тени колебания или, что уж там, стыда.       Вместо привычного приветствия, женщина внезапно сказала:       – Петрова, пересядь.       Кровь застыла в жилах. Что? На миг я забыла собственную фамилию. Бёдра напряглись.       – Куда? – вырвался непрошеный вопрос с моих губ.       – Куда-нибудь! Вон, на последнюю парту, где плакаты, – колко ответила Лилия Павловна, повышая голос. Я нахмурилась, сжимая ноги под партой. Они колебались между повиновением и…       – Зачем? – снова спросила я, закусывая нижнюю губу. – У меня плохое зрение…       – Очки есть! – перебила меня классная, – Не задерживай, пожалуйста, урок, – то есть это я ещё его задержала? Чувство несправедливости резануло по гордости. – Пересядь.       Она замолкла. Заведомо известно, что последнее слово всегда остаётся за учителем. Внутри меня всё кипело от проглоченного протеста. Я резко встала со стула и стала скидывать принадлежности в рюкзак, вместе с тетрадкой-анкетой Полины. Я встретилась с её таким же недоуменным взглядом. А потом, как а долю секунды переведя его вправо, заметила довольную Катьку, что прикрывала ухмылку в собственных ладонях.       Так вот, чьих рук это дело. Точнее не рук, а хитрого языка и жалобных глазок. Уговорила свою маму-учительницу, значит. Я громко вздохнула, поплетясь по ряду к самой последней парте.       Морозова жалобно обернулась.

***

      Наверное, если бы я в первый школьный день села за последнюю парту, то это был бы наилучший расклад. Никто не сможет дёргать тебя за волосы, пилить взглядом твой затылок или ещё что – уязвимые оставались впереди, и теперь ты решаешь, как с ними поступать.       Можно без зазрения совести разглядывать одноклассников без страха быть пойманной – никто на тебя без нужды не обернётся. Учителя не особо внимают на последние парты – вообщем, не место, а сказка. Разве что с доски бывает плохо видно…       Я нахмурилась, пронося в голове слова Лилии Павловны – «Очки есть!».       Она же сама в очках! Ну неужели она до крошки на полу всё прекрасно видит? Должна же понимать.       Вторым минусом было то, что Морозова так и осталась сидеть на первой парте одна. Меня удивляла её прекрасно ровная осанка. Она часто оборачивалась и посылала мне многозначительные взгляды, а я в ответ не могла оторвать свой.       Я достала чужую тетрадь, заголовок на которой гласил «Анкета». Красивый, ровный почерк и наклейки на обложке.        Я не решилась задерживаться на чужих страницах, исписанных своими ответами, однако на некоторых… Приостановилась.       Каждому человеку был отведён целый разворот. На левой странице – отпечаток руки и какие-то свои дополнения, а на правой сами ответы. Сами вопросы красовались на первой вступительной странице. Видно, что Морозова старалась выводить каждую буковку, чтобы было всё как можно понятнее, однако от этого изящность её почерка не исчезла.

ВОПРОСЫ.

1. Как тебя зовут? 2. В каком классе ты учишься? 3. Любимая музыка? 4. Любимый праздник? 5. Твоё хобби? 6. Какая у тебя мечта? 7. Твой герой? 8. Чего ты боишься больше всего? 9. Твой номер телефона? 10. Твой любимый мультфильм/фильм? 11. Лучший друг?       На третьем вопросе я умилённо улыбнулась тому, что скрипачка никогда не изменяет самой себе. Остальные вопросы были не из ряда вон, довольно банальные, но над которыми всё равно долго раздумываешь.              На первом развороте красовались ответы самой обладательницы. Слева она обвела свою ладонь с длинными худыми пальцами истинного музыканта, а справа всё так же аккуратно записывала ответы на свои же вопросы.       Я разглядывала каждый пункт и время от времени улыбалась; например, я узнала её любимый мультик – «Бременские музыканты», а уже известный мне любимый исполнитель – Франц Шуберт. Обе страницы девушка обклеила вырезками из журналов «Cool girl» (неудивительно, что именно из него) и маленькими различными наклейками, от которых глаза в разнобой.       Почти ничего нового я отсюда не узнала, но пункт под номером восемь гласил: «Потерять всех, кого люблю». Это было схоже с моим представлением о страхе.       Тихо восхищаясь, я перелистнула следующую страницу и наткнулась на неприятное имя.       Катя Смирнова.       Я придирчиво осмотрела отпечаток её руки и ненавязчивые рисунки красной ручкой на полях в виде клубники. Перевела взгляд на вопросы и, не вчитываясь, провела по ним глазами. Вряд ли такие, как она, доверит свои секреты бумаге, поэтому особо верить в написанное не стоит.       Хобби – гимнастика. Довольно неожиданно; думала, напишет «сплетни». В вопросе про страх было «получить двойку». Шутит, наверное…       Следующие страницы были заняты другими людьми, но я их без особого интереса просто пролистывала. А потом вдруг удивилась, когда ровно посередине тетради увидела имя Пятифанова.       Я вложила ладонь в отпечаток его довольно большой руки, словно могла почувствовать настоящую руку – как тогда, на дереве.       Интересно, как эта анкета дошла до него? Долго ли он уговаривал Морозову, или они… Были друзьями? Мысли взлетали, борясь друг с другом и выстраивая догадки. Я медленно прошлась по ответам. 1. Рома Пятифан 2. 8 «В» 3. Шуфутинский 4. 23 февраля 5. Гулять 6. Купить бумер 7. Сталоне Шварцнеггер 8. Не верь, не бойся, не проси 9. 3-15-87 10. Утиные истории 11. Бяша              Заполнял в восьмом классе – в прошлом году. Хобби – гулять, в принципе, довольно оригинально. В строчке про страх загадочное – «Не верь, не бойся, не проси». Любимый мультфильм – Утиные истории? Я невольно представила зажигающего Ромку под заставку «Утиных историй» и заглушила непрошеный смех рукой.       На один мелкий секрет больше.       Я больше не вчитывалась, перелистывая страницы в поисках чистого места. Стыд бился в грудной клетке за то, что я читаю то, что предназначено вовсе не мне.       Пока Лилия Павловна цитировала фразу из учебника, оглядывая зевак, я, не удостоенная её взгляда, стала писать.       1) Петрова Антонина.       Лёгкий и понятный пункт, над которым я и не смела задуматься.       2) 9В       Тоже самое. Я быстро вывела знакомую цифру и букву и двинулась дальше.       3) «Кино»/«Кар-Мэн»       Я не смогла определиться между двумя любимыми группами, поэтому решила не мелочиться.       4) Новый год       Да, может для кого-то и по-детски, но для меня Новый год – самый важный праздник. День, когда семья особенно сближалась, строгая салаты или украшая ёлку.       День, когда думаешь, как проведёшь этот год, насколько сильно поменяешься.       День, когда ты строишь планы для изменений. Может, это всё и не сбывалось, атмосфера праздника всё ещё оставалась волшебной.       Цитрусы, мандарины, имеющие особый вкус именно в это время. Бенгальские огни, от которых не сумеешь оторвать взгляд, фейерверки за окном. Куча салатов, которые доедаешь спустя несколько дней после праздника и от которых уже начинает подташнивать. И всё равно – лучшее время, если не брать в расчёт последний наш Новый год, чтобы был буквально месяц назад.       5) Рисование       Здесь и думать не надо. Знаю, что уже давно не рисовала добровольно – не для железного «надо» и «попробуй», а для себя, но рисование всё ещё останется частью моей жизни. Я зажала колпачок ручки зубами и внимательно прошлась по следующему вопросу. Мечта. Моя мечта…       6) Дисне       Я осеклась на полу-слове. Вдруг кто-то посчитает, что это глупо? Да я… сама-то верю в поездку в Диснейленд? Для меня это осталось очередной волшебной мечтой из детства, которой суждено не сбыться, незакрытым гештальтом, на который махнула рукой даже я, не то что родители. Я задумалась, а после дописала, со вкусом позора на языке зачёркивая перед этим слово:       6) Дисне Научиться играть на гитаре       Следующее – мой герой… На ум пришёл образ Ромки, но я сразу же его откинула. Глупо. А вдруг эта тетрадка злосчастная попадёт в руки не тому человеку? Засмеют ведь ещё.       Папа. Мне кажется, что это тоже смешно. Мне больше не восемь лет, да и то, что между нами происходит в последнее время… Образ отца давно перестал представать передо мной через розовые очки – не казался он мне больше ни Железным человеком, ни самым сильным гигантом, способным раздавить любые проблемы.       7) Человек-паук       Пусть будет. Та же неимоверная глупость, что и первые два варианта, но зато дышать с ней легче, словно я сняла с себя ответственность.       8) Потерять близкого       Я вывела эту фразу, вовсе не раздумывая. Стоило только представить, как в один нехороший день рядом со мной не будет, например, Оли…       9) 3-03-95       Эти пять цифр я помню наизусть, поэтому доверчиво быстро их вывела.       Следующий пункт – лучший друг. Я ковыряла взглядом парту, исследовала каждую затрещинку, словно там могли быть подсказки для ответа. Вообщем, оттягивала время, как могла. Я всё-таки вывела две простые буквы, после захлопывая тетрадь с мимолётной скоростью. В груди вилось тепло.       «Ты»

***

      Мы с Полиной сидели в столовой на привычном, «нашем» месте. Её плечо ненавязчиво упиралось в моё. Полина надкусила бутерброд с огурцом и маслом, а после, как всегда, предложила мне, зная, что в девяносто девяти процентах случаев последует отказ.       Я задумчиво отпила компот. Он казался безвкусным, а всё вокруг – серым и неинтересным. Небольшая кислинка осела на языке.       – Слушай, – сглотнув, обратилась ко мне Морозова, – Может, пойдем ко мне? Дедушка выздоровел, да и время вместе с тобой проведём наконец побольше, – она ободряюще ухмыльнулась.       Я задумалась всего на миг, взвешивая все «за» и «против». Мою ответную улыбку стёрло одно напоминание.       «Завтра после уроков»       Пронёсся ободряющий голос Ромки где-то на периферии сознания.       – А-ам… – осеклась я, прежде чем дать разборчивый ответ.       Рома или Полина?       – Только вот у меня снова репетиция после уроков, – сжала зубы девушка, с досадой и надеждой посмотрев на меня. – Сможешь… Подождать?       Я незаметно выдохнула – вот же повезло. Я натянула улыбку и с готовностью кивнула.

***

      Я сорвалась с места, оставляя позади музыкальный кабинет и там же Полину внутри. На весь коридор доносилась мелодия её нежной скрипки, и если бы не мой ощутимый топот по ступенькам, можно было подумать, что девушка околдовывает своим инструментом всё пустующее здание.              У большинства уже закончились уроки, отчего школа напоминала заброшенную крепость, по которой частенько шастают наркоманы или ищущие приключений подростки. Я сбавила шаг, приближаясь к месту назначения.       Ромка стоял у двери спортивного зала, подпирая её спиной. В мозолистой грубой руке он умело крутил нож-бабочку – просто так, от скуки.       – Прости, что задержалась, – сказала я вместо приветствия. Пятифанов, пройдя по мне глазами лишь кивнул в ответ, убирая обратно в карман свой нож.       Мы прошли через дверь, запирая её изнутри – после, Рома сунул себе связку ключей в соседний карман, вальяжно шагая дальше. Я шла следом за ним, не зная, чем всё обернётся.       Проходя в глубь зала, Ромка расстегнул замок чёрной кофты «Adidas» и повернулся ко мне:       – Расскажи, что было вчера.       Я замялась, закусывая щёку изнутри. Не каждый способен повествовать о собственном позоре.       Находится в этом месте, с недавних пор, стало не так тревожно. Небольшое количество моментов, связанных с Пятифановым перекрывало самый главный кошмар в виде забастовки в раздевалке. Вместо щёлка ножниц в голове оседал звук голоса важного Ромы и заразительного смеха Бяши на уроке физкультуры.       – Да так, – я неопределенно махнула вялой кистью, – Просто небольшая перепалка.       – Из-за небольшой перепалки ты бы не стала в истерику впадать, – возразил парень, скептически поднимая брови. Он подошёл ближе, отчего мне понадобилось задрать голову, не обрывая зрительного контакта.       Щёки мои наверняка покраснели из-за стыда перед вчерашним, но лицо оставалось уверенным. Как бы то не было, Пятифанов видел меня насквозь. Или хотя бы обладал логикой, здраво оценивая ситуацию. Перед глазами пронеслось то, как этот парень прижимал меня к себе, пока я рыдала ему в куртку. Это воспоминание заставило зардеться ещё пуще – не столько из-за смущения, сколько из-за стыда.       – А кто сказал, что истерика из-за этого? – пробурчала я, наблюдая за чужой разоблачающей ухмылкой. – У меня, помимо Смирновой, ещё жизнь есть, представляешь?       Рома ткнул пальцем в мою переносицу, подтягивая мои очки. Я стушевалась, обращая взгляд к полу.       – Так-то я знаю, что произошло ещё со вчера, – пожал плечами Пятифанов. Да, было бы странно, если бы он не узнал все подробности о вчерашней… Небольшой перепалке.       – Зачем тогда спрашивать? – уязвимо нахмурилась я, пока Пятифанов вальяжно снял кофту и докинул её до ближайшей скамейки.       Я невзначай мазнула взглядом по его широким плечам, выделяющимися в белой футболке, массивной грудной клетке и сильным рукам. Хотелось прихлопнуть себя по лбу за непрошеные мысли и лишние взгляды.       – Интересно, – протянул Рома, скалясь своей фирменной улыбкой. Она не была шибко издевательской, скорее, в ней просто присутствовала незначительная усмешка. – … Соврёшь ли ты.       Я поджала губы и встала в стойку.       – Меньше слов – больше дела! - и сосредоточенно прикрыла глаза, пытаясь унять гомон сердца – хохот Пятифана всё больше его распалял.

***

      – Короче, представь, что я – Катя, – произнёс Ромка, сложив руки на груди так, как это обычно делала важничающая Смирнова. – И наступил момент Х.              – Момент… Х? – переспросила я, теряя всю уверенность – так же, как это было вчера. Один взгляд её хитрых глаз заставлял сжиматься всем телом. Пятифанов кивнул:       – И ты даёшь ей втык. Попробуй на мне.       Я смиренно, почти обречённо подняла брови:       – Знаешь, кажется, вы немного не похожи, – но всё равно сжала руки в кулаки и подняла их. Ромка молчал, не принимая никаких отмазок – уж с чем-чем, а с тренером по борьбе мне явно повезло, – А вдруг я сильно ударю? – всполошилась я, стушевавшись под его нахмуренными бровями.       – Схренали «вдруг»? – спросил он. – Давай во всю силу.       – Тебе же больно будет.       – А мы и не цветочки сюда садить пришли, – ухмыльнулся хулиган, слово происходящее ему ничего не стоило. – Ниче, не расклеюсь.       Я сосредоточилась, слушая его низкий уверенный голос. Он явно подначивал, с интересом наблюдая результаты нашей уже второй тренировки. Короче, чем первая, но суть не в этом. Где-то двумя этажами выше занималась на скрипке Полина, даже не представляя, чем я могу здесь заниматься. И с кем. И ради кого.       Я осматривала тихо стоящего Ромку, силой заставляя себя представить на его месте Катю. Такую подлую, вечно ухмыляющуюся своей издевающейся улыбкой, сверкая двумя мелкими клыками. И в правду – как лиса.       Представила, как она перешёптывается со своими подружками, настраивая каждую против меня. Интересно, сколько сплетней она уже про меня придумала? Или про мою семью? Мои щёки начали закипать от стыда и ненависти, и я продолжила.       Здесь гадюка смеётся надо мной с Бабуриным, называя меня лесбиянкой лишь из-за того, что меня толкнули на неё. Конечно, она знала, что всё подстроено, но не упустила момента подставить меня перед всеми, моргая невинно наигранными зелёными глазками.       В самый первый день она шептала что-то Ане, чуть ли не показывая на меня пальцем, как на отрешенную – словно пациента, недалеко сбежавшего из психиатрической клиники. В нашу первую встречу она не испытывала ко мне ничего, кроме отторжения, подлого скупого интереса и лютой беспричинной ненависти. Приклеилась, как банный лист – так, кстати, и описывала Полину Пятифанова, что пару мгновений назад стоял передо мной.       Но теперь его образ приняла Катя, представленная мной. Она улыбалась, поглаживая светлую толстую косу. Я представляла запах её сладких клубничных духов, что пахли невероятно вкусно, отчего и казались ядовитыми. Они могли ассоциироваться с чем-то таким же приятным, нежели староста моего класса.       Виски стиснуло неприятное чувство. Оказывается, когда кого-то ненавидишь, самочувствие ухудшается. Остальные чувства перекрывает эта лютая, едкая, забирающая всё внимание ненависть. Не было ни дня, когда я не думала о Катьке и о её компашке.       Почему она так ко мне относится? Я часто думала о причине, но адекватной так и не нашла. Несправедливость душила горло, кричала в ушах, но я её постоянно сковывала.       Я выдохнула, а после резко замахнулась на девичье острое лицо. Кулак прошёлся по щеке, которая оказалась гораздо твердее, чем ожидалось. Смирнова пошатнулась, перед тем, как уже мой левый кулак прилетел ей в солнечное сплетение.       В моих фантазиях она должна была упасть так же, как я на паркет. Выдох из моих губ послышался так тяжело и одновременно с этим долгожданно, свободно.       Но вместо этого в глазах всё прояснилось, и я увидела довольного Пятифанова с заметным следом на скуле.       – Можешь, когда хочешь, – подытожил он, горделиво улыбаясь, – При следующей выходке ебашь её так же.       – Прости, – запоздало ответила я, почти не чувствуя боли на костяшках.       Он потрепал мои волосы мозолистой ладонью – секундное прикосновение, от которого я почувствовала веру в себя, пока чувство постоянного одиночества стиралось из виду. Дыхание спёрло от сокровенности этого момента. Ладони запотели почти мгновенно.       Внутри заледенело, когда раздался звук открывающегося замка со стороны двери в зал. Мы с Пятифановым переглянулись – его лицо выглядело таким же удивленным, как и моё. Я ошарашено встала истуканом, в то время как Рома, схватив меня за край рукава рубашки, потянул за собой в сторону подсобки. Он быстро открыл хлипкий замок связкой ключей, что достал из кармана и пропихнул меня внутрь небольшого помещения. Пятифан зашёл следом и тихо закрыл за собой дверь.       Подсобка составляла из себя мелкую комнатку, захламленную разными мячами для игр, обручами, матами, скакалками и прочими предметами, что я не смогла рассмотреть, так как ко мне прижался хулиган, напряженно вчитываясь мне в глаза. Мы притихли, будучи в полной темноте.       Снаружи послышались медленные, вальяжные шаги.       – Физрук, – шикнул Ромка прямо мне на ухо. По шее побежали мурашки, отчего меня слегка передёрнуло. Благо, в темноте не было видно моих покрасневших щёк и бегающих туда-сюда глаз. Я чувствовала запах чужого тела – сигаретный дым и еле уловимые резкие мужские духи, похожие на те, чем обычно брызгался лейтенант Тихонов.       Повсюду летала пыль, стояла духота. Ромка дышал мне в макушку, заставляя кипятиться всем телом. Я боялась пошевелиться и сдать нас, отчего и стояла неподвижно, чувствуя, как затекают ноги и руки.       – Тох, – шепнул сверху хулиган, заставив вздрогнуть. Голос его был неприлично тихим, будто несуществующим. Он словно раздавался лишь в моей голове, – Нам пиздец.       В следующую секунду дверь подсобки резко открылась, и внутрь заглянул Иван Серафимович. Вид его сначала был напряженный, а потом вдруг стал удивленным. Мы шокировано смотрели на него, смирено ожидая расправы.       – Пятифанов, это че такое?! – крикнул мужчина, что из его рта брызнули слюни. Он раскрыл глаза максимально широко, явно придумав себе наихудший сценарий представшей перед ним картины в голове. Не успел Рома увернуться, как ему отвесили увесистый подзатыльник.       – Ай! Серафимыч, это не…!       – Брысь отсюда! Повезло тебе, что в соревнованиях участвуешь, иначе так бы получил! - разъяренно пробасил учитель, пока мы пулей вылетали из помещения. – И ключи Валентине Николаевне быстро вернул! Разгильдяй!       Мы схватили рюкзаки и побежали по коридору, слушая претензии физрука вдалеке.       Остановившись у лестницы, я старалась отдышаться. Ромка, недовольно пыхтящий рядом, заставил меня прыснуть смехом. Он недоуменно посмотрел на меня, а после невольно ухмыльнулся. В руках у одноклассника звенела украденная связка тех самых ключей.       – Сильно он тебя? – прохохотала я, опираясь руками на колени. Рома пихнул меня в плечо, отчего я, еле стоящая на ногах, пошатнулась, – Эй!       – Чегой-то вы тут расшумелись?! – послышался женский старческий голос, и обернувшись, я поняла, что к нам устремилась вахтёрша.       Пятифанов устало взглянул на меня с видом мученика, и я махнула ему рукой:       – Мне пора… Спасибо, что потренировал! – и проскочила по лестнице, оставляя хулигана наедине с, как я узнала, Валентиной Николаевной.       – Это что, ключи мои что-ль?!

***

      – Знаешь, я заметила в тебе одну вещь, – заинтригованно сказала Полина, улыбаясь мне. Вдалеке лаяли собаки и звенели цепи. Выл ветер, подбрасывая наши с одноклассницей волосы.       – Какую? – спросила я, поправляя шапку пониже. Морозова возвела глаза к небу. Так воодушевлённо и цепко, что я аж залипла на этом моменте. Моменте, который нужно в срочном порядке зарисовать.       – У тебя такой выраженный московский акцент, – ответила она, заставляя меня чуть ли не взлететь. – Восхищаюсь.       – Да? – я выгнула неверяще брови. – Я не замечала…       – Я читала книжки, и там часто он описывался примерно так, как разговариваешь ты! – Полина открыто жестикулировала, делясь выведанной информацией:       – Вот люди произносят: шо-ко-лад, а ты – шы-ка-лад.       – Что же тут особенного? – зарделась я, зыркая по сторонам в попытке отвлечься от стыда.       – В смысле?! – обескуражено переспросила скрипачка, хватая меня под локоть. Посмотрев на неё, я увидела удивленные чистые васильковые глаза, что слезились на ярком солнце. Длинные ресницы были подкрашены тушью, и доставали чуть ли не до бровей – особенно сейчас, когда она широко раскрыла веки. – Это особенность! Знаешь сколько у нас в посёлке таких людей? Московский акцент просто так не подделаешь!       – Подумаешь! – возразила я, едва не закатив глаза. – Всего лишь «ы» вместо «о».       Морозова шутливо щипнула меня за щёку свободной рукой. Я, смеясь, легонько отбилась.       – У других «во-да», а у тебя «ва-да»! – воскликнула девушка, – Или, например, у тебя часто смягчаются гласные – это же круто! – задумавшись, она начала чуть ли не кричать, ободряюще улыбаясь.       – Ничего такого, – буркнула я, закусывая губу. Но на лицо то и дело хотела закрасться ухмылка от такой счастливой интонации Полины.       Так хотелось забрать её в Москву – прогуляться по Красной площади, слыша её восторженный голос. Сводить в многочисленные исторические музеи, вплоть до моего любимого музея про динозавров. Хотелось гулять по родным улицам и видеть её сияющий вид. И никаких забот…       – Дедушка учит находить мелодию во всём, – завуалировано произнесла Полина. В её голосе я вычислила не особо скрываемую гордость.       – Теперь понятно, в кого ты такая, – хихикнула я, наблюдая за довольной одноклассницей. – Он у тебя философ!       – Хах, почти, – хмыкнула она. – Он краевед… Был раньше.       – Ого, – неподдельно удивилась я.       – Ого! – по-доброму передразнила Морозова. – Прямо сейчас я вас и познакомлю.       Мы остановились у небольшого зелёного домика с заснеженной крышей. Он выглядел уютно, особенно среди поднявшейся пурги. Полина положила руку на калитку.       Девушка вгляделась в меня, словно заглядывая в недры моего разума, узнавая о утаённых мыслях.       – Вот я всё вспоминаю дедушку – говорю, как он хороший, добрый, талантливый, – начала вдруг скрипачка, тихо перечисляя качества своего родственника. Я немного смутилась, но слушала молча. Полина перевела глаза куда-то за меня и призналась:       – Знаешь, в последнее время он немного, – она сделала паузу, подбирая нужное слово. – …Чудной?       С порозовевшими щеками она снова посмотрела на меня, ища понимание на моём лице. Я поджала губы и едва заметно кивнула. Вспомнилась моя бабушка в свои последние годы – со своими заскоками, которые мама списывала на старость.       – Стал таким с годами, да и только выздоровел недавно. Так что… Ничему не удивляйся, – сказала Морозова напоследок и, развернувшись, отворила шатающуюся калитку, проходя в сторону дома.       Я, неловко потоптавшись, пошла вслед за ней. Элегантно махая футляром от скрипки, будто виляя хвостом, как грациозная кошка, Полина шагала к двери. Чуть порывшись в кармане рюкзака, девушка достала ключ и прокрутила его в замочной скважине, пропустив внутрь меня первой.       Коридор был полон теней. Я задумчиво шагнула в дом, вслушиваясь в оглушающую тишину. Морозова, закрывая замок изнутри, усмехнулась:       – Ты всегда так застываешь?       Я встрепенулась, начиная вытирать ботинки о коврик.       – У тебя в голове будто стоп-кран нажали, – по-доброму засмеялась она.       – Фантазия рисует всякие картинки, – тихо оправдалась я. Скрипачка понимающе кивнула. Она сняла пальто, повесила его на крючок и, пригладив волосы, предстала передо мной.       – Раздевайся-разувайся, – словно экскурсовод, произнесла она, – Я пока в комнате приберусь. Дедушка, бывает, оставляет свои вещи где попало, – она улыбнулась напоследок и скрылась в двери напротив. Я осмотрелась.       Слева, на стене висели крючки, увешанные верхней одеждой. Я сняла свою куртку и подвесила на чуть ли не единственный свободный. Рядом висело зеркало почти в полный рост. Осмотрев себя, ничего хорошо на ум не пришло. Я лишь поправила волосы, растрепавшиеся после шапки.       На стене висели чьи-то острые кривые рога, бывшие когда-то частью чьего-то живого организма. Я не понимала, зачем взрослые вешают такое в доме, и не разделяла их взгляды. Было это как-то… Странно и бесчеловечно.       Здесь висели разного рода картины: от пейзажей до Паганини – скрипача, что так хорошо играл на скрипке, что люди решили, что он продал душу дьяволу. Символично, что именно он висел рядом с комнатой Морозовой. Я невольно задумалась – а продала бы она душу? Хотя, играет она на инструменте так хорошо, что ничего продавать и не придётся.        У косяка стояли лыжи, опираясь на шкаф. На нём висел календарь, в котором красным маркером было обведено число один – первое января.        В некоторых местах отклеивались узорчатые обои. Например, под телефоном, так же висящим на стене напротив курток. Подойдя к нему, я увидела свой номер телефона, написанный на его корпусе.        3-03-95 – Тоня       Уголки губ приподнялись сами собой, и я представила Полину, стоящую у трубки и набирающую шесть заветных цифр, намереваясь услышать меня.        Слева от телефона находилась закрытая комната. Я не успела тихонько подойти к ней – послышался скрип. Вздрогнув, я невольно отошла к входной двери. Дыхание спёрло оттого, как скоропостижно приближался этот скрип и двигалась тень из полумрака коридора.        Из угла выкаталось инвалидное кресло. На нём расположился кряжистый старик – нетрудно догадаться, что это был дедушка Полины. Я подавила удивление.       – Ты, должно быть, одноклассница моей Поли? – сказал он хриплым загадочным голосом. На лицо снова полезла лишняя улыбка – всё из-за упоминания особой формы имени Полины. По-ли.       Мужчина выглядел довольно необычно: облысевшая голова, длинная седая борода и глубокие, как у внучки васильковые глаза. Лицо обрамляли многочисленные морщины, но выглядел он бодро. Дед был одет в домашние черные штаны и клетчатую бордовую рубашку. Он протянул мне правую руку.        – Да. Антонина, – ответила я и пожала широкую сухую ладонь.         – Очень приятно, – протянул он, сверкая глазами. Рукопожатие, на удивление, было крепким, пускай и коротким. – О-очень.        Я запоздало кивнула. Его замедленный голос словно околдовывал – кроме этого звука я не слышала буквально ничего. Мужчина улыбнулся – сверкнули его железные коронки.       – А меня звать Харитон. Греческое имя, – поделился он, – Значит «щедрый», – тон Харитона был одновременно поучительный и интригующий. Словно он медленно погружался в оковы какой-то сказки и одновременно её повествовал. Звучал он как диктор, растягивая звуки.               – А твоё имя? Знаешь, что обозначает? – спросил дед, внимательно глядя на меня.        – Никогда не задумывалась…       – От латинского – вступающая в бой или состязающаяся в силе, – пояснил, со знанием дела, Харитон. Выглядел он как человек начитанный.        Я неловко усмехнулась, вспоминая тренировки с Ромой и его одобрительное «Ебашь её также».        Оказывается, у моего имени «смелые» корни. Жаль, что оно так не соответствует его хозяйке.        – А Полина? – поинтересовалась я. Я и вправду редко задумывалась о значениях имён.        – Полина – французского происхождения, – ответил старик, улыбаясь, видимо представив свою внучку. – Если не ошибаюсь, «солнечная».        Ну конечно – мягкое солнце, небо над Парижем и блестящая Франция. Всё это идеально описывало Полину. Она любила свободу, обладала внутренней силой и оттого была яркой, как звезда. Кажется, Рома ошибся, величая меня песней «Звезда по имени Солнце» – это была вылитая Морозова.        – Вы так много знаете об именах, – произнесла я восхищенно.        – И не только, – он хитро прищурился. – Знаешь ли ты значение слова заяц?       Снова дурацкие мурашки по спине из-за этого надоевшего слова. Я вскинула бровь, ожидая ответа.        – Заяц – от литовского «зайсти» – прыгун, то есть! – Харитон широко ухмыльнулся, будто издеваясь.        – А медведь? – спросила я, скорее чтобы поддержать разговор. Ноги уже подкашивало – хотелось «упрыгать» к Полине. Её дедушка был не то, чтобы чудным (как она его и назвала), но…        – О, имя медведя – неизвестно! – он наигранно расширил глаза, словно и вправду увидел зверя у себя в прихожей. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которой на ночь рассказывали сказки. – Наши предки так боялись этого зверя, что предпочли забыть имя, которым его величали.        Я показательно вскинула брови.       Мужчина продолжил:       – Медведь – один из самых мощных и страшных зверей из круга духов!        – Круга духов? – переспросила я, думая, что мне послышалось. Я не заметила, как с происхождений имён мы перешли на медведя и каких-то духов. Невольно вспомнился Медвежутка – человек в маске, который так отчаянно напоминал мне Семёна Бабурина, стоя под моим окном.        Слишком много совпадений. Голову посещали непрошеные мысли. А что если расспросить Харитона про людей в масках, что время от времени посещали фасад моего дома?       – Есть одна сказка, произошедшая, по легенде, в нашем посёлке, – интригующе тихо произнёс Харитон, будто читая мои мысли, – В древности считалось, что существовал особый круг животных: они были главными в лесу, руководили остальным зверьём и помогали странникам, потерявшимся в их великом доме.        Я сглотнула и поёжилась. Медленно и протяжно, словно растягивая мёд на ложке, он повествовал:       – Состоял он из лисицы, медведя, волка, зайца и совы.       Мурашки ордой бегали и оседали по всему телу, меня буквально трясло. Тембр его голоса был устрашающе спокойным и размеренным, под такой уснёшь и больше никогда не проснёшься.       Как он попал во все точки? Действительно – я видела их всех. Алиса, с которой даже разговаривала, Медвежутку, выжидающего кольцо-печатку, Волчок, в которого я любезно бросала кисть и Совушку, которая назойливо стучала в окно моей сестре и так же быстро получила свой ответ от меня.       – Поговаривали, что была ещё сорока – величавая визгливая птица, да только после она сгинула с основного круга по неизвестной причине. Может, позабыли её звери? Или она не была достаточно сильна?       Я молчала и даже боялась дышать громче положенного. Не решалась отвечать на вопросы, которые и не нуждались в ответах.       – Главные звери всегда следили за порядком. Ласково обращались со своим потомством и путниками, – старик снова тепло ухмыльнулся, а после как-то резко поменялся в лице. Глаза расширились, голос захрипел:       – Да только меняли они свой облик, когда кто-то недобрый к ним в дом забирался! – Харитон подъехал на коляске ближе. Скрип колёс угнетал, – Однажды недобрый устроил пожар. Сгорел частокол деревьев, а вместе с ним и погибли главари! – жалобно пробасил он. Я мысленно умоляла Полину вернуться. – С тех пор и существует круг духов – мёртвые звери…       Он не успел закончить и договорить. Не знаю, расстроилась я или наоборот обрадовалась.       – Я всё! – вылетела из комнаты запыхавшаяся Морозова, – Дедушка, ты Тоню несильно замучал? – мягко усмехнулась она.        Харитон взаимно ей улыбнулся.        – Мы пойдём ко мне, – сказала скрипачка, и я прошла к ней. Старик загадочно произнёс мне напоследок:       – Приятно было познакомиться, девочка по имени Антонина, – и звучало это так пугающе, что хотелось зарыться в песок головой, как это делают страусы, лишь бы больше ничего не слышать.       – Взаимно.       Пока я проходила в комнату Полины, атмосфера менялась. В её комнате будто дышалось легче – возможно из-за того, что Харитон находился за закрытой дверью.  Интересно, он это находу придумал? Или эта легенда и в правду существовала? Я тряхнула головой, осмотрела комнату.       Напротив двери находились два больших зашторенных окна. Между ними расположился рояль – самый настоящий и довольно большой. Над ним висели несколько фотографий – на первой женщина, подозрительная похожая на Полину, играющая на скрипке, а на второй – три человека, смотрящие в камеру и ободрительно ухмыляясь. Справа – та же женщина, слева – мужчина, а между ними сидела маленькая девочка с короткими тёмными волосами. Нетрудно было догадаться, что это и есть Полина не менее десяти лет назад.       У левого окна стоял высокий шкаф до потолка. Сверху на нём стояло большое количество книг, снизу – магнитофон и маленький телевизор. Ярко светящий светильник ростом с метр отдавал тёплым светом.       Там же расположился удлиненный полосатый диван. Видимо, на нём и спала Полина – судя по подушке у одного из подлокотников.       У правого окна стоял непримечательный письменный стол со стулом. На нём, тихо сопя, разложилась кошка. Кремовая, почти белая, но с чёрной мордочкой, ушами и длинным хвостом.       Заметив мой заинтересованный взгляд, Полина сказала:       – Знакомься, это – Джоанна, – мягко улыбнулась она и подошла к стулу. Морозова провела рукой по пушистой шёрстке, отчего Джоанна, недовольно щурясь, потянулась всем телом и фыркнула.       – Привет, Джоанна, – тихо, чуть ли не невесомо произнесла я, не решившись распускать руки сразу. Кошка, не хотя повернувшись в мою сторону, и будто делая одолжение, зевнула в ответ.       – Она у меня не очень дружелюбная, – хихикнув, поделилась скрипачка. Оно и видно.       У стола стоял другой шкаф – более широкий, явно для вещей, с зеркалом на двери в полный рост. Он не до конца закрывался. Джоанна, встряхнувшись, юркнула за дверцу этого шкафа.       Я неловко потопталась на ковре, решившись спросить:       – Это твои родители? – и кивнула на одну из фотографий над роялем. Полина, чуть потупив на них взгляд, повернулась ко мне.       – Да, – замято пробурчала она, – Мама погибла тринадцать лет назад. Папа работает в городе… – Морозова прикусила губу. Сказанное давалось ей с трудом. – Приезжает редко. Это – одна из немногих совместных фотографий с ними.       Я удивлённо расширила глаза – захотелось мгновенно обдать лицо кипятком за необдуманные слова и крайне лишний вопрос.       – Сочувствую, – произнесла я потерянно, не в силах спросить подробности или выдать что-то более утешительное. Тем не менее, лицо Морозовой не выглядело очень печальным:       – Я практически и не помню маму. Поэтому даже не знаю, что толком и чувствовать, – она пожала плечами, вздёрнув брови домиком. Полина явно испытывала стыд за то, что не знала, как правильно реагировать.       – Это нормально, – пыталась убедить её я. Полина глянула на меня чуть ли не с надеждой. Так же смотрела и я на неё, когда в самый первый день скрипачка предложила сесть мне за её парту. С недоверием, но с толикой упования. – Ты же была совсем маленькой. Это как испытывать жалость к человеку, которого практически не знаешь.       – Думаешь? – спросила она мнимо. Я кивнула со всей готовой уверенностью. Морозова несмело улыбнулась. – Дедушка говорит, что я очень похожа на маму. Я наоборот считаю, что мне на неё не ровняться.       – Почему? – недоумённо ответила я, скрестив руки на груди. Взгляд снова метнулся на фотографии, но теперь на ту, где была изображена, по всей видимости, мама Полины.       Женщина держала в руках скрипку – явно умело, со всей готовностью и грацией. Она смотрела куда-то за объектив. На серой фотографии лишь подчеркивались её тёмные, завитые в локоны волосы и серьёзный взгляд.       – Она училась играть на скрипке почти всю сознательную жизнь, – начала откровенно одноклассница, присаживаясь за стул, который не так давно покинула Джоанна. – Музыка была для неё жизнью. Не просто мимолётным увлечением или временным пристрастием… Мама вкладывала всю себя.       – А ты разве нет? – возразила я, хмыкнув. – Полин, ты слишком строга к себе.       – Может, и так, – задумчиво прошептала Морозова, ковыряя кожу на пальцах. Нетрудно было догадаться, что она нервничает. – Но я как не посмотрю на записи с её выступлений…       Полина подняла на меня взгляд, полный восторга. Огонёк в её голубых зорких глазах говорил всё за неё.       – А у тебя всё впереди, – приложив всю твёрдость в голос, сказала я. Подошла к однокласснице, глядя сверху-вниз. – Ты прекрасно играешь. Я, конечно, не видела игру твоей мамы…       – Хочешь глянуть? – воодушевлённо предложила Морозова, – Я, кстати, давно не пересматривала.       Я ошеломлено кивнула – в ответ Полина засмеялась. Вот уж не ожидала.       Она достала из узкого шкафа одну из немногих коробок, поставила на пол. Подойдя ближе, я увидела, что она была заполнена разными кассетами, лежащими в стопку. Я присела рядом со скрипачкой на ковёр и просто ждала.       Достав нужную пыльную кассету, Полина что-то одобрительно шепнула сама себе.       Перед нами стоял телевизор – спустя ещё несколько потуг одноклассницы, экран загорелся.       Качество было не особо хорошим, зернистым.       Оператор сидел в средних рядах напротив сцены. Камера в его руках слегка тряслась – всё из-за хлопков ладоней, перерастающих в сильные аплодисменты. Они наполняли тишину Полининой комнаты.       Я мельком посмотрела на Полину – она, затаившись, словно и вовсе перестав дышать, глядела на экран. На пустую сцену, спустя мгновение на которой появилась выступающая.       «Поприветствуем нашу звезду – Емельяна Морозова!»       Встретили её бурно. За экраном камеры кто-то шептался – но неотчетливо; так, что и слов не разобрать. Емельяна, встретив взглядом камеру, а соответственно и оператора мило ему улыбнулась. Взгляд её прошёлся и по остальным зрителям – сверкая глазами (работа прожектора), она выдохнула, медленно зажимая скрипку между ключицей и подбородком.       В это мгновение она была особенно похожа на Полину. Такая внимательная, сосредоточенная. С чёрными (уже прямыми), распущенными, убранными назад волосами. Она прикрыла таинственные глаза, смычок заскользил по струнам в её умелых руках. Многообещающая ухмылка застыла на её лице.       Затихший зал наблюдал за сияющей невысокой фигуркой.       – Фриц Крейслер, – тихо шепнула мне на ухо Полина. Встретившись взглядами, мы улыбнулись друг другу с какой-то печалью.       Номер Морозовой старшей продолжался несколько минут – за это время я успела рассмотреть все её мимические движения, изменяющиеся по ходу композиции. Взгляд зацепился за дату в углу экрана – пятнадцатое апреля, тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, 18:23.       Словно прочитав мои мысли, Полина вновь подала голос:       – Это первое выступление мамы после моего рождения, – завороженно, с глухой тоской. Я вскинула брови. – Я родилась тринадцатого ноября, кстати.       Я иступлено кивнула – одноклассница уже давно вернула взгляд к телевизору.

***

      Полина села на диван, поправляя юбку сарафана. Спустя мгновение она словно вышла из транса, возникшего при просмотре кассеты. Опустошение – вот, что мы обе чувствовали.       – Хоть переоденусь, – неловко приподняла она уголки губ. – Ты присаживайся.       Я, послушавшись, села рядом, пока Морозова в тот же миг подскочила и прошла к уже широкому шкафу. Оттуда вынырнула вновь потревоженная кошка, фыркая находу.       – Опять твоя шерсть будет повсюду, – недовольно изрекла скрипачка Джоанне, что даже не взглянула в её сторону и пролезла куда-то под диван, обойдя мои ноги. Полина открыла не до конца закрытый шкаф, схватила с вешалки домашнюю одежду и ушла из комнаты, скорее всего, в ванную.       Я чувствовала небольшую неловкость, сидя в полном одиночестве. Внутри оставался тягучий осадок – такой обычно остаётся, когда ты смотришь на фотографии уже погибших людей. А здесь целая видеозапись… Она запечатлела не просто миг, а маленький, но значимый кусочек чужой жизни. Мама Полины выглядела донельзя счастливой, пойманная в своей стихии. У неё совсем недавно родилась дочь, перед глазами – заинтересованные зрители, в руках – любимая скрипка. Емельяна отдаёт ей всю себя – именно так, в абсолютной точности, описала её игру Полина.       От мыслей отвлекла хитрая кошка, что втихую вцепилась когтями мне в правую икру.       – Ай! – неожиданно прикрикнула я, пока Джоанна вдруг стала тереться головой об мою ногу, словно мгновенно извиняясь. Ногти её всё ещё впивались в кожу – по-своему обнимали.       – Джоанна! – громко и нарочито грубо сказала подошедшая, уже переодетая, Морозова. Она подбежала и аккуратно отцепила кошку от моих колготок. Хорошо, что я хоть капроновые не надела – додумалась.       На ткани остались лишь маленькие незначительные дырочки, но одноклассница вдруг принялась извиняться:       – Блин, Тош, извини пожалуйста, – жалобно произнесла она. Кошка кувыркалась в её руках и в итоге вырвалась, убежав за прикрытую дверь.       – Ничего страшного, – ответила я, всё ещё находясь в шоке. Слишком неожиданной была эта атака.       – Бесстыдница, – пробормотала скрипачка в ответ, прямо вслед убежавшей Джоанне. Я сдавлено хихикнула, подмечая измененный вид Морозовой.       Волосы стали чуть пушистее, а на самой девушке вместо рубашки красовалась чисто-голубая длинная футболка. Вместо деловой юбки – обычные свободные чёрные штаны.       Этот момент казался чем-то сокровенным, словно какой-то новый этап в наших взаимоотношениях.       – Хочешь чай? – спросила она спустя недолгое молчание, поправляя края футболки, – У нас и печенье есть! – она весело усмехнулась.       – Ну-ка, какое? – поддержала я её настроение и встала, равняясь.       – Песочное! – поучительным тоном ответила Полина и вскинула брови. Я кивнула:       – Олино любимое, – шепнула, как нечто сокровенное. – Конечно буду!

***

      – Как там, кстати, Оля? – спросила Морозова, наливая кипяток в одну из позолоченных чашек. – Давно её не видела.       Я хмыкнула, хватая в пальцы одну из печенек. Заёрзала на стуле.       – Да всё рассказывает про какую-то Арину, – я надкусила печенье. – Её ж в последнее время папа подвозит после школы, чтобы меня не ждала.       Полина села напротив меня, придвинув мне одну из чашек.       – Правильно… Особенно в наше-то время, – она поджала губы. Облокотилась о кулак и впилась в стену глазами.       На кухне было прохладно – приоткрытая форточка давала о себе знать.       – Да, – безрадостно согласилась я. Неподалеку скрипели половицы – закрытая комната Харитона кипела бурной деятельностью.       – Знаешь…       Я обратила всё внимание на скрипачку. Она вновь сделалась потерянной и задумчивой, словно начиная ещё одну обнаженную тему.       – Как пропал Семён, я долго размышляла. Он наш одноклассник – да, не очень хороший, но… Я не испытала к нему никакой жалости, – поделилась Морозова, обвивая горячую чашку ладонями. – Это напрягает.       – Почему? – неконтролируемо нахмурилась я, – Он же тебе буквально никто. Ты не должна ни к кому ничего испытывать.       Отвращение подошло к горлу. Но не из-за печенья и, тем более, не из-за Полины. Из-за себя.       «Не должна ни к кому ничего испытывать» – но, тем не менее, в моей тетрадке по ОБЖ выведен заголовок «Р+П». И почему-то я помогаю Ромке «завоевать» Полину – практически заставить полюбить его или хотя бы обратить на него внимание.       Интересно, как долго я смогу усидеть на двух стульях? Пока что не один не начал трескаться…       В груди сделалось тяжело, в носу туго, веки практически слипались. Запястья свело, а угнетающие мысли роем ополчились мне в голову.       В голове воспроизвёлся вид Ромки – такого самонадеянного и смущённого.       Я вернула глаза на Полину. Она незначительно наматывала прядь на указательный палец:       – Да, но-о… Он человек. Ребёнок! – она вложила в предложение всю несправедливость, – И, как бы он мне не нравился… Никто не заслуживает такого.       Я молчала в ответ. Вспомнила Медвежутку, стоявшего под моим окном. Вспомнила слова Ромы о том, что Семён видел из окна похожих зверей. Воздействие алкоголя или нечто…?       – Я чудовище, да?       Вопрос Морозовой вывел из колеи и временного омута. Я ошарашено уставилась в ответ.       – Нет, что ты! – возразила я, вовсе не ожидая подобного. Полина поднесла к губам чашку с чаем, с которой всё ещё шёл пар. Наверняка обожглась – но задумчиво делала то один глоток, то второй.       Это меня, отчасти, напрягало.       – Вспоминая, как он обошёлся с тобой, – словно под гипнозом, призналась скрипачка, – Я понимаю, что я его ненавижу.       Я неотрывно смотрела в её глаза. Дыхание участилось – и у Морозовой, и у меня.       – И его пропажа меня ни на секунду не расстроила, – отрезала она, громко ставя чашку на стол. – Я поступаю по-свински, понимаешь?       – Нет, – изрекла я тихо, но уверено. Одноклассница шмыгнула носом, слегка закусывая верхнюю губу. – Ты не сделала ничего такого. По-свински поступает тот, по чьей вине происходят пропажи.       – Думаешь, в этом замешан кто-то… определенный? – спросила Полина, внимательно глядя мне в глаза. Её тоскливый вид заставлял сердце сжиматься до самых мелких размеров – она и в правду убивается, пытаясь заставить себя чувствовать что-нибудь положительное или, хотя-бы, нейтральное.       Я встала со стула и подошла к Морозовой. Легко приобняла её за плечи – чужая рука мгновенно прошлась по моим лопаткам в ответ.       – Не знаю, – честно ответила я, вдыхая аромат чёрных волос. Всё та же неизменная ежевика.