Часть 8

      Время стало течь совсем иначе.       День и ночь слиплись воедино, Мао Мао могла вздремнуть днем, но проработать всю ночь, и наоборот. Иногда казалось, что всему этому нет ни конца ни края, но сдаваться было уже поздно. Вот заболеет — тогда и остановится. Вот тогда и отдохнет.       О Джинши вестей она не слышала уже несколько недель. Аккурат после ее ночных похождений стражи поприбавилось: не одна Мао Мао гуляла ночью, потому вопрос был решен быстро и жестко. Узнать что-то, не касающееся ее прямых обязанностей, не представлялось возможным — какое тебе дело? Полезным лучше займись.       И она занималась.       Готовила отвары, вскакивала ночами и мчалась к больным, ругалась со слугами…       Со служанкой госпожи Лишу получилось особенно интересно: разнимали драку. Ту самую мерзкую женскую драку, когда обе вцепились друг дружке в волосы и пытались выцарапать друг другу глаза.       Та решила, что Мао Мао все выдумала и мучает госпожу, да что там, весь дворец! Заточила их всех в четырех стенах для собственного удовольствия. Еще и распустила руки. Пришлось отбиваться: глаза, желательно оба, еще пригодятся.       Обе из драки вышли потрепанные, и наконец-то установилось хлипкое перемирие.       Тем же вечером Мао Мао снова заглянула в дворец к госпоже Лишу и швырнула две баночки: одна с мазью от синяков, вторая для открытых ран.       — Помажь. А то мать родная не узнает.       Не столько даже от злости, сколько для того, чтобы эти наглые девицы ее боялись, как огня. А от разукрашенной служанки хуже только ей самой.       Временами накатывало. Сильно.       Особенно сильно вжарила мысль, что никто не отвечал на ее вопросы о Джинши, потому что он и впраду умер. А ведь мог. В тот раз Мао Мао застала его в крайне поганом состоянии, скорее всего, так и было.       Стало даже чуточку жаль, что они толком не поговорили. Что она не смогла сказать ему в лицо, какой он дурак с отвратительным вкусом. И много о чем еще.       А может это и к лучшему?       Джинши не умел говорить прямо, а Мао Мао — слушать. У них бы все равно не получилось даже нормально все обсудить. Что уж говорить про иное.       К весне, когда сошли холода и солнце стало действительно греть, жизнь постепенно начала возвращаться во дворец.       Больные выздоравливали, а те, кто заболевал, болели гораздо легче.       Еще оставалось много вопросов и загадок — одной из них была ужасная слабость, которая не уходила месяцами после болезни, полная потеря обоняния и много чего еще.       Но если все пойдет так и дальше, то дворец снова вернется к нормальной жизни.       Снова своруют молодых симпатичных девчонок из деревень и продадут на службу во дворец. Император снова наделает множество новых наследников, быть может, среди них даже окажутся мальчики, и все вернется на круги своя.       Всегда возвращается.       Госпожа Лихуа родила на несколько недель раньше положенного срока.       Роды проходили тяжело.       Малыш все никак не хотел появляться на свет, мучал и себя, и мать почти двое суток. Таких тяжелых родов за всю свою жизнь Мао Мао еще не видела. Обычно в подобных случаях кто-то один не выживал, но Мао Мао не могла облажаться и здесь.       С криком младенца, с появления на свет новой жизни все снова должно было встать на свои места. Болезнь госпожи Лихуа вскоре должна отступить, а розовый сморщенный кричащий мальчик изменить мир.       Так ведь?       — И отдайте малыша кормилице. Отдыхайте. Я приду завтра, — оттараторила Мао Мао.       Положила сына на грудь госпоже Лихуа и на деревянных ногах поплелась спать.       А на следующий день император подписал указ об открытии дворца.       В сезон цветущей вишни двери домов и дворцов широко распахнулись, и люди повыходили на улицы.       Во дворец снова стали пускать гостей, люди снова могли покидать его стены.       Маленькая золотая тюрьма прекратила свое существование.       В честь столь знаменательного события планировался грандиозный праздник, но Мао Мао совсем не хотелось его посещать.       Хотелось спать. За все месяцы вперед.       Но ее убедили, что присутствие ее персоны на празднике чуть ли не обязательно.       О ней говорили как о спасительнице, о гениальном лекаре, спасшей дворец и целый город. Но Мао Мао не чувствовала ничего. Внутри все будто выжгло: она не чувствовала ни горя, ни радости. Ей было уже все равно.       По правде, хотелось просто снова стать прачкой, сплетничать вместе с Сяолань в столовой, и чтоб голова ни о чем и ни о ком не болела.       Ей снова нанесли макияж, выдали роскошное одеяние, которое стоило дороже ее собственной жизни, и выпнули на праздничную церемонию, как птенца из гнезда.       Ветер пах цветущей вишней и зеленой травой. А еще свободой. Император зачитывал речь, благодарил, выражал слова скорби семьям погибших.       Церемония выдалась красивой, богатой, с кучей изысканных блюд и дорогого алкоголя.       Но вдруг глаз зацепился за знакомую фигуру: среди чиновников стоял и Джинши.       Живой и здоровый, даже улыбался.       И ни слова ей не сказал. Не отправил весточку, никого не послал, просто исчез и оставил ее месяцы сгорать от неведения!..       То ли от счастья, то ли от злости, рот кривился вниз, хотя Мао Мао изо всех сил старалась натягивать улыбку. А затем из глаз брызнули противные слезы, которые никак не удалось удержать.       Она прикрыла лицо рукавами и нырнула глубже в толпу. Ей удалось проскочить сквозь кучу народа и остаться незамеченной на этом празднике жизни.       В саду не было ни души: все отмечали. Вряд ли ее отсутствие в такой толкучке кто-то заметит. А если и заметят, соврет, что ей стало плохо, что угодно…       Ее обхватили со спины.       Уже заметили?       — Догнал.       — Значит, отпустите, — гаркнула Мао Мао.       — Ни за что.       — Я больше не участвую в этих играх! — выпалила она. — Сначала… сначала вы постоянно маячите перед глазами, лезете куда надо и не надо, а потом, потом…       Джинши развернул ее лицом к себе, присел на корточки и обнял еще сильнее.       — Я рад тебя видеть, травница.       — Отпустите немедленно. Я закричу.       — Кричи. Слышишь гул? Думаешь, услышат?       — Я вас ударю.       — Можешь бить.       Дают — бери, бьют — беги. В данный момент ей дали право бить самой.       Мао Мао заколотила кулаками по его спине, принялась пихаться ногами и даже укусила за плечо. Из цепких объятий вырваться все же удалось.       Джинши встал, отряхнулся и вытер глаза рукавом.       Неужто тоже слезу пустил?       — Прости. Я думал, ты больше не хочешь, чтобы тебя беспокоили.       — Кто вам такое сказал?       — Ты сама.       — Я такого не говорила.       По крайней мере не говорила этого вслух.       — Я не совсем глуп. Я заметил…       Теперь ее очередь обрывать на полуслове:       — А надо было спросить. Сло-ва-ми. Я может, может… Может я волновалась?! Может, уже мысленно вас похоронила?! А может…       Джинши прервал ее крик поцелуем. Не милым невинным поцелуем в лоб, не клюнул в щеку, а неожиданно поцеловал прямо в губы. Беспардонно и без разрешения.       От такой наглости Мао Мао опешила, но прерывать поцелуй не спешила. Он был нежным, ненавязчивым и как будто желанным. Ей хотелось закрыть глаза и ответить, но она не успела. Джинши оборвал поцелуй в ту самую секунду, как ее руки потянулись к его шее, и отпрянул.       — А может, я давно безнадежно люблю тебя? И не могу больше видеть, как ты смотришь на меня, как на пустое место?       — Поче…       — А разве для этого нужны причины?       — Обычно да, — она вытерла губы рукавом. — Человека нельзя любить за то, что он просто существует.       — Как видишь, так получилось. И если мои чувства невзаимны, уж лучше разбрестись по разным углам и никогда больше не видеться.       — Я этого не говорила.       От слов Мао Мао Джинши на секунду опешил. Его зрачки расширились, а сам он замер в изумлении.       — Быть может, если бы я знала вас получше, господин Джинши, я бы могла…       — Насколько лучше?       — Подальше от этого ребячества. Настоящего господина Джинши, а не то, что видно на публике. Я вижу избалованного ребенка, который хочет заполучить игрушку.       — Ты не игрушка, — отрезал он.       — Пусть так, — Мао Мао пожала плечами. — Тогда… — она сделала несколько шагов вперед и положила руку ему на грудь, — идите праздновать. Вы заслужили. А я слишком устала от всего этого. Я, по правде, просто хочу спать.       С этими словами он подхватил Мао Мао на руки и, несмотря на то, что она упиралась, донес ее до дома. Снял с нее обувь, верхнюю одежду и уложил в кровать. Клюнул в лоб.       — Я возвращаю тебе твой поцелуй. Отдыхай. Ты заслужила отдых. Я распоряжусь, чтобы тебе дали несколько дней отгула.       — Но госпожа Лихуа…       — О ней тоже позаботятся.       Сердце бешено колотилось, а глаза сами закрывались от усталости. Мао Мао хотела столько всего сказать, прокричать, но сил и правда не осталось. Она будто упала с качелей, которые раскачались до самого неба, и потеряла дыхание.       Он сказал это вслух. На трезвую голову. Что же делать-то теперь…       Ведь она действительно не желала обрывать этот поцелуй.