17. «Несправедливо»

      Я пришла домой, возвращаясь после Полины. В душе играла меланхолия: в голове то и дело проносились отрывки воспоминаний.              Грустные глаза Морозовой, её тоска по собственной матери, с которой она даже не успела толком познакомиться. Наше прощание выглядело теплым и радушным, но в последний момент я ненароком заметила слёзы, застывшие в чужих глазах. Однако Полина и слова про это не проронила – сделала вид, что всё в порядке. Как всегда.              Подавленность сменилась скоропостижной злостью, когда вместо скупого (хотя бы!) приветствия меня встретили очередные крики. Меня давно они перестали удивлять, но хоть какое-нибудь нещедрое уважение должно же быть?       – Достал! – крикнула в отчаянии мама, находящаяся в зале. Очевидно, что это было не начало перепалки и точно не конец – я застала именно момент кульминации. Слова здесь – отпрыски яда, летящие предметы и пощёчины – метания копья. Остаётся только гадать, что полетит первым и чем всё закончится.       В прошлый раз вот, приступом мамы. Может, мои родители просто мазохисты и им нравится подобное? Мама же только недавно отошла от недавних событий… Тогда зачем это всё повторять снова?       Мысли метались из стороны в сторону – нужно ли вообще вмешиваться? Нужно ли делать то, чего не просят, к чему не подпускают и огораживают, словно от огня? Казалось, мне больше нечем обжигаться после всего, что произошло за этих два сумасшедших месяца, где всё категорически поменялось.       Я сбросила ботинки, пытаясь не вслушиваться в чужие, почти надорванные голоса и сжимая зубы. Раз не просвещают – больно надо!        Очень хотелось пропустить мимо ушей страшное слово на букву «р»… Не получилось. Оно заставило непонятный шквал внутри обрушиться:       – Зачем мне это всё надо, объясни?! Легче на развод подать – ты всё равно ни капли не помогаешь!       – Ах, это я не помогаю?! – злостно взъелся отец, держась на равных в этих соревнованиях под названием «кто больнее укольнёт».       Достали делить на правых и виноватых. На первых и тех, кто продолжил. Так хотелось вбить обоим в голову, что всё, что сейчас происходит – это их общая вина. И общими усилиями может, они и смогут что-нибудь починить. Но меня, как обычно, никто не увидит и не услышит – родители с радостью доломают уже доломанное. Хоть вой на весь мир волком.       Волком… Я прошла на кухню, словно всё вдруг перестало существовать и волновать меня, и глянула в окно. Туда, откуда только что пришла – лес. Типичный рой деревьев, снегопад – ничего особенного. Однако что-то заставляло не отводить взгляд, выискать нужное среди синего неба, остаться здесь.       Может, разыгралась фантазия, может всплеск эмоций затуманил рассудок или взгляд, но я увидела то, отчего побежали мурашки – Алиса. Она стояла там, меж деревьев, внимательно глядя на мой дом, словно исследуя, анализируя, с какой стороны лучше подкрасться. Словно знала, что с секунды на секунду я выгляну посмотреть наружу и оторопело встречусь с её выжидающим взглядом.       Страшно стало – неописуемо. Тело продрогло, будто меня били шокером и эта была последняя минута, чтобы отдышаться, прежде чем очередной разряд пуститься по коже. Я прищурилась – неизменная привычка – чтобы различить хоть какие-то детали Алисы. Всё тело охватывал мандраж предвкушения и страха.       Что. Она. Здесь. Делает?       Стоит и глядит, но не разборчиво: на меня ли? За окном пошёл снег, пушистые хлопья словно заглушали местность. Не давали узреть истину, узнать правду.       В зале что-то резко упало, заставив меня подскочить на месте от этого отвлекающего звука, хитрого маневра. Я перевела взгляд на противоположную комнату и аккуратно зашагала туда, словно притаившийся зверь, готовившийся напасть. Хотя, стояло ощущение, что нападут именно на меня.       На полу лежала, вернее, валялась фотография в квадратной рамке. Она сломалась, потрескалась, а вместе с ней и разбилось стекло, разлетевшись по ковру крупными осколками.        Эта фотография со дня свадьбы моих родителей – они смотрели в объектив, улыбались так сердечно и тепло, по-родному. От неё сердце сжималось до мельчайших объемов, скукоживалось и заставляло мурашкам бегать по коже.       Я подняла взгляд с пола: по разные стороны от этого снимка стояли родители. Но не те, которых я знаю, а какие-то злые, вечно уставшие, непонятные и потерявшие тот искренний свет в глазах.              Казалось, эти люди – гнусные и лживые копии, занявшие место моих настоящих родителей. Иначе не объяснишь, почему всё настолько резко поменялось и так прочно укоренилось. Когда мама в последний раз неподдельно улыбалась? А когда шутил папа – не горько, не обидчиво? Когда они в последний раз, ладно целовались, хотя бы обнимались?       Я тяжело вздохнула. Они продолжили, словно мой вздох был нажатием кнопки на пульте «вкл».       Разрождался чужой родительский театр:       – Помнишь? – на громких тонах спросила мама у своего супруга. Тот сморщился. Эта фраза звучала так сжато, словно кто-то вскользь упомянул слёзную для всех тему. – В тот день ты клялся!       – Спешу напомнить тебе, Карина, что клялся я не один, – фыркнул папа издевательски, складывая руки на груди, будто таким образом пытаясь защититься от атак.        Я была согласна и не согласна с ним одновременно. Мысли разрывались между собой, заставляя занять хоть чью-то сторону и наконец прекратить всё это. Хотя бы ради Оли, что наверняка притаилась наверху, как только заслышала крики.       – Я жалею об этом, – призналась на серьёзных тонах мама. Не для того, чтобы уколоть побольнее и доказать свою ненависть, нет. Это была чистая, сверкающая на свету, как алмаз, правда, точнейшее признание. И от этого ёкнуло сердце, а после понеслось в разнобой.       Жалеешь ли ты, что у тебя появились дети от этого человека, мама? Жалеешь ли ты о том, что мы с Олей вообще родились?       Я словно залпом опрокинула бутылку коньяка – настолько сильно закружилась голова и поплыло перед глазами. Всё из-за резко нахлынувших слёз – я просто не могла поверить в то, что она говорила, ещё не до конца осознавая масштаб этих слов.       Никого не смущало моё присутствие в проёме – всё как всегда. Будто прямо-таки для меня устраивают всё это представление, которое хотелось с минуты на минуту оборвать.       Может, они и вправду меня просто не заметили, а может им всё равно – эта правда больше не режет.       – Жалею о том, что сказала «да», – добила мама, выплевывая эти слова, как долго выбивавшую из тела правду. Словно её несколько суток пытали на допросе, а теперь она смирилась, мол, будь что будет – выдала тщательно скрываемую до этого информацию.        Готовая на всё, она смотрела на отца – разъяренно, чуть ли не ненавистно. Зелёные, как у меня глаза обжигали своим гневным, взывающим на конфликт блеском.       Я будто проглотила язык вместе с вертящимися на нём словами. Хотелось рвать обои, что мы не так давно подклеивали в некоторых местах, хотелось сбросить с полки все безделушки и фотографии, на которые всем уже давным давно плевать.       Мама так легко скинула одну из них – свадебную, так многозначащую – словно она и в правду была… Ничем.       Просто тупой бумажкой, с которой можно обойтись как угодно, как с чеком после мимолётной, незначительной покупки. Хочешь – выкинь в мусорку, хочешь – разорви и выкинь обрывки в огонь, наблюдая, как медленно и страдальчески сгорают улыбки на этом злосчастном снимке.       Казалось, ещё чуть-чуть, и я грохнусь. Я перевела глаза на папу: он был ничуть не удивлён от слов жены. Наоборот, словно давно всё понял. Словно уже давно всё решил.       Пальцы на левой руке затряслись, пока я не сжала их в кулак для отрезвления.       – Жалеешь? – переспросил папа, скорее для галочки, чем не веря. Его тон голоса постепенно зверел. – Так зачем согласилась, а?       – Я была дурой, – отрезала она так резко, словно была готова к любым вопросам, скоропостижно находя ответы. Отец медленно замотал головой и ухмыльнулся с видом всё понимающего человека. Мама сморщила лицо, будто вот-вот готовясь заплакать или заорать пуще – её явно не устраивала реакция папы, а ещё хуже: не устраивал его следующий ответ.       – Нет, – опроверг он её слова. Мама дрогнула почти незаметно. – Ты стала дурой.       Резко, как кривая линия молнии, мама сбросила с полки ещё одну фотографию в рамке. Словно это было её разрядкой, лишним выдохом. Я подпрыгнула на месте – папа даже с места не сдвинулся, пока мимо него пролетал очередной снимок. Снимок, на который всем плевать.       Общий. Нашей семьи, лет так восемь назад. Эту фотографию поставила ещё живая, на тот момент, бабушка.       Я закусила губу, чувствуя моментальный, уже довольно привычный металлический привкус.       Быть может, это не моя мама? Зверь из чащи? Где же она тогда прячет свою маску? Я приложила ладонь ко лбу и слегка пошатнулась. На внутренней стороне век заплясали пятна: красные, белые, разные.       Это неожиданно привлекло внимание отца – ещё бы. Ему явно надоело выслушивать концерты мамы, а здесь вон, целая причина удрать с ссоры. Не знаю, откуда появились такие гнусные мысли в моей голове, но отчего-то я почувствовала… Ненависть? Или, может, предвзятость вперемешку с усталостью.       – Тонь, ты в порядке? – хотелось злостно отмахнуться от этого вопроса, впиться зубами своим гадким ответом, но перед глазами вновь помутнело. Стало неумолимо жарко и тесно находиться в собственном теле. Ноги подкосились – папа успел поймать меня за талию и схватил за свободную руку.       Мама перевела взгляд с валявшейся уже второй фотографии на полу на меня. И вдруг остыла, словно её неожиданно окатили ледяной водой из ведра. Словно только что признала собственную дочь. И поняла, что перед ней вообще сказала.       – Дочь? – довольно громко спросила мама, ошеломленно подходя ко мне тоже.        Перед глазами всё плыло – и не поймёшь, от слёз, что я так усердно и всячески сдерживала, или оттого, что с секунды на секунду грохнусь в обморок? Знакомое, неприятное чувство забирало кислород, скользило по позвоночнику, заставляло подкашиваться ногам.       Холодные пальцы вцепились мне в плечи, впиваясь в старые и не очень синяки. Эта боль не отрезвляла, а скорее наоборот, усугубляла положение. Лицо мамы мелькало перед глазами. Блестела испарина у неё на лбу, привлекая внимание.       Все эти прикосновения словно только и тяжелили, а не помогали. Хотелось сбросить их, не смотря на то, что это всего лишь бескорыстный жест помощи.       – Не отключайся, слышишь?       Я уже и не разбирала, кто что говорит, а просто плелась туда, куда меня ведут. Я уселась на стул на кухне – вернее, это меня на него насильно посадили. Голова кружилась, как после поездки на качели во дворе, а тошнота завязывалась в горле. Она слегка напоминала о том, кто я есть.       Мама замельтешила по комнате; как-то неожиданно и быстро пришёл к ней её материнский инстинкт. Папа мгновенно открыл окно – поток ветра ударил мне в спину.       – Таблетку на, быстро пей! – приказала она твёрдо, но с толикой невидимой жалкой заботы. Насильно вытянула мою ладонь, всунула в неё знакомую пилюлю, напоминающую мёртвую осу. На стол так же приземлился стакан с водой – она билась о края из-за резкости движения и чуть вылилась.       Ощущение таблетки в своей руке будто переместило меня во времени.        Я пила такие таблетки года так три назад, в классе пятом или шестом. Довольно смутное и непонятное время, которое ещё и заглушали препаратами.       Я тогда и не вникала, что со мной происходит – просто время от времени переживала обмороки и галлюцинации, пока обеспокоенная мама не повела меня к врачу. Потом и к психологу – причина, по которой нас зачастую и обсуждали соседи. Мол, дочь Петрова к мозгоправу ходит, не все дома у неё…       В то время надо мной начали издеваться в довольно крупных масштабах – гадать не нужно, выбор невелик. Одноклассники.       Для меня это было в новинку (не так, как сейчас), и переносила я это ещё более серьёзно, так же как и мой организм.       После очередного баскетбольного мяча в лицо на уроке физкультуры, кинутого специально в меня, после сломанных очков и в догонку крайне неудачной, мерзкой шутки от одноклассника и его дружка терпение моего организма – организма неокрепшей двенадцатилетки закончилось. А вместе с тем и терпение родителей. Стало всё слишком очевидно: мои внезапные отключки во время семейного ужина, пальцы, которыми я хрустела чуть ли не ежеминутно, пропажа аппетита – заставляла себя впихивать еду, а потом и вовсе тайком выбрасывала её обратно в кастрюлю, потому что кусок в горло не лез никак. Вмятины под глазами, синяки по телу, всхлипы по ночам, заглушаемые подушкой.       Родители сплотились между собой, папа – к директору на разборки, мама – сначала к классному руководителю, что только пожимала плечами, а потом к школьному психологу. Думать родителям долго не пришлось, чтобы выявить причину моего падкого состояния. Школа.       «Знаете, у Антонины довольно гибкая психика, реагирующая на всё более остро, чем у… Как правильно выразиться… Остальных сверстников»       Её слова – женщины с маленькими зубами, с которыми она часто и широко, будто ободряюще, ухмылялась – забились в голову довольно глубоко. Выговор по поводу моего состояния поставили спустя несколько занятий-консультаций, проводившихся после уроков.       На этих занятиях меня в большинстве своём просто пытались раскрепостить. Казалось, просто обыкновенные, будничные вопросы: «чем увлекаешься?», «что ела?», «как себя чувствуешь?».       После они плавно, но всё равно неожиданно переменились на вопросы более глубокого характера: «как в семье дела обстоят?», «бьют ли тебя мама или папа за проступки?», «какие отношения у тебя с одноклассниками?». Отвечала я скомкано, присуще самой себе. Это было неожиданно – отвечать на вопросы, которые я ни с кем до этого почти и не обсуждала.       Мила Кирилловна – как раз-таки мой школьный психолог – слушала внимательно, изредка записывая себе что-то в блокнот. Бывало, что перебивала, но я к подобному привыкла ещё с раннего детства. «Голос негрубый и тихий, вот и мямлишь» – слышала я ещё с детского сада. От воспитателей, от сверстников, иногда и от родственников. Со временем это перестало задевать. Везде свои плюсы, так?       То место, тот кабинет, в моей памяти запомнился как яркий, живой уголок. Вот только всё казалось таким… наигранным. Все эти радостные разноцветные обои, все эти, казалось, незначительные по началу вопросы вызывали приступы тошноты. В голове раз за разом повторялась одна и та же мысль – Миле Кирилловне абсолютно всё равно на мои проблемы. Не знаю почему, но я вбила себе в голову эту мимолётную мысль настолько крепко, что сама и поверила. Перед каждым занятием, перед каждым стуком в дверь, прежде чем зайти, я думала только об этом.       Она занимается этим, потому что это её работа. Таких, как ты, у неё десятки.              Как стыдно было смотреть маме в глаза после каждого такого… приёма. Я верила в то, что сама виновата в том, что такая… Ненормальная? Странная?       «Вам бы… К врачу посерьёзнее, нежели чем я. Скорее всего, понадобиться принимать по рецепту…»       В тот день – в день, когда Мила Кирилловна подвела свои какие-никакие «итоги», которые всё ещё оставались непонятными, у мамы были очень стеклянные глаза, в которых то и дело загорался огонь. Может разочарования, может страха. Наверняка она не знала, что чувствовать. Смотрела на меня мельком, спрашивала про самочувствие, а после очередного «нормально» очень тяжко вздыхала.       Но, по крайней мере, мама знала, как действовать. Она всегда обладала решимостью, и прямо на следующий день я оказалась в больнице. Кабинет психиатра.       Он был совершено другим – светлые монотонные обои, более строгая обстановка. Не было детских рисунков на стенах, только хоть и сомнительное, но спокойствие.       Врач снова женщина, но теперь более молодая. Лицо её редко подвергалось каким-либо эмоциям – на нём отражалось только внимание и понимание. Казалось, какую ересь не скажи, женщина со всей готовностью и серьёзностью кивнёт и проанализирует каждое слово.       Александра Николаева – так её звали – больше слушала, чем дополняла. Я чувствовала себя словно на допросе, ведя монолог под чужим внимательным взглядом. Мне всегда было довольно сложно раскрываться, а особенно перед чужими людьми. Каждое слово отзывалось комком в горле.       Вместе с привычными вопросами, добавилась и более серьёзная глубина. Заставляли активно размышлять – о своих чувствах, о причинах того или иного, о подробностях.       «Что ты чувствовала в тот момент?» или «Как думаешь, почему они так поступили?»       «Доверяешь ли ты внутреннему голосу?» или «Будешь ли ты делать то, что он скажет?»       «Что тебя чаще всего посещает: слуховые или зримые галлюцинации?» или «Ты различаешь галлюцинации и реальность?»       Из меня медленно, но верно выковыривали большими столовыми ложками частички души и мыслей. Проникали в голову, пытаясь занять моё положение и понять как можно больше. Я чувствовала себя просто никакой. Использованной пустышкой.       Лицо Александры Николаевны отпечаталось в памяти как несуразное и размытое пятно. Очень плохо помню подробности происходящего. Даже количество приёмов размазалось в памяти – ещё одно доказательство того, насколько сильно разъела психика память, пытаясь стереть любые воспоминания, дабы защитить.       Приёмы у врачей не были моей отдушиной – к ним я морально подготавливалась несколько часов. Размышляла, что можно говорить, а что лучше удержать в себе. Расчерчивала границы дозволенного не только им, но и себе. Всё это сопровождалось неловкостью и нервозностью.       Озвучивание диагноза мне не удалось услышать, так как в это время я сидела в коридоре, ожидая маму из кабинета. Они говорили с Александрой Николаевной тихо, будто ожидая, что я буду стоять и подслушивать у двери.       Хотя, сейчас я жалею, что так не сделала.       Родители всячески отгораживали меня от всего такого… подобного. Мол, необязательно знать, что со мной, главное просто вылечиться.

От чего?

      Этот вопрос так и остался без ответа.       Когда мама вышла из кабинета психиатра, на ней просто не было лица. Каменное, словно отрешённое от всего мира. Тогда она просто схватила меня за руку – мягко, но резко, в своём привычном духе – и увела.       Мама не осмелилась зайти в аптеку вместе со мной, оставила дома. Мои вопросы оставались игнорированы. На них отмахивались, как от назойливой мухи. Не смотря на всяческую опеку со стороны моей семьи, родители всегда мягко уходили от ответа, заботливо приговаривая «не сейчас».       В тот же день я получила в ладонь свою первую таблетку. Долго её разглядывала, словно на оболочке могли быть написаны ответы на мои вопрошания.       Желтоватая, твёрдая, почти невесомая. После её принятия, я почувствовала мгновенную усталость и сонливость. Такое мимолётное и глубокое наступление спокойствия.        Словно нажали на какой-то рычаг и отключили все проблемы и чувства, эмоции и, в конце концов, жизнь. Я чувствовала себя просто как тело, существующее где-то в невесомости, среди остальных тел. В первый раз это было особенно притягательно и чувственно. Потом, по мере привыкания, стало надоедать. Казалось, внутри меня отключают человечность. То, кем я становилась – было не мной. Лютая апатия. Она была только в первые часы после приёма таблетки, но всё равно перетягивала на себя внимание. И не только моё – остальных тоже.       По началу я думала, что это круто. Ты приняла таблетку и забыла о проблемах. Ты стала нечто отдалённо напоминающим человека: без эмоций, без переживаний, вечно с каменным лицом и поведением, напоминающим беспристрастную лужу. Такая же тухлая.       Потом это начало раздражать. Особо после одного случая, когда мелкая Оля прибежала ко мне в комнату, со слезами на глазах рассказывая о каком-то случае в только что прочитанной книге. Она по-настоящему жаловалась, а я… А мне всё равно. По-настоящему, как бы высказался Ромка, насрать.       Такого никогда не было – равнодушия в сторону сестры и к её проблемам. Да, может отрывок из книги и не являлся особой проблемой, но всё же… Это как-то бесчеловечно. Без эмпатии я чувствовала себя не тем, кем являлась.       Сейчас хотелось возразить – зачем мне снова это пить? Со мной снова… что-то не так? Вопросы вновь завертелись на языке, но прыгающая по кухне мама была неприклонна:       – Пей, кому сказала, – подначивала она, всовывая в мою вторую руку стакан с холодной водой.       К чёрту. Я с хлопком прижала ладонь с таблеткой ко рту, закинула её внутрь, не желая вспоминать этот больничный, неприятный и горький вкус, и через мгновение запила обжигающе ледяной водой.       Перед глазами в последний раз всё раздвоилось – я моргнула с усилием.       Открыла глаза. Передо мной стояли напряжённые родители: мама сжимала в руках коробку таблеток, на которой даже название не разглядишь, а папа скрестил руки на груди, внимательно водя по мне настороженными глазами.       – Выпила? – спросила и так очевидное мама, всучивая коробку мужу. Тот умело перехватил её, чтобы я вновь не разглядела никаких подробностей препаратов.       Что это за театр опять?       Вместе с резким успокоением и усмирённым ритмом сердца пришла обещанная сонливость. Резко стало на всё плевать – на то, что исполняют передо мной родители, на проблемы в школе и на танцующих в лесу недо-зверей.       Может, это и в правду всё бред моего воспаленного мозга? Может, я сошла с ума?       – Лучше? – мать прижала к моему взмокшему лбу свою ледяную сухую ладонь, вместе с тем убирая с него пряди чёлки. Подержала до удовлетворения пару секунд, а после убрала. Я запоздало кивнула вместо внятного ответа.       Отец засунул пачку таблеток в карман штанов – жест, который я уловила даже в таком непонятном состоянии.       – Господи, неужели опять началось, – прошептала мама, отворачивая голову от нас в другую сторону. Голос её слегка подрагивал.       Я вздохнула, укладывая голову на согнутую в локте руку.       Мне и самой не хотелось, чтобы это всё повторялось. Не хотелось привлекать внимания, слушать расспросы и вновь начать принимать эти тошнотворные таблетки. Мельком я глянула в окно – поправила очки повыше, прищурилась – но всё равно никого в кронах не увидела.

***

      Поздно – за окном всё гуще падал белоснежный и пушистый снег, нежное солнце давно укатилось за горизонт, словно сдавшись непогоде.       Ветер бил в окно, и пару раз я даже вздрагивала, подумав, что кто-то стучится в стекло. Хотя, пора уже свыкнуться.       Понаблюдав в него, рассматривая гущу леса, я не нашла ничего стоящего. Высматривала и выпытывала каждое дерево, в попытке найти хоть намёк на Алису. Намёка не было – самой Алисы тоже. Не знаю, пугало ли это меня ещё пуще или успокаивало.       Оля уже давно спала, оказывается, ещё до моего прихода. Хорошо, что она не слышала всего, что произошло.       Развод? Слова, упомянутые родителями, заставляли дрожать. Неистово – но только не сейчас. Сейчас ничего.       Таблетки… Вновь. Несколько лет назад я перестала пить их – естественно согласовавшись с мамой, медленно и по-тихоньку, ведь резко нельзя. Состояние тогда стало восстанавливаться – папа разобрался с моими обидчиками, и теперь они лишь кидали на меня злобные взгляды.       Со временем этот таблеточный вкус стал ненавистным, хотя я принимала эти препараты всего месяцев семь. Как только мне стало лучше, я сразу предложила эту идею – перестать их пить. Хотелось снова почувствовать себя человеком.       Это было словно в прошлой жизни. А теперь возобновился этот замкнутый круг – будто я начинаю вновь жить той… жизнью. Тот временной отрезок был самым ненавистным, самым непонятным и резким. И так же резко он прошёл, словно мимолётный страшный сон, словно нечисть, которую я сама себе придумала и быстро согнала.       Откуда у матери эти таблетки? Неужели она их… Берегла? Знала, что снова придётся их принимать?       От этой мысли загудели ноги. Я сидела на стуле, пытаясь сосредоточиться на задании по русскому. Мысли переливались из одной в другую, не давали зациклиться на одной и сосредоточиться. Глаза слипались.       Да уж… Я уже и позабыла это чувство. А сейчас оно взыгралось во мне в полной красе. В усиленном режиме, ведь с прошлого принятия прошло немало – три-четыре года. Организм уже понимал, что за эффект с ним происходит, но вспоминал подробности с трудом.       Я не хочу, чтобы это повторялось.       Хотелось как-то исправить происходящее. Исправить… себя. Понять, в чём заключается проблема.       Я вцепилась пальцами себе в волосы и слегка оттянула пряди, в попытке придти в себя. Угомонить поток мыслей, расставить всё на шаткие полки.

***

      Вставать было ещё тяжелее. Казалось, тело набрало несколько килограммов, стали невесомыми ноги и гудела голова, словно телевизор, безответно ловящий сигналы.       Я разлепила ресницы. Моросило до невозможности – одеяло было ледяным обволакивающим облаком, которое не собиралось выпускать из своих смертоносных объятий. Я скинула его, собрав все силы, что были, в кулак. Остатки этих сил я вложила на то, чтобы встать и открыть дверь.       Оля пронеслась мимо меня, явно выспавшись. Она набралась энергии, поэтому встала раньше и по утру носилась по дому. Скрипели половицы, пока сестра бежала по лестнице к кухне.       Казалось, Олю вовсе не смущало, что она может кого-то разбудить. Пройдя по коридору, я поняла, что будить, в общем-то, и некого – мама запахнула свою шубу, стоя у порога.       – Ты… куда? – выдала я сиплым голосом, обращаясь к ней. Мама встрепенулась, подняла голову – я всё ещё стояла на втором этаже. Она чуть замялась, а после, сместив фокус своего внимания, поправила на себе меховую шапку-ушанку, разглядывая себя в зеркале.       – Мы с отцом поехали в город. Нужно по магазинам пройтись, – сказала она непринужденно, словно они делали так каждый день. Вставали в семь утра, ехали «просто по магазинам». Отца рядом с мамой не было, видимо, грел машину на улице.       Я вздохнула, не в силах идти разбираться и что-то расспрашивать. И так понятно, что мама врёт. Пусть катятся на все четыре стороны.        Я не ответила, шагая в ванную.       Через пять минут мы с Олей остались одни. Напоследок мама пробурчала что-то про «ненадолго» и удалилась, захлопывая дверь.              Умывшись, я наконец спустилась вниз. Оля стола у холодильника, рассматривая содержимое. Она обернулась – по выражению её лица можно понять, что ничего стоящего среди полок сестра не нашла.       – Доброе, Оль, – прошелестела я среди тишины, нарушаемой гудением холодильника. Оля захлопнула его дверцу, уселась за стол и ответила:       – Доброе утро, Тоша! – несмотря на очевидный недостаток продуктов, её настроение испортилось совсем не намного. Она улыбнулась. Но что-то, всё-таки, было не так в этой ухмылке. Какое-то подозрительное, незримое молчание. Я села напротив, перебирая резинку в руке.       Недолго мы сидели тихо.       – Я знаю, за чем они поехали, – точно на разведке, сказала вдруг сестра, внимательно наблюдая за тем, как я быстро и умело плету себе косичку – всё ещё непривычно короткую.       – За чем? – ожидаемо спросила я, наконец опуская затёкшие руки вниз. Оля замялась, перевела куда-то взгляд. С силой выдохнула:       – Утром они говорили о тебе. Я проснулась рано… и подслушала.       Может, она подумала, что я буду ругать её за подслушивание, может, её пугало услышанное – Оля не продолжала. Я вскинула брови:       – И что там?       – Мама говорила, что нужно… Как там… «В срочном порядке съездить за таблетками», – выпалила сестра и задумалась, вспоминая все детали. Она всегда рассказывала всё до подробностей. – Папа говорил, что для начала надо «разобраться».       – Разобраться в чём? – спросила я, закусывая губу от нервов.       – В том что ты… Здорова? – непонятливо почесала она лоб, – Разве ты чем-то болеешь? – спросила Оля уже у меня.       Стало более, чем понятно, что в утреннем споре родителей победила мама.       Я отрицательно помотала головой. Оля помычала.       Сама не знаю.

***

      На уроке я одиноко разглядывала спины одноклассников. А в особенности спину Полины – она тоже в полном одиночестве сидела на первой парте, внимательно слушая учителя.       Я же слушала вполуха, теряя концентрацию с каждой секундой. Думала только об одном – таблетки. Мама с папой.       Что со мной? Голова кружилась, будучи охваченной догадками. Я находилась в прострации, но вместе с тем и полная решимости. Не знаю как и каким образом, но я заставлю маму мне всё рассказать. Я имею право знать, а не находится в коконе, лживо «защищающим» от чего-то страшного, незнакомого, ненормального.       А существуют ли эти люди в звериных масках? Вдруг, каждый из них и в правду был моей галлюцинацией?        Но… как тогда Оля видела Сову? Сестра на подобные видения никогда не жаловалась. Теории не сходились между собой – казалось, я продолжаю сходить с ума. Я сглотнула. Этот звук казался непозволительно громким среди тихой возни одноклассников.       Я глянула на сидящих впереди Рому и Бяшу. Вот уж кому и вправду всё равно на происходящее и на остальных. Пятифанов развалился на парте, словно так уж и заработался на этом долгом уроке, а Будаев вновь чиркал себе на ладони ручкой. Интересно, что же он там на себе так тщательно вырисовывает?       – Петрова! – взвизгнула вдруг учительница, заставив неприятному комку завязаться где-то в животе. Мне стало по-настоящему страшно от этого неприятного высокого звука. Да что опять? – Отлепи глаза от быдла!       Я вздрогнула, подобралась – на меня стали поочерёдно оборачиваться. Двое хулиганов, видимо, быстро догадались, что речь шла именно о них. Тоже обернулись, и каждый непонятливо впился своими тёмными глазами в меня. Я же упёрлась взглядом в парту, надеясь, что по одному моему вздоху все развернуться обратно. Но нет…       Наталья Николаевна – известная по своей жесткой натуре учительница физики – решила, что упомянутого мало. Продолжила свою тираду, да так яростно, что застреляло в правом ухе:       – Мало того, что ни черта не знаешь, так ещё и продолжаешь бакланить! Встань!       Я медленно, но уверенно поднялась со своего места, будто готовая на расстрел. Краем глаза увидела уже приевшийся, но поддерживающий жалобный взгляд Полины. Она обернулась через плечо, вновь незамысловато крутя длинную прядь волос. Быть может, Морозова делает это из-за нервов?       В ушах неприятно засвербело из-за новых предъявлений учительницы:       – Нашла себе дружков, а? – продолжала она на повышенных тонах. Казалось, от неистовых криков женщины где-то посыпалась штукатурка. Или, быть может, посыпалась моя готовность – колени слегка подкосились, а пальцы рук встретились друг с другом ради хруста костей. – Рассказать тебе, что с такими, как ты, происходит?       Я вообще понятия не имела, о чём она говорит. Среди этого бреда сложно уловить какую-то суть.       – Насилуют за гаражами – вот те на! – я нахмурилась, вовсе не веря в происходящее. Наталья Николаевна говорила это так, словно рассказывала шутку. Насмехаясь, мол, бывают же… – А потом эти шалавы рожают в шестнадцать.       Это она меня обозвала таким образом? В горле завязался вязкий ком – затошнило от чужих слов. Какую же мерзость она произносит. Злость, что глушил разум, мелькала на периферии сознания.       – К доске, – словно объявление срока, приказала Наталья Николаевна. – Блесни своими знаниями, Петрова.       Я пошла на шатких ногах. Глядела под них же, следя за тем, чтобы никто не подставил подножку – а это стало уже довольно привычным занятием у остальных.       Учительница всунула мне в руки учебник по физике, с силой ткнула на строчку в начале страницы. Упражнение 37…       Сказать, что в физике я не разбираюсь – ничего не сказать. Все эти науки и формулы явно были не моим коньком. Такие предметы я с усилием еле-еле натягивала на твёрдую четыре, хотя, если бы судили по настоящим знаниям, у меня бы не стояло оценки выше тройки.       Я вновь сглотнула, ощущая сухость в рту. Тревожность накрыла неожиданной морской волной. Интересно, что будет, если перестать с ней бороться из раза в раз? Просто пуститься по течению этого привычного волнения и паники…        На какое дно я тогда попаду?       – Решай, – вновь послышался твёрдый надорванный голос, но теперь уже ближе. К сожалению.       Я принялась судорожно перечитывать условие. Новая тема – как же иначе… Я чувствовала неприятные взгляды в спину, что тягостно выжидали моего позора. Я взяла в ладонь мел. Казалось, что он прямо сейчас треснет и развалится у меня в руке из-за напряжения пальцев, что так неистово дрожали. Я пыталась скрыть эту дрожь всё так же судорожно и безуспешно.       – Дано, решение, – подначивала стоящая рядом Наталья Николаевна, махая рукой. С секунду на секунду должны съехать прямоугольные очки с её носа – так яростно она жестикулировала своим указательным пальцем. – Что? Даже на это мозгов не хватает?       Я вздохнула бесшумно, так, что и сама не услышала. Даже не повернулась на чужой неприятный голос, полностью его игнорируя, не показывая ни одну эмоцию на своём фирменном лице-кирпиче.       Ещё немного покричит и отпустит – не знаю таких, что-ли? Закусив губу, я стала писать на свободном месте. Послышался неприятный звук скрежета мела о доску. Он стал завершающей точкой раскалывания головы.       А весь класс будто затих в ожидании – в ожидании моего величайшего провала. Самым лёгким было записать дано и начертить краткую запись, а дальше… Дальше уже не моя компетенция.       Дописав слово «Решение», я встала, распиливая глазами эту злосчастную доску, словно она могла рассказать мне то, что нужно писать.       – Как я и думала, – я обернулась на голос учительницы. Теперь уже ненавистной учительницы по ненавистному предмету. – Твой максимум, Петрова?       Спросила так издевательски, будто я ей в чём-то насолила. Обозвала, сорвала урок. Мне же прилетело буквально ни за что! Но сейчас не было времени жалеть саму себя. Нужно напрячь мозг и думать – думать над тем, что я перестала понимать года так два назад.       – Учти, новенькая, – вновь послышалось среди тишины. – Я с такими как ты, – с какими «такими»? – …Возиться не буду. Будет двойка – поставлю двойку. Уяснила?       Я пробурчала невнятное «Ага», прежде чем снова вернуться к доске. Потом к учебнику со сломанным корешком, что держала на трясущихся руках. Спина непроизвольно сгорбилась – бабушка бы с успехом ударила по лопаткам, заставляя выпрямиться.

Вот только бабушки больше нет.

      В дверь постучали – резко и невесомо. Этот звук отвлёк от нежданных плохих мыслей, а вместе с ним и от задачи, которую я перечитала минимум раз семь. Учительница недовольно вздохнула, отвлеченная от моего поражения. Я повернулась на дверь, на прибывшую и одновременно застывшую в проёме завуча, которую была готова разобнимать – казнь откладывается. Женщина произнесла:       – Наталь Николаевна, вас беспокоит родительница Узоровой, – она неловко прошлась по мне и одноклассникам взглядом, прежде чем глянуть на саму Наталью Николаевну. – Сами понимаете…       – Что же она подождать не может? – недовольно пробурчала она в ответ. – У меня, вообще-то, урок.       Завуч в проёме поморгала, стуча крашенными ногтями по двери, и продолжила:       – Разоралась там, – уже тише сказала она, кивая куда-то в сторону, – Будет лучше, если вы всё-таки поскорее объявитесь. – в голосе женщины чувствовалась не столько просьба, сколько вынужденный указ. Еле заметный, но очень остро колющий.       Наталья Николаевна потопталась, и всё-таки мнимо двинулась на выход. Напоследок она сверкнула по мне голубыми глазами и прошипела:       – Дорешивай, Петрова. Я сейчас приду. Не шуметь.       Захлопнулась дверь, исчез объект моей новой неприязни. Я выдохнула уже заметно громче и решилась обернуться к классу.       Меня мгновенно встретили выжидающие чужие взгляды – их было так много… Куда не глянь, в любой угол, на другой ряд – найдется тот, кто неотрывно смотрит в ответ.       Я облокотилась о доску, не заботясь, что могут остаться следы от мела на одежде. Я понимала, что ничего решить не смогу, поэтому в ожидании встала и глядела на своих сверстников, словно на их лицах могло быть написано это злосчастное решение. Смирение окатило меня своим одиноким волокном.       Хорошо, что я была от каждого на безопасном расстоянии. Казалось, теперь учительский стол моё тайное, защищающее от всего логово. Но неловкость никуда не ушла – под прицелом чужого внимания мне всегда было неуютно, но сейчас никуда не деться.       Я встретилась взглядом с Морозовой. Она улыбалась мне обречённо, словно перенимая моё положение – Полина всё время относилась ко мне с пониманием. Она быстро листала учебник – среди тишины громко выделялся шелест страниц. Пыталась найти решение. За это я отчеканила улыбку ей в ответ.        Дежавю… Меньше, чем месяц назад, я пришла сюда в первый раз. В тот же момент подруга любезно предложила сесть рядом с собой, спасая от ужасного положения. Моя спасительница – и я совсем не слукавлю, называя её именно так.       Катя, сидящая сзади Морозовой, тоже пилила меня взглядом. А ещё и каждая её подружка.       Соседка по парте – Аня, и развалившаяся на первом ряду Золотова ухмылялись почти что одинаково. Нахально. Они очевидно наслаждались нашими позициями. Моей – уязвимой, и своими – удобными, в качестве зрителя.       Я так загляделась на гадюк, что не сразу приметила летящую в свою сторону небольшую бумажку. Она упала куда-то мне в ноги. Ещё раз, но уже непонятливо оглядев класс и не заметив отправителя, я осмелилась наклониться и поднять её. Зачинщика я так и не высмотрела – все выглядели непричастно. Даже Морозова, до этого пытающаяся помочь, смотрела на происходящее так же огорошено.       Развернув клетчатый рваный кусок бумаги, я разглядела перед глазами решение моей задачи. Те же цифры, знакомая формула, которую я и раньше знала, но не запомнила. Пораскинув мозгом пару секунд, я узнала этот почерк и подняла взор на Пятифанова.       Он смотрел в ответ выжидающе, а после кивнул на меня с беспечным видом, мол, исполняй. Я с благодарностью сжато улыбнулась, даже не задумавшись – и давно он знаток физики? – и обернулась обратно к доске, принявшись списывать. Доверилась чужому решению – а какие ещё варианты оставались?       Внутри завязался незримый узел, превратившийся в большой, необъятный комок. «Ты не одна» – вот, что он значил.       Быстро чиркая мелом, я копировала чужие символы. Пусть почерк слегка кривоват, зато всё понятно. Главное, чтобы учительница не принялась спрашивать подробности решения и как я получила то или иное, иначе…       Записав долгожданный ответ и поставив точку, я быстро запихнула записку себе в рукав, открыла учебник и как ни в чём не бывало обернулась на только что прибывшую Наталью Николаевну. Она смотрела на меня призывно, внимательно, будто пытаясь всеми силами вычислить подвох.       – Сил моих с вами нет, – высказалась женщина, поправляя седые пряди, – Садись, Петрова. Четвёрку поставлю.       Внутренний груз упал, я вновь незаметно выдохнула. Положила учебник на учительский стол, мягко кинула туда же надоевший мел, из-за которого остались белые отпечатки на пальцах и кивнула. Вот только двинуться я не успела. Подала голос Смирнова:       – Наталья Николаевна! Наталья Николаевна! – довольно громко пропела она чуть ли не жалобно, – Тут у нас совместная работа.       Учительница вскинула бровь, равняясь со мной. Не знаю, насколько свирепым стал мой взгляд, но Катя мимолётно и злорадно мне ухмыльнулась. Вот же стерва.       – В каком это смысле, Смирнова? – спросила Наталья Николаевна, сложа на груди руки. Вместо усталости в её голос вернулось недовольство и подозрение.       – Пока вас не было, Пятифанов вызвался помочь новенькой, – будто змея, шипела староста, заправив за ухо выбившуюся из косы светлую прядь.       Казалось, я никого так не беззвучно не проклинала, как ненавистную Смирнову.       – Кинул ей шпору, а она всё, как миленькая, благополучно скатала! – в полной уверенности громко объявила она, смотря на меня полными осуждения глазами. Наигранно, но так, что учительница вмиг поверила её словам.       Женщина вцепилась мне в плечо, разворачивая к себе. Ногти неприятно с силой впились мне в кожу, заставляя поморщиться – вновь касание пришлось на старые синяки. А следом и оглушил её разъярённый крик:       – Ты совсем бессовестная?!       Слюни из её рта полетели в разные стороны, а в глазах, казалось, полопались ещё пару капилляров. Я вся сжалась, чувствуя, как больно стискивают кожу на моей руке. А в классе послышались чужие тихие смешки – нетрудно догадаться, от кого они звучали.       – Два! – изменила своё прежнее решение Наталья Николаевна, – И тебе, и твоему дружку за медвежью услугу! На место села!       Я виновато глянула в глаза Пятифанову, прежде чем пройти к своей последней парте.

***

      После урока ко мне подоспела Полина, возбуждённо махая футляром со скрипкой туда-сюда. На её лице отражались почти те же эмоции, что чувствовала и я: грусть и злоба.       – Всё в порядке? – спросила она, пока я собирала вещи в свой рюкзак рванными движениями. – Ладно, глупый вопрос…       Я облизнула сухие губы, прежде чем ответить Морозовой:       – Ненавижу её, – и без уточнений она поняла, кого я имела ввиду. Мы одновременно глянули на Катю и собравшуюся вокруг неё свору.       Сегодня явно какой-то особенный день. А ещё особенным был взгляд Полины, обращённый именно на старосту. Я не смогла распознать эмоции, спрятанные в нём. Какое-то разочарование, или, быть может, просто недовольство. Но под ним стало как-то неуютно. Я представила: если бы Морозова смотрела бы так… на меня? Холодно и отстраненно, удивлённо и оскорблённо? Я поёжилась. Не хотелось бы.

***

      – В учебнике этого произведения нет, поэтому даю вам буквально пять минут, чтобы взять книгу из библиотеки, – вещала Лилия Павловна, разглаживая корешок затхлой книжки. Все ребята засуетились, загремели стулья. Я тоже поднялась со своего места, но бежать никуда не собиралась, шагая спокойным шагом.       На выходе из класса со мной пересеклась Полина – душу грело то, что она меня подождала, пока остальные уже стучали по ступенькам.       – Пойдём, – мягко сказала она, тоже идя не спеша. – Библиотека на третьем этаже.       Мне давно хотелось там побывать. В городской школе я не отлипала от библиотеки – в какой-то конкретный период я сидела там чуть ли не каждую перемену, вчитываясь в строчки в спокойной и чуткой тишине. Это меня успокаивало и как-никак составляло компанию.       Переговариваясь с Морозовой, я подошла к нужной двери. Оттуда доносились знакомые голоса:       – Катя, дай мне!       – И мне! У меня дома эту книгу сестра забрала, она мне тоже нужна!       Внутри засвербело. Катя…        Полина с подозрением покосилась на меня, а после отворила дверь.       Смирнова стояла среди помещения со стопкой одинаковых, довольно тонких книг в руках. На обложке растянулась надпись «Недоросль».       Среди старосты толпились и остальные одноклассники, надеясь поскорее вырвать для себя произведение. Она вскинула нос.       Раздала книги сначала каждой из своей подружек, а потом выборочно отдавала другим. Слушала каждое требование и просьбу, словно это были её книги, а только потом, будто делая одолжение, «дарила».       Мы с Полиной переглянулись. Обе подозревали что-то неладное.       Толпа постепенно редела – уходили с нужным одноклассники. Кто-то внюхивался в страницы, кто-то просто их перелистывал, а кто-то шёл с беспечным видом, даже не глядя на хотя бы обложку.       Настала наша очередь. Катины глаза взметнулись к нам с Полиной – оценивающе, словно давно и долго ожидая. Она была не удивлена нас видеть. Уголки губ Смирновой слегка приподнялись чуть ли не предвкушающе. Морозова не стала медлить – протянула руку в ожидании своей книги.       Староста подзатянула с ответом. Мой взгляд мазнул по содержанию в её руках – осталось всего две штуки. Я отовсюду ждала подвоха, настолько, что увлажнились руки. Слишком довольной выглядела Катя. Катя, которую с самого утра хотелось огреть чем-нибудь горячим – бесила до тряски.       – Так уж и быть, держи, Полиночка! – пропела она, всучивая рассказ в руки Полине. В ответ та едва слышно фыркнула, сжала корешок в своей ладони. Наверняка, ей хотелось контактировать со Смирновой как можно меньше. Так же, как и мне.       Между ними словно искры сверкали – и вовсе не в хорошем ключе. Странно, как я раньше этого не замечала. Нет, конечно я понимала, что у Морозовой присутствует неприязнь к гадюке (как и у той соответсвенно), но сейчас это выглядело совсем иначе. Будто скрипачке заклеили рот скотчем, и она не могла высказать все слова, что вертелись у неё на языке.       Катя перевела взгляд на меня. И если в её глазах ранее плескалась напускная теплота – фальшивка, то сейчас её как не стало. Последнюю книгу Смирнова не спешила отдавать мне. Прижала к своей груди, а после зашипела в мою сторону:       – А тебе, Петрова, к сожалению, не досталось, – я выпучила свои глаза в ответ, нахмурилась чуть ли не до боли. Теперь настолько аморальные подставы?! Я смотрела в ответ, ждала, пока староста хитростно посмеётся, мол «Повелась, дурында!», и отдаст мне эту дурацкую книжку.       – С чего это? – возникла Морозова, опередив мой точно такой же вопрос. Смирнова постучала ногтями по обложке. Ответила беспечным видом, словно здесь вовсе не причём:       – С того это! – припечатала она, чуть не клацнув челюстью от напряга, – В библиотеке всего двадцать пять книг «Недоросля». Ты – двадцать шестая, – Катя натянуто ухмыльнулась. Демоны плясали в её сузившихся зрачках. – Нужна была книга – надо было торопиться и в очередь вставать!       Как же я устала с её этих выходок. Я чувствовала себя беспомощным слепым котёнком против Смирновой. Она казалась такой сильной и стойкой со своей этой иерархией в виде многочисленных подруг и матери-учительницы. С ней будто все заодно! Даже библиотекарша, что попивала чай и читала какую-то свою книгу. Скрутило где-то внутри, когда я увидела взор Полины, обращённый на меня. Она ожидала. Надеялась, что я вымолвлю хоть слово.       А я словно язык проглотила. Мне нечего было сказать. Было всего лишь ясно: ничего я не получу.       Катя удовлетворённо хмыкнула и покинула помещение.

***

      Катя просто с цепи сорвалась и озверела – вот, о чём я думала весь этот урок.       На литературе я с горем пополам смогла пересесть к одинокому однокласснику, которого заставили поделиться со мной книжкой. Сам он в неё не особо вникал – лежал на парте, не удосуживаясь хотя бы страницу перевернуть. Смотрел на текст нечитаемым затухшим взглядом.       Если меня не подводила собственная память, то этого парня звали Юра. Он был со мной почти одного роста – чуть выше – с тёмно-русыми, чуть похожими на цвет Полины, слегка завитыми волосами. На бледном лице выделялся нос с выпуклой спинкой, на котором покоился пластырь прямо поперек переносицы. А ещё под глазом толпились несколько синяков разных цветов. Синий – свежий, и фиолетовый, плавно переходящий в жёлтый – уже заживающий.        Юра на уроке особо со мной не контактировал – вообще немудрено, почему именно. Лишь пытался уткнуться лицом в свои руки поудобнее, не задевая ранения. А если и задевал, то шипел резко, но коротко, а после отводил взгляд куда-то в конец класса, словно пытаясь стереть таким образом неловкий момент – сделать вид, что ничего не было.        После урока я будто переняла его настрой. Стала такой же иссякшей, выжатой, словно после потной тренировки. Чувствовала себя никчёмной перед обстоятельствами. Перед очередной подставой. Что за марафон такой сегодня?        Перед последним уроком Полину успешно забрали на очередную репетицию. Мы успели только помахать друг другу на прощанье, прежде чем какая-то маленькая девочка – с виду ровесница Оли – увела Морозову в сторону актового зала. Я выдохнула, схватила лямки рюкзака. Десятиминутная перемена казалась адом – донельзя длинной и муторной.       – Тоня!       Я не сразу поняла, что окликнули именно меня. Пёрлась к своему кабинету, не обращая внимания на полу-крик.       – Петрова!       Ладно, на этот раз, видимо, точно я. Я обернулась, и, завидев на горизонте летящую ко мне Смирнову, нахмурилась сильнее, чем до этого. Как же достала!       – Подожди! – она быстрым шагом приближалась ко мне из другого конца коридора. Без своей привычной своры, одна одинешенька – так же, как и я. В руках у Кати был классный журнал, который она усердно придерживала – всегда хранила, как зеницу ока.       Хотелось пуститься от неё прочь, как бы глупо это бы не выглядело, но я встала истуканом, собрав всю волю в кулак, что растеряла под конец этого учебного дня. Мда, и для чего только старался Ромка…       Смирнова приблизилась ко мне на небезопасное расстояние. Выглядела она как-то иначе: состроила глазки, опустила их в пол.       – Слушай.       Начала она не своим голосом. Нет, он всё ещё был уверенный, но такой тихий, что я не верила своим ушам. Обычно Смирнова любила верещать ого-го как, а сейчас… что-то точно не так. Я разглядывала Катю чуть ли не судорожно, словно в любой момент она достанет ствол из-за пазухи и пульнёт мне прямо меж глаз. Но пока стояло затишье.       – Я тут подумала, – она удивляла одним своим видом. Он так и взывал к жалости, но такого я к ней не собиралась испытывать – только озадаченность и отчуждение. – Извини меня, пожалуйста.       Я очень усердно пыталась совладать с лицом, особенно контролируя свои ошарашенные вмиг глаза. Сделалось невыносимо душно. Внутри кольнуло сердце – оно то уж точно было очень доверчивым, пока мозг хладнокровно и недоверчиво воспринимал информацию и думал, как к ней относится.       – За то, что сдала Наталье Николаевне. Глупо всё вышло. Мне не стоило.       Она прервалась, подняла на меня значимый взгляд, полный чуть ли не надежды. Что это? Очередная маска на чужом ангельском лице или искреннее сожаление? Я как-то по-отчаянному понимала, что верить гадюке ни в коем случае нельзя.       – Ты серьёзно? – спросила я, отступая на шаг. Вопрос стоял риторически – он должен служить раскрывающим звеном: по логике, после него Смирнова должна была гаденько ухмыльнуться и захохотать вместе со своими подружанями, что вылезли бы из-за угла. Но нет:       – Конечно серьёзно! – чуть ли не взревела Смирнова, словно мой вопрос резал её по-больному. Она заметила моё действие, приняла это шибко чувствительно. Катя вновь приблизилась едва ли рывком. Коснулась моего плеча – от этого прикосновения помельтешили в голове воспоминания – так, как это обычно невзначай делала Полина.       Какой вопрос, такой и ответ. Я уже собиралась уходить – повела плечом, выпускаясь из под чужой несильной хватки. Я не хотела больше слушать этой отборной бредятины, но Смирнова вновь обрела голос:       – Боже, ты что, и вправду такая бесчувственная?       Это слово ударило по ушам. Я глубоко вздохнула. Бесчувственная, да. Интересно, мама уже купила эти злосчастные таблетки?       Катя надула губы. Взгляд её перестал быть жалобным – словно слетела очередная маска с её лица после того, как я не расплылась перед ней лужицей после одного скупого «извини». Гадюка всучила мне в руки классный журнал и проговорила:       – Подержи.       Выбора не предоставили – если бы я его не удержала, то журнал бы просто свалился на пол. А это было всё ещё выше моей совести. Катя зачем-то потянула за резинку на своих волосах и расплела их.       – Я поняла, что поступила гадко, – пролепетала она, посерьёзнев, пока пряди её светло-русых волос лёгкой волной разбрелись по хрупкой спине. Я впервые видела её такой… Несобранной. Тон голоса Кати сделался похожим на привычный тон Лилии Павловны: скупой, твёрдый, оговаривающий каждую букву. – Я это не без причины делала.       – И, позволь узнать, что это за причина? – скептически сощурилась я, борясь с желанием кинуть журнал, находящийся в моих руках, прямо ей в лицо. Я всё ещё металась в догадках: что сейчас вообще происходит? Я с недоверием относилась к стоящей перед собой Смирновой. Она тоже не особо горела желанием находится в моей компании – я знала это наверняка – но почему-то всё ещё стояла передо мной. Даже отдала журнал, что обычно из рук не выпускает. Даже распустила копну своих волос, словно раскрывая себя. Но, стоит понимать, что всё это – иллюзия. Напускные доверительные движения. Розовый туман, что одурманивал разум.       – Начнём с того, что ты налетела на меня в день… Нашего «знакомства», – подняла собеседница брови, перебрасывая на правое плечо длинные волосы, собранные вместе в одну кучу, – Что я могла о тебе подумать? – спросила она язвительно.       Я не замедлилась с ответом:       – Мы, по-моему, это уже обсуждали, – выбрила я, напрягая спину. – Я говорила, что меня толкнул Бабурин. Смысл мне на тебя бросаться?       Ненароком я вспомнила тот случай. Казалось, я его уже отпустила, особенно после других событий, что после набросились на меня гурьбой. Но припоминая ту, самую первую подставу сейчас, мне сделалось худо. Может, если бы я тогда по-нормальному отстояла себя, то ничего бы и не случилось? Я бы смогла по-человечески познакомиться с классом, выстроить отношения с одноклассниками, уберечься от издёвок со стороны Смирновой и Бабурина?       – А ты бы кому поверила, Петрова? – вскинула Катя подбородок, уже гораздо больше напоминая обыкновенную себя. – Новенькой или однокласснику, с которым дольше проучилась?       – Я бы разобралась в ситуации, а не выбирала между кем-то, – я сдержалась, чуть не закатив глаза. Чужие отмазки звучали очень плохо и не внушающе.       – Твоя правда, – едва оскалилась она, гулко вздыхая через нос, – Но из-за этого… Недоразумения, – староста явно подбирала слова, хотя в коридоре было довольно пусто – три-четыре человека в конце коридора яро что-то обсуждали, не обращая на нас внимания. – Я была очень зла. Знаешь, какие слухи про меня пустили? И про тебя, кстати, в том числе.        – Какие слухи? – жестко отозвалась я, чуть не вскинув руки. Катя едва вздрогнула от резкого ответа. Я сжала зубы, а после выгнула очередной антикомплемент:        – В этой школе только ты их и сочиняешь.        Староста возмутилась, но быстро взяла себя в руки.        – Не перебарщивай, Петрова, – чтобы чем-то занять руки, она принялась вновь плести себе косу, слегка нагибая голову в правый бок. – Не я одна здесь такой демон! – иронично подметила гадюка и нахмурилась. – И, уж извини, я не хотела быть в чужих глазах лесбиянкой.        Сколько мы уже говорим? Минут пять? С каждой секундой я чувствовала, как медленно, но верно закипает Катя.       А ещё я понимала, что ничего из этого диалога не выйдет. Я не хотела уступать, Смирнова – тем более. Каждая оставалась на своей стороне. Мне было тяжело простить всё, что было, а староста не особо и настаивала.       – Так я же на тебя «набросилась», – насмешливо ответила я, вцепляясь в корешок журнала ещё сильнее. – С чего же это ты – лесбиянка?        Катя слегка покраснела, отводя взгляд. Через секунду она вернула его обратно – на меня, и отчего-то он сделался таким красноречивым, что я подобралась под испепеляющими зелёными глазами, начиная жалеть о сказанном. Казалось, я задела какую-то острую точку.       – Господи, да потому что сплетни были про… – она осеклась, – Нас! – вскрикнула Смирнова, сжимая в пальцах прядь и заводя её за следующую каким-то слишком резким движением. Эхо от чужих слов недалеко разразилось по рекреации. – Про то, что мы – вместе!        Школьники, стоящие в конце коридора за несколько метров от нас, замолкли. Каждый из них уставился на нас ошарашенными глазами, но после того, как Катя шикнула на них «Брысь!», они отвернулись к своим делам, словно ничего и не было. Стали шептаться.         – М-мы? – откашлявшись, переспросила я. – Но это же бред!        – Да кого это волнует, Петрова? – уставилась она на меня полу-прикрытыми уставшими глазами. – Бред или не бред… – староста медленно замотала головой, словно разочаровано.        Я до этого и представить подобного не могла. Я ещё ни разу не слышала про нас такое – только про себя и слухи про свою ориентацию, но точно не про Катю или, ещё хлеще, про наш с ней «союз». Звучало, как неудачная шутка или уже слишком долго продолжающаяся издёвка, из которой ничего не перетекает в нужное русло.        Зато, я узнала что-то новое. И, наверное, поговорила со Смирновой, впервые за месяц… нормально? Ну, по крайней мере, без участия её подружек. Самой не верилось.        – Интересные новости: «Смирнова и Петрова – лесбиянки, лобызающееся прямо средь бело дня!». Чего бы не поверить, если это что-то новое и грязное? – с видом специалиста, уже тише выдала Катя.        – И что с того? – немного помолчав, всё же вытащила я из себя скупой ответ. Собеседница уставилась на меня, как на самого глупого человека во всём мире, но прежде чем она бы оскандалилась, я продолжила свою мысль. – Это не отменяет того факта, что ты надо мной издевалась. Неужели какие-то сплетни стали для тебя причиной для всего… Этого? – стало невыносимо. Не больно, не грустно, а просто невыносимо.       Лучше бы она вообще не подходила, лучше бы вообще не объяснялась.        Этим своим поступком Смирнова убила все шансы, все пути к возможному примирению. Признаюсь, я думала о нём временами – вернее, думала, что когда-нибудь она одумается и просто-напросто отстанет. Но нет. Теперь стало понятно, что эта скупая попытка извиниться – провальная. Ничего не получится. У Кати свои приоритеты, свои принципы, которые никак не вяжутся с моими.       – Не гунди, – ожесточилась она, заставляя меня ощетиниться. – Слушай, что с тобой не так?        Смирнова всегда была какой-то невообразимой – за весь этой временной промежуток длиною в меньше месяца, проведённый в новой школе, я убеждалась в этом всё больше. Вроде подошла извиниться – странно, вспоминая то, как она вела себя урок назад, – а теперь вновь ломала начатое.        – В смысле?        – Всё, что надо – я сделала. Не принимаешь мои извинения? Да пожалуйста. Я не собираюсь перед тобой изворачиваться, лишь бы ты меня простила, – замела свою пургу Смирнова, обретая привычную ледяную оболочку. Голос её обрёл сталь. – Не хочешь перемирия? Тогда и не жди от меня поблажек и не ной, когда тебе в очередной раз будут навешивать. Поняла?       Я сжала губы. Казалось, эффект от таблетки сошёл на нет. Спустя не особо долгое время, в груди вновь появился омут, состоящий из гнетущих эмоций. Я снова всё испортила? Снова потеряла шанс? Этим заявлением Смирнова продырявила мне живот без ножа.       Мне хватило этих тупых причин и отговорок, хватило угроз и недобрых слов. Лучше бы Смирнова не вскрывала свою подноготную. Да даже если это всё и лажа или очередная шутка, издёвка надо мной – всё равно было тошно. Оттого, что все эти синяки, крики, блять, да даже настоящий буллинг – всё это происходило из-за страха Кати, что боялась чужого осуждения или сплетней про себя и свою ориентацию.       Я выдохнула, на секунду прикрыв глаза:       – Я всё поняла.        Голос звучал нетвёрдо, неуверенно, скупо. Силы покидали меня, хотя их и так не было.       Катя кротко хохотнула, завязывая резинкой не до конца доделанную косу.       – Поняла она, ха-ха, – она вновь прыскала ядом. Казалось, староста попадает им мне на слизистую – иначе почему так щипает глаза? – Ты и вправду недоросль, Петрова. Книжка-то хоть понравилась?       – Да чего ты от меня ещё хочешь?! – вспылила я, всё-таки вы выдержав наплыв тёмных эмоций. Смирнова отступила. – Карму почистить решила? Да пожалуйста – я прощаю все твои выходки, только отвали от меня, блять, наконец! – крикнула я, а после сжала зубы, глядя на обескураженную старосту. Гнусную. Притворную.       Какое-то время мы стояли неподвижно, смотря друг на друга. Катя всё не находилась с ответом, в то время как я уже сказала всё, что хотела. Молчала она долго, словно призывая к раскаянию. Поджала губы. Вновь опустила брови к переносице.        – Истеричка, – пришла Смирнова к своему выводу.       Послышался стук каблуков.       – Что за матершинники развелись у нас в школе? – сначала я подумала, что обращались к нам – это была Лилия Павловна – но нет, она говорила это тем самым школьникам, что кучкой стояли от нас со Смирновой неподалёку. – В кабинет идите!       Учительница пихнула какого-то мальчика в плечо. Тот засуетился, бормоча извинения. Краем уха я услышала чужой цедящий голос:       – Журнал.       Я вспомнила, что журнал Смирновой всё ещё находился в моих руках. Я незамедлительно протянула его однокласснице после того, как Лилия Павловна двинула в нашу сторону.       Внезапно Катя перехватила мои руки за запястья, вместе с этим и цепляясь и за сам журнал. Я вспыхнула пытаясь вырвать ладони, но её ледяная хватка была непреклонна. Каждая из нас тянула в свою сторону.       – Быстро отдавай! Да как ты смеешь! Я всё видела! – завопила Смирнова, жмурясь. Она делала вид, что очень усиленно пытается вырвать из моих рук журнал.       Сука. Вот же сука. Классная руководительница быстро обратила на нас внимание:       – Катя! – воскликнула обеспокоенная вмиг Лилия Павловна, перебирая каблуками. Спешила на помощь – а как же иначе! – Что происходит?       Захлопнулся капкан. Лиса поймала зайца. И как бы я не пыталась избежать участи «добычи», я опять попалась на эту удочку. На языке вертелись проклятия, отборные маты, крики, но я лишь пыталась вложить больше силы, да бы вырваться. Поздно. Всё поздно.       Смирновская Дрянь. Она соизволила отпустить меня, когда учительница уже подоспела к нам, опустив руки каждой на плечо.       – Что случилось, Катенька?       – Петрова украла у меня журнал! – принялась петь свою жалкую песню Катя. Я смотрела на неё таким свирепым и удивлённым взглядом, что аж заболело лицо. – Я видела, как она что-то в нём писала, да-да-да!       Гадюка зажала в руках «вырванный» журнал, моргая своими ресницами, словно вот-вот расплачется – до чего же дешёвый спектакль. В него с особой охотой верила Лилия Павловна.       – К директору, быстро!       У меня опустились плечи. Казалось, меня уносит буря, разрывает на части, волочит по полу, разбивает лоб об него же, а потом возносит куда-то вверх. Я буквально чувствовала, как алеют мои щёки – они горели. Горела справедливость, которая, кажется, уже никогда и не восстановится.

***

      Мне предлагали сесть. Я не смела. Я только стояла, смотрела и снова и снова пыталась не заорать – поэтому и молчала. Хотелось вцепиться этой суке в волосы, чтобы даже родная мать не смогла её спасти.       Катенька сидела напротив стола директора. Возле стула, который ей выделили, стояла и всклокоченная Лилия Павловна. Она смотрела на Григория Викторовича, ожидая, что же он скажет. Катенька скрестила руки на груди. Шаталась её нога, накинутая на другую.       Я стояла слева от неё, не притрагиваясь к стулу. Словно готовясь дать газ в нужный момент и удрать из этого злосчастного кабинета. Но Лилия Павловна глядела на меня временами так жутко, что я не смела двинуться. Могла только молча смотреть на светлый затылок Смирновой, который так и хотелось приложить об этот тяжёлый стол, уваленный документами.       Григорий Викторович – непримечательный мужчина средних лет, одновременно и директор, держащий в руках этой злосчастный журнал – открыл его на нужной странице. 9«В».       – Антонина, поясни, пожалуйста, – произнес он спустя недолгого всеобщего молчания. Он повернул открытый журнал в нашу сторону.       В строке «Антонина Петрова», поверх моих настоящих оценок – четвёрок, стояли криво налепленные пятёрки. Их было слишком много, по сравнению с остальными учениками, что уже было вразрез. Страх пробежал по позвоночнику, заныли по-новому запястья.       – Я не знаю, что это, – твёрдо произнесла я под тремя внимательными взглядами.       – Да конечно, не знает она! – просипела Катя, хмурясь так, словно я и вправду нарушила систему.       Тварь. Я же знаю, кто это сделал. Знаю, потому что кроме старосты и Лилии Павловны этот журнал в руках ни у кого не кочует. Как теперь это доказать, если гадюка повернула всю ситуацию в свою сторону? Классная руководительница даже не сможет опровергнуть, потому что она видела определённую сцену, в которой злодейкой являюсь я.       – Отличницей захотела стать?! – вскипела Лилия Павловна, ложа морщинистые ладони на плечи своей дочери. Женщина одарила меня таким осуждающим взглядом, что я сразу же принялась придумывать отмазки.       – Она меня подставила! – воскликнула я с намёком на старосту, вместе с этим и с ужасом и смирением понимая, как худо звучат теперь уже мои оправдания. – Я ничего не брала.       За деревянной дверью прозвенел звонок на последний урок.       – Зачем Смирновой совершать такое? – вновь негромко, но строго вмешался директор. Я смотрела на него умоляющим взором, прекрасно понимая, что уже ничего не поможет.

3:0.

Я проиграла.

      – Всё указывает на тебя, Тоня, – продолжил он, пожимая плечами. Мужчина протянул журнал обратно, к отправительнице – к всхлипывающей гадюке, что приняла его чересчур резко, – Ну и? Зачем ты это сделала? Думала, что никто не заметит? Отвечай, Антонина. – с нажимом сказал Григорий Викторович.       – Что мне отвечать? – опустила я голову, туманным взглядом упираясь о пол. – Вы всё равно меня не слышите.       – Я всё ещё жду суразного ответа, – покачал он головой. – Скажи: зачем? Успеваемость у тебя вполне приличная.       Я вздохнула, будучи на пределе. Краем глаза я заметила мимолётный взгляд острых глаз Смирновой. Это стало отправной точкой. Забилось внутри сердце. Адреналин пустился по венам – появилось какое-то лютое желание отвести от себя подозрения. Открыть глаза взрослых на эту… Смирнову, что заливает им прямо в уши!       – Да спросите у неё! – не стесняясь, вспылила я в очередной раз и тыкнула пальцем на «невинную» старосту. – Она с этим журналом носится постоянно! Кто из нас там может оценки рисовать?!       – Да моя Катя дралась, чтобы у тебя его отобрать! – вклинилась Лилия Павловна на повышенных тонах. Она забрала журнал из рук дочери, чтобы собственной персоной посмотреть там на нарисованные оценки. – Так вот, значит, как ты в прошлой школе училась? Тоже себе отметки рисовала?       Я молчала, глотая обвинения. Учительница чуть ли не в нос тыкала мне эту злосчастную страницу со списком нашего класса.       – В любом случае, – потёр переносицу директор, – Это первое предупреждение, Антонина. На второе ты будешь отчислена, ясно?       Я закусила губу, сжав кулаки. Увидела ухмылку этой змеи, что прикрывала рот рукой, и обратилась уже к ней:       – Да пропади ты пропадом, Смирнова! – выцедила я, едва не толкнув плечом Лилию Павловну. Все трое глянули на меня ошарашено – но уже мне в спину, потому что я быстрым шагом оказалась у двери. Открыла её, и, не слыша вслед чужие голоса, захлопнула, вылетев в коридор.       Сегодня я всухую проиграла. Но ничего не бывает безнаказанным – и я это докажу. Докажу Смирновой, её подругам, всем.

«При следующей выходке ебашь её так же»