Глава 30. Излом между желаниями

      По подземелью гулял промозглый ветер, выдувая из щелей сырость и шепча что-то глухое, почти живое. Нурджахан потёрла плечи и подняла факел повыше, чтобы отбросить тени, сгустившиеся в углах. Свет плясал на обломках камня и поблёскивал на каплях влаги, ползущих по стенам, будто подземелье плакало медленно и безутешно.       Пол был неровным, кое-где щедро усыпан щебнем и глиной, как после обвала. Ступать нужно было осторожно, чтобы не убиться раньше времени — нога легко могла соскользнуть в трещину или застрять между камнями. Дворец Эдирне хранил свои тайны в лабиринтах старых ходов, и кто ими пользовался раньше, кто оставил на стенах едва заметные метки — было неясно. — Шайтан бы побрал эту паутину, — выдохнула она, запутавшись в очередной вязкой нити, свисающей с потолка. Ладонь непроизвольно дернулась к кинжалу на поясе, будто бы можно было убить паука, если тот вдруг решит показаться.       Вход в подземелье, скрытый за мхом и лозой, ей недавно любезно показал Гюль Ага — всё ради дела. Хюррем Султан ждала от неё пользы. Не позже. Не «когда-нибудь». А сейчас. Нурджахан была намерена оправдать доверие немедленно.       У неё не было чёткого плана. Ни карт, ни подсказок. Только смутная догадка, что где-то здесь — за камнем, за завалом, за старой дверью — скрывается то, что может изменить расстановку сил. Она полагалась только на себя, на интуицию, обострённую за годы наблюдений, побегов и выживания.       Первое углубление вывело её к странной стене — слишком тонкой для здешних построек. Прислонившись, она уловила глухой пустой звук. Старое помещение? Может, служебная комната? Когда-то. Теперь, возможно, заброшенное место.       Она двигалась дальше. Чем глубже — тем холоднее. Воздух стал тяжёлым, спёртым, словно давно не знал дыхания живого человека.       Было ли ей страшно?       Нет. Но сердце стучало быстрее. Не от страха, а от ожидания. — Ну же... должно что-то быть...       Её шаги вывели к боковому проходу, почти невидимому в темноте. Она свернула и замерла. Прямо перед ней оказалась старая, покосившаяся дверь. Казалось, что дерево вот-вот рассыплется от одного прикосновения. Но когда она попыталась открыть, та заупрямилась, скрипя, упираясь, словно не желала быть тронутой.       Минуты шли. Скрежет был такой долгий и пронзительный, что казалось — его слышит весь дворец. Когда дверь всё-таки поддалась, Нурджахан тут же вошла, затаив дыхание.       Коридор за ней оказался узким и мрачным. Лунные лучи просачивались сквозь трещины в стенах, отбрасывая неровные полосы света на пыльный пол. Где-то капала вода. Где-то, едва слышно, шуршало.       И тут...       Она замерла.       Голоса? Или ветер играет, перегоняя листья по камню?       Она потушила факел и аккуратно, почти беззвучно прижалась к дальней стене. Камень был сырой, холодный. Пальцы нащупали крошечное отверстие. Через него открывался узкий обзор — она увидела внутренний дворик, освещённый лунным светом, и две тёмные фигуры...

***

      Тихий шелест листвы, аромат влажных роз и ночной воздух, в котором дрожали лунные тени. Внутренний дворик утопал в тишине, нарушаемой лишь стрекотом сверчков. Две фигуры стояли у стены — одна в темном бархате, другая в лёгком шёлке с золотыми нитями. Свет луны ложился на их лица, подчеркивая сходство: изогнутые брови, тонкие носы, упрямые подбородки. Только глаза были разными. У дочери — пылающие, у матери — выцветшие, как пергамент, на котором писали слишком много.       Валиде Султан не говорила. Она смотрела на розу — ту самую, что посадила сама много лет назад, когда ещё была лишь фавориткой. Цветок зацвёл этим летом особенно пышно. Странная, тихая радость, за которую теперь тоже приходилось платить.       Шах-и-Хубан стояла с прямой спиной, скрестив руки на груди. Мать, как всегда, удостаивала её лишь мимолётными взглядами, будто бы её — взрослую женщину, с мужем, с ребёнком — всё ещё нужно было ставить на место. И она устала ждать признания. Устала сражаться. Но всё равно приходила, когда та звала.       Шах глубоко вдохнула, собираясь с силами: — Валиде, неужели вы позвали меня полюбоваться звёздами? — её губ коснулась знакомая ухмылка, та самая, которую женщина так не любила. В ней была ирония, вызов, скрытая обида.       Хафса оторвалась от розы. Сидела она на тахте, под тонким пледом, рядом отвар из мелиссы, остуженный и недопитый. — Ты уже не юная девушка, Шах-и-Хубан. Прекращай это, — голос её был усталым, но твёрдым. Она поправила складки платья, села ровнее, будто собиралась выдать нечто важное. — Хотела узнать, как вы устроились. Эсмахан всё нравится?       Шах нахмурилась. Легко, едва заметно, но Валиде уловила. Та быстро вернула себе невозмутимый вид, обернувшись в ледяную вежливость. — Вы могли не звать меня ради этого. Слуги вам всё и так расскажут.       Оборона до нападения. Как всегда. Ни одна из них не умела разговаривать мягко. В голосах — война, в интонациях — осторожная дипломатия, в сердцах — старая боль.       Валиде посмотрела на дочь пристально, с колкостью, и, кажется, на миг — с сожалением. — Я думала, всё в прошлом, дочь моя. — Ничего не забывается так просто, матушка. Вы это знаете.       Молчание опустилось между ними, словно полупрозрачный занавес, в котором запутались их взгляды. Напряжённые, настороженные, острые.       Хафса чуть наклонила голову, то ли соглашаясь, то ли устало признавая поражение. — Всё это было на благо. Смотри, теперь ты жена и мать. Твой супруг в диване, семья рядом. — Хватит, мама, — перебила Шах. Тихо, но резко. Она осмелилась. И было уже не страшно.       Губ коснулась горькая улыбка. — Ваши речи бессмысленны. Мы обе знаем, как было. Но не переживайте. Ваша дочь давно остепенилась, как вы и хотели.       Короткий поклон. И ни слова больше.       Шах-и-Хубан развернулась, шелест ткани скользнул по камню. Она ушла, не оглядываясь. Хафса долго смотрела ей вслед, сжав пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Всё не вовремя... — прошептала она, то ли себе, то ли пустоте, которая тоже не отвечала.       В этот самый миг за стеной, в узком коридоре, тени колыхнулись. Нурджахан замерла, затаив дыхание. Сердце стучало гулко — не от страха, а от понимания: эти двое говорили о чём-то, что не должно было быть услышано.       Но услышано было.

***

      Она стояла, не двигаясь, как тень, растворённая в камне. Тонкое отверстие в стене позволяло лишь узкий угол обзора, но и этого оказалось достаточно. Слова, интонации, паузы — всё она улавливала, словно вела допрос без прямого участия.

Ты уже не юная девушка, Шах-и-Хубан.

Ничего не забывается так просто, матушка.

Всё это было на благо...

      Нурджахан прикрыла глаза на миг. Внутри у неё всё замерло. Это был не просто разговор. Это было уязвимое место, из тех, что ищут неделями. Мать и дочь, связанные кровью, но не доверием.

Ваша дочь давно остепенилась, как вы и хотели.

Всё не вовремя...

— Что не вовремя, Валиде Султан?       Шпионка мысленно перебирала услышанное. Ни имён, ни чётких намёков. Только обрывки. Но именно из таких обрывков она всегда и строила то, за что её ценили.       Теперь нужно было отойти. Бесшумно. Без следов. Она медленно выпрямилась, будто боясь, что даже её дыхание предаст её. Где-то позади потрескивал потухший факел. Вниз уходил тот же узкий проход, по которому она пришла.       Но прежде чем уйти, она ещё раз взглянула в щель. Там, в серебристом свете, Валиде всё ещё сидела на тахте, глядя в сторону розы. Одинокая, напряжённая. Опасная.       Нурджахан отошла, не проронив ни звука. В голове — целая буря.       Что теперь?       Доложить Хюррем Султан? Да, конечно. Но что именно? Что Шах держит зло на мать? Что Хафса показала слабость? Или то, что обе что-то скрывают?       Девушка выдохнула. Решила не ждать.

***

      Вышитые подушки, сладкий запах ладана, шелест воды в фонтане, доносящийся из сада. Покои были погружены в мягкий полумрак. Горели масляные лампы, отражаясь в золочёных вставках, и огонь в них дрожал, словно чувствовал, что здесь опасно быть даже свету.       Хюррем сидела, не притрагиваясь к сладостям на столике. Взгляд был устремлён в даль — туда, где в тени скрывался вход. Она давно просила не сообщать о визитах Нурджахан. Шпионка должна была приходить только тогда, когда имела, что сказать. Не раньше.       И вот — шелест. Тихий. Почти невесомый. Как движение ночного воздуха. — Госпожа, — голос был мягким, спокойным, но с оттенком напряжения.       Нурджахан вошла, не поднимая глаз. Знак почтения. Но не страха. Никогда — страха.       Хюррем не ответила сразу. Только посмотрела. Долго. Изучающе. Её молчание было хуже допроса. — Ты ушла почти на полдня. — Да, госпожа. Место оказалось сложнее, чем мы думали. Но стоило того.       Хюррем наклонилась вперёд. Ладони сцепила на коленях. Лицо оставалось спокойным, но глаза были острыми. — Говори. Всё.       Нурджахан выпрямилась, но не приближалась. Слова выдавала чётко, с расстановкой. — Подземный вход в старую часть Эдирне сохранён. Внутренние залы частично разрушены, но до внутреннего дворика можно добраться. Там я... — она запнулась, — …Стала свидетелем разговора Валиде Султан и её дочери.       Мгновенная перемена в лице Хюррем. Она откинулась на спинку, но глаза не отрывались от собеседницы. — Шах-и-Хубан? — Да, госпожа. — Что они обсуждали?       Нурджахан подумала, как именно говорить. Прямолинейность была опасна, но и недосказанность — хуже. — Не было ни имён, ни замыслов. Но суть ясна: между ними нет мира. Шах Султан, видимо, за что-то не простила Валиде. Госпожа пытается наладить контакт с дочерью, но мне кажется не из тёплых чувств.       Хюррем молчала. Потом медленно встала. Подошла к столику, отрезала тонкий ломтик айвы, не притронулась, просто держала. Шпионка посмотрела ей в глаза. Смело. Спокойно. — Что бы вы ни пожелали, госпожа, я могу вернуться. У меня уже есть путь. Но, если позволите, я бы хотела… понаблюдать за Шах Султан.       Хюррем кивнула. Легко. Но взгляд её стал холоднее. — Но будь осторожна. — Я помню, госпожа.       Она вышла так же тихо, как и пришла. А за её спиной Хюррем долго стояла у окна, глядя на луну. Ломтик айвы остался нетронутым. — Что же между вами произошло?       Ещё из разговоров из детства Хюррем знала, что отношения матери и дочери не были тёплыми. — Обижена за своё ранее замужество?       Было похоже на правду. Но недостаточно. — Что-то ещё...

***

      Занавеси колыхались от ночного ветра, впуская в комнату запах влажной зелени и отдалённый звон оружия ночных стражников у ворот.       Шах-и-Хубан стояла у зеркала. Руки — неподвижны, лицо — безмятежно, взгляд — направлен сквозь отражение. В ней не было ни страха, ни сомнений. Только напряжённая, холодная собранность.       В бокале вино — разбавленное, терпкое. Она сделала глоток, не ощущая вкуса.       За спиной спала Эсмахан, её дочь. Тихо, спокойно. Слишком спокойно для дворца, где каждая улыбка может быть ложью, а каждое прикосновение — проверкой на преданность.       Разговор с матерью повторялся в голове — слово за словом.

Ты уже не юная девушка, Шах-и-Хубан.

Ничего не забывается так просто, матушка.

Теперь ты жена и мать.

      Как будто всё это — награда. Как будто это — жизнь. Как будто это выбор.       Шах коснулась броши у горла — тонкой, в виде граната, подарка от покойного отца. Вспомнились его черты — резкие, высеченные, словно из мрамора. Холодный взгляд, в котором дрожала стальная решимость. Он внушал страх даже тогда, когда молчал. Особенно — когда молчал.       Он не умел любить открыто. Ни ласковых слов, ни долгих разговоров. Но его любовь проявлялась в странных, ускользающих деталях. И он всегда её замечал. Не так, как мать — с подозрением или расчётом. А будто видел в ней часть себя, недоступную никому.       От этих воспоминаний сердце сжалось. Не от тепла, а от невыносимой тоски.       Шах резко выдохнула и оттолкнула мысли, как прогоняют слишком навязчивый дым.       Она медленно подошла к кровати, где спала Эсмахан. Скользнула пальцами по её шёлковым волосам — таким же, как у неё в детстве. Долго стояла, глядя на неё, будто пытаясь разглядеть в дочери что-то ускользающее — своё будущее? Или, может, надежду, что всё ещё можно изменить?       В груди вновь поднималась волна — не ярости, не обиды. Что-то тонкое. Непозволительное.       Шах отвернулась. Скользнула к тахте, уткнулась лицом в подушку. Лишь тогда позволила себе одиночество. Без свидетелей. Без маски.

***

— Говори, кто стоял за тобой.       Голос Ибрагима прозвучал не громко, но с той опасной, давящей тишиной, в которой каждое слово, как острие ножа, врезающееся в плоть. Давуд усмехнулся, не глядя на него — усмешкой, больше похожей на судорогу. Словно признался себе в проигрыше и всё же решил поставить на карту последнюю кость. — Янычары не поднимаются без того, кто обещает им золото и привилегии. У меня не было власти дать им это.       Ибрагим резко сделал шаг вперёд: — Имя.       Давуд на мгновение опустил голову, словно борясь с собой. Потом тихо сказал: — Аяз Паша.       В наступившем безмолвии слышно было, как потрескивают факелы, как снаружи шепчет ветер по треснувшим ставням. Ибрагим не пошевелился. Лицо его стало маской — гладкой, неподвижной, лишённой выражения. Но глаза... — Ты смеешь… — начал он глухо, но Давуд не дал договорить. — Его печать на письмах, что мне передали. Я сам носил приказы к янычарам. Он приходил ко мне. Паша обещал: «Скоро падёт старый порядок. Ибрагим слишком высоко поднялся».       Ибрагим прищурился. Эти слова били прямо в сердце его скрытых страхов. Давуд видел это и давил дальше: — Разве ты не знаешь, как он смотрит на тебя при диване? Султан слепо доверяет тебе, а завистники жаждут твоего падения. Кто лучше Аяза, уважаемого, старого вельможи, чтобы подчинить янычар?       Паргалы молчал. Сомнение, как яд, уже проникало. Давуд же, чувствуя это, добил ударом: — В моём доме ты найдёшь его знак. Перстень с изумрудом. Я хранил его, как доказательство, что служил ему, на случай, если меня схватят... У его человека, Кемаля, — письма.       Ибрагим стоял, словно окаменев. Насух Эфенди склонил голову в сторону визиря, ожидая приказа. В его глазах мелькнуло что-то… тревога? Или предвкушение? — Найди перстень, — тихо сказал грек, не отводя взгляда от Давуда. — Если он там, ты останешься жив. Пока.       Насух кивнул и исчез, растворившись в полутьме.        Давуд впервые с начала этого кошмара позволил себе вдохнуть глубже. Не потому что верил в спасение — просто знал, что всё зависит от мгновений. Каждое слово теперь — не попытка выбраться, а попытка выжить. — Ты слишком хорошо подготовлен, — тихо сказал Ибрагим. — Слишком уверен в том, что скажешь. — Я просто захотел остаться жив, — отозвался Давуд.        Ибрагим кивнул, слегка склонив голову набок. — Но семью ты всё же не защитил, — в его голосе промелькнуло что-то почти сочувственное, и тут же исчезло. — Или решил, что будешь нужен покровителю настолько, что он спасёт их за тебя?       Ответа не последовало. Только дрогнули мышцы на скулах Давуда, выдавая сдерживаемую ярость. В этот миг за стенами раздались тяжёлые шаги. Насух вернулся. В его руках — тёмный бархатный мешочек. Молча он передал его Ибрагиму.       Тот медленно открыл, высыпал содержимое себе на ладонь — и застывший в его пальцах перстень поймал отблеск огня. Тяжёлое золото, гладко отполированное, и изумруд, мерцающий зелёным огнём. На внутренней стороне вырезанная каллиграфическая вязь: «Аяз».       Молчание стало почти невыносимым. — Это его, — голос Ибрагима был ровным, но в нём слышался металл. — Я видел этот перстень на его руке не раз.        Давуд ничего не сказал. Только ждал. Паргалы сжал перстень так, что костяшки побелели. Сомнение жгло изнутри. Разум говорил: «Слишком очевидно». Но сердце — уязвлённое ревностью, настороженное завистью визиря — принимало яд. — Аяз, — прошептал он. — Значит, ты решил укусить руку, что тебя кормила. Старый пес…       Он поднял взгляд на Давуда. — Ты только что стал полезным. Но не свободным. — А моя семья? — Живы. Пока ты полезен — будут живы.       Он повернулся, направляясь к выходу. За деревянной ставней утро уже начинало рождаться — ещё не светом, но бледной прохладой, просачивавшейся в щели.

***

      Улица встретила Ибрагима плотным, влажным воздухом предрассветного Стамбула. Камни мостовой ещё хранили ночной холод, но над крышами домов уже тлел тонкий, тусклый свет, как будто небо само не решалось окончательно вступить в новый день. Визирь шагал быстро, глухо ударяя каблуками по булыжнику. Следом, чуть сзади, тенью — Насух. — Ибрагим! Подожди.       Художник подошёл ближе, глаза его были подёрнуты тревогой. — Что теперь? — спросил он тихо. — Давуд назвал имя. Ты сам слышал.       Паргалы на мгновение остановился, но не обернулся. Только смотрел куда-то вперёд, где стены ещё спали в сером утре. — Теперь, — медленно произнёс он, — Давуд будет у нас. Под наблюдением. Он слишком много знает и слишком многим теперь обязан.       Он повернулся к Матракчи. — А мы отправимся к человеку Аяза — Кемалю. Без шума. Без лишней крови. В его доме должны быть письма. Если Давуд не лгал — мы найдём подтверждение.       Насух коротко кивнул. — Выдвигаемся сейчас? — Да.

***

      Дом Кемаля стоял в переулке, словно сам старался быть незаметным. Окна узкие, ставни закрыты, во дворе — ни души. Двое стражников у калитки едва успели пошевелиться, как Насух метнулся вперёд, и всё закончилось быстро. Бескровно.       Дверь скрипнула, впуская визиря внутрь.       В доме пахло ладаном и пергаментом. Тихо. Слишком тихо. Кемаля вытащили из-за занавеси — он спал в халате, с растрёпанными волосами. Лицо побелело, едва он увидел, кто стоит перед ним. — Господин… эфенди… — пролепетал он, падая на колени. — Что… чем могу служить?.. — Где письма? — спокойно спросил Ибрагим. — Какие письма?.. Я… я ничего не понимаю…       Ибрагим жестом дал знак Насуху. Тот ушёл в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшим сундуком, обтянутым кожей. Замок сломан, внутри — свитки. Много. И каждый — тщательно, любовно написан.       Ибрагим развернул один. Каллиграфическая вязь. Печати. Подписи.

В случае успеха — командиру отряда лучников пожаловать земли вдоль Эгейского берега. Предложить удвоение жалования. Пусть не сомневаются — порядок переменится.

…Падение Султана — вопрос времени. Верность будет вознаграждена.

До поры Ибрагиму нельзя знать. Подписано: слуга Аллаха и Порты — А.

      Ибрагим не проронил ни слова. Только склонил голову, читая строку за строкой. Гнев не кипел — он застывал. Лёд, не пламя. Холод убийственной ясности.       Кемаль уже лежал ниц, лоб касался пола. — Эфенди… клянусь… Я не знаю, откуда они… — Кто их передал? — Не знаю! Первый раз их вижу!       Ибрагим смотрел на него, как палач на человека, чья вина ещё не доказана, но петля уже готова. — Забрать его, — сказал он наконец. — Живым. Он ещё будет говорить.       Насух молча кивнул, и двое стражников потащили Кемаля, как мешок, за дверь. Сквозь сонные улицы, пока город не проснулся. — Наведаемся к твоему Ахмеду.

***

      Позднее утро. Тонкие лучи солнца пробивались сквозь занавеси, окрашивая стены в жёлто-золотистый цвет. Над домом каллиграфа Ахмеда висела тишина — почти монашеская. Здесь царствовала линия, ритм, точность.       Ахмед — сухощавый, с тонкими пальцами и спокойными глазами человека, привыкшего видеть суть вещей — вёл пальцем по письму, не спеша. Каждое слово, каждый завиток — как нота в сложной симфонии лжи. — Это работа мастера, — сказал он наконец. — Ни одной размашистой линии. Все нажимы выверены. Почерк имитирован так тонко, что даже я… — он замолчал, прищурившись. — Даже я не могу сказать с уверенностью. Подделка или нет.       Ибрагим скрестил руки на груди. — Ты сомневаешься? — Да, — ответил Ахмед. — И это страшнее, чем если бы я был уверен. Потому что если это подделка — то её делал тот, кто знает стиль Аяза до последнего изгиба. И умеет стать им.       Он посмотрел на визиря. — А если не подделка… то вы на верном пути.       Ибрагим молчал. Долго. Потом обернулся к Насуху. — Соберите всё, что есть на людей Аяза. Всех. Его самого не трогать. Пока...       Он задержался у порога. — И найди тех, кто мог подделать эти письма. Таких в городе, я думаю, немного. Пусть Ахмед поможет информацией.       Визирь вышел. Солнце уже било в лицо — день начинался.

***

      Солнце, наконец, впервые за долгое время озарило дворец Эдирне, наполнив его стены мягким, золотистым светом. В саду, утопающем в зелени и цветах, раздавался звонкий лязг металла — звуки тренировок шехзаде, что усиленно осваивали мастерство владения оружием. Стройная фигура младшего Махмуда, ещё не достигшая возраста зрелости, двигалась с лёгкостью, но в глазах уже зажигался огонь решимости. В то время как Мурад, хоть и ещё не окрепший, следил за действиями брата, а более опытный Мустафа уже исполнил несколько сложных упражнений, слаженно и уверенно.       Под шатром, в тени его прохлады, сидели Сулейман и Турна. Султан с лёгкой улыбкой наблюдал за своими детьми, в которых чувствовал силу будущих правителей. — Благослови Аллах моих львят. Как славно им вместе, — произнёс он, наслаждаясь видом. Его голос был мягким и спокойным, но в нём всё ещё звучала гордость.       Турна, смотревшая на тренировку, не сразу ответила. Она задержала взгляд на Мустафе, и лишь потом тихо проговорила: — Аминь, мой Повелитель. Они быстро выросли. Особенно Мустафа. Так возмужал... Не пора ли ему в свой санджак? — её улыбка была невинной, но что-то в её глазах предательски выдало скрытые мысли. Она сделала паузу, словно что-то вспомнив, и на её лице появилось выражение лёгкой печали. — Хотя... после всего, наверное, не время...       Сулейман внимательно посмотрел на неё, заметив мимолётное сожаление во взгляде. Он мягко обхватил её подбородок и, нежно повернув лицо к себе, заглянул в глаза. — Не печалься, моя луна. И не думай об этом. Всему своё время, — его голос был тёплым, но сдержанным, как всегда в моменты, когда он хотел утешить её.       Турна кивнула, её лицо слегка расслабилось, но она всё ещё чувствовала лёгкое беспокойство. Она вздохнула, поправила платок и взглянула на пустую террасу. Место, где часто бывала Хюррем. — Я давно не видела Хюррем Султан. Как она, интересно? Надеюсь, больше её ничего не беспокоит... — спросила девушка, с едва заметной тенью тревоги в голосе.       Сулейман нахмурился. Вспоминания о недавней встрече с сестрой вновь напомнили ему о том, что беспокоило его. — Ей уже лучше, — ответил мужчина коротко, не желая углубляться в детали. Но его взгляд, окинувший жену, выдал, что он сам не до конца верит в эти слова. — Хорошо. Молюсь, что это действительно так. Просто... вспоминаю нашу последнюю встречу... — её голос был тихим, почти сдержанным, и Сулейман почувствовал, как её беспокойство снова нарастает.       Она, словно ища защиту от чего-то невидимого, прильнула к нему. Её нежные пальцы скользнули по его руке, и он почувствовал, как её тело дрожит от внутренней тревоги.       Султан обнял её, притягивая к себе. В этот момент всё остальное исчезло. Турна была для него центром вселенной, и его душу терзали не столько внешние угрозы, сколько её переживания. — Больше этого не повторится. Даю слово, — произнёс мужчина тихо, но решительно.       Они сидели так несколько минут, в тишине, которая была обманчиво спокойной, пока вдруг не раздался громкий голос: — Дорогуу Шах Султан Хазретлери!       Турна подняла взгляд, а Сулейман, вздрогнув, вернулся в реальность. Снова.       Шах-и-Хубан, величественная и строгая, подошла к шатру, следуя за своей дочерью Эсмахан. Сулейман тепло улыбнулся, встречая сестру и племянницу. — Сестра, проходите, присаживайтесь, — сказал он, делая жест в сторону подушек рядом с собой. Его голос был полон заботы, несмотря на все внешние заботы, которые терзали его ум.       Затем он обернулся к Эсмахан, и её сияющая улыбка заставила его сердце немного успокоиться. Он взглянул на её причёску, изящно заплетённую в сложный узел. — Эсмахан, как ты прекрасно выглядишь! Кто так красиво заплёл тебе волосы? — спросил мужчина с искренним восхищением, его пальцы осторожно прикоснулись к замысловатой причёске девочки, создавая лёгкое, почти невесомое прикосновение.       Эсмахан слегка опустила глаза, её губы дрогнули в робкой улыбке. — Служанка Гюнеш Хатун, — тихо сказала девочка, и указала на девушку позади себя. — Она всегда занимается моими волосами. Вот она.       Гюнеш стояла, опустив голову в знак уважения, её лицо было скрыто в тени, но в её темных глазах читалась скромность и привязанность. Однако, когда она услышала имя, произнесённое её юной госпожой, она вздрогнула, нервно дернув плечами. В этот момент ветер, который вносил свежесть в утренний воздух, слегка поднял её платок, и одна чёрная прядь волос вырвалась наружу, открывая бледную кожу девушки.       Это мгновение было мимолётным, но взгляд Султана задержался на ней. В её бледности и в той почти неуловимой уязвимости была какая-то тишина, как будто она не принадлежала этому месту. Сулейман чуть наклонил голову, затем кивнул. — Прекрасно, — произнёс он сдержанно, но с уважением.       Шах-и-Хубан, заметив, как брат несколько дольше смотрит на девушку, не смогла удержаться от лёгкой улыбки, но это было больше материнское удовлетворение, чем любопытство. Она посмотрела на Эсмахан с тёплым выражением лица и сказала: — Ты права, Гюнеш делает чудеса с твоими волосами, — её голос был мягким, хотя она сразу же вернулась к более сдержанному виду.       Турна, наблюдая за всем этим, не проявляла явного беспокойства, но её глаза в какой-то момент задержались на Гюнеш. Она не произнесла ни слова, но её взгляд был острым, внимательным.       Шах, с лёгким наклоном головы, нарушила тишину: — Повелитель, мы, наверно, потревожили вас... — Конечно, нет, сестра. Сейчас шехзаде уже закончат, посидим все вместе, — ответил Сулейман мягко и располагающе, как всегда в общении с родными. Он слегка поднял руку в сторону своих сыновей. — Они тоже соскучились по тебе.       Турна, наклонившись чуть вперёд, улыбнулась, поддерживая мужа. — Госпожа, мы всегда рады вас видеть, — сказала она, её голос был вежливым, но с лёгким оттенком приязни, который, казалось, не оставлял сомнений в её гостеприимстве.       Шах-и-Хубан чуть приподняла уголки губ, поблагодарив их взглядом. Она присела рядом с братом, её дочь Эсмахан последовала за ней, с радостью вглядываясь в лицо дяди. Девочка была горда за свою причёску, и не могла скрыть радости, как и любая девочка в этом возрасте, которая обожала быть в центре внимания.       В это время раздался очередной звонкий лязг металла. Младшие шехзаде, следуя указаниям старшего брата, закончили свою тренировку. Мустафа, словно почувствовав взгляд отца, поднял голову и, заметив присутствие тёти, едва заметно кивнул ей в знак уважения, но его взгляд был всё же сосредоточен на занятиях.       ...Через несколько мгновений шехзаде вошли в шатёр. Их сопровождали несколько слуг, державших подносы с прохладой и фруктами. Их лица были раскрасневшимися от тренировки.       Турна с гордостью посмотрела на сыновей и, не дожидаясь, пока кто-то скажет первым, произнесла громко и демонстративно: — Молодцы, мальчики. Вы хорошо себя показали.       Мустафа, подойдя ближе, сдержанно, но искренне кивнул: — Они делают успехи. Видно, что они хотят учиться. Это главное.       Вдруг раздался голос Эсмахан, неожиданно звонкий и любопытный: — А мечи тяжёлые? — спросила она, глядя на Мурада. — Я тоже хочу попробовать!       Шатёр наполнился лёгким удивлением, а затем — дружным, тёплым смехом. Даже Сулейман, усталый и погружённый в мысли, рассмеялся негромко, а Шах мягко усмехнулась, но почти сразу покачала головой: — Эсмахан... тебе не стоит об этом думать. Это не для девочек.       Девочка чуть поникла, губы поджались, но она ничего не сказала. Только взгляд её стал чуть грустнее. Но неожиданно раздался голос Махмуда: — А можно ей деревянный меч? Такой, как у нас в самом начале был...       Мустафа посмотрел на него, затем перевёл взгляд на сестру и кивнул: — Это возможно. Почему нет? Для игры можно.       Эсмахан тут же оживилась, её глаза засверкали, а Мурад быстро добавил: — Только он должен быть с цветами. И с золотыми узорами!       Все вновь рассмеялись. Даже Шах-и-Хубан, строгая и редко показывающая эмоции, не удержалась и усмехнулась. Эсмахан прижалась к ней, сияя от счастья, и прошептала: — Спасибо...       После этого за столом воцарилась краткая, но уютная тишина. Сулейман, Турна, Шах, дети — все сидели, вкушая угощение. Было слышно лишь тихое позвякивание ложек и шелест ткани шатра на ветру.       Мурад, поглядывая на Шах-и-Хубан, вдруг тихо, но чётко сказал: — Тётя Хюррем приехала. Шах Султан тоже. Нам ждать ещё какой-то тёти?       На секунду повисла тяжёлая пауза. Даже ложки остановились. Турна слегка напряглась, но тут же выровняла голос и произнесла: — У нашего Падишаха много сестёр, Мурад. Не все могут приехать сразу...       Сулейман спокойно продолжил за неё, помогая сгладить напряжение: — У нас есть ещё тётя Фатьма. Но вряд ли она приедет в ближайшее время... Иначе у Валиде поднимется давление, — добавил он с лёгкой усмешкой.       На эту реплику все неожиданно прыснули со смеху — даже Шах не удержалась и слегка прикрыла губы рукой, скрывая улыбку. Эсмахан удивлённо посмотрела на взрослых, не поняв, но заразительно засмеялась вместе со всеми.       Сулейман, наконец, выпрямился, окинув всех тёплым, немного усталым, но ласковым взглядом. Он задержался на Мустафе чуть дольше обычного — в этом взгляде была и благодарность, и размышление, и, возможно, сожаление. — Как хорошо в кругу семьи, — сказал он негромко. — Стоит собраться снова... Но уже всем.       Шах-и-Хубан с достоинством кивнула. Турна слегка склонила голову. Шехзаде переглянулись.       А Эсмахан прошептала, мечтательно уставившись на потолок шатра: — Только можно я с мечом?       И вновь шатёр наполнился смехом.

***

      После трапезы жара спала, ветерок стал мягче, и путь от шатра к гаремным покоям казался особенно приятным. Шах-и-Хубан шла медленно, величественно, как всегда. А рядом, вприпрыжку, подскакивая с одной ноги на другую, шагала Эсмахан, болтая без умолку. — Представляешь, мама, они мне правда дадут меч! Настоящий, ну… почти! Деревянный! Но красивый, с узорами! — говорила девочка, размахивая руками, как будто уже держала в руках оружие.       Шах едва заметно улыбалась, глядя на неё краем глаза. Сдержанная, строгая — но внутри что-то по-настоящему тёплое медленно, как сладкий мёд, растекалось по сердцу. Так, как давно уже не бывало. — Сначала научись его держать, Эсмахан, — сказала она, покачивая головой, но в голосе звучала мягкость. — А потом научусь драться! И меня тоже будут хвалить! Как Мустафу! — продолжала девочка, сияя.       Шли они мимо кустов жасмина, когда из-за поворота появилась Хюррем. Она была в сопровождении Нигяр, которая держалась рядом. Походка у рыжеволосой была неторопливая, уверенная, словно и сам сад расступался перед ней.       При виде сестры и племянницы Хюррем замерла. Её лицо напряглось, но взгляд остался живым. Она всмотрелась в фигуру сестры, как будто что-то искала в её глазах. Нигяр остановилась рядом, чуть за спиной госпожи. — Шах, здравствуй, — ровно, но сдержанно произнесла Хюррем, делая лёгкий кивок. — Здравствуй, Хюррем, — столь же сдержанно откликнулась Шах, не делая лишних движений.       Между ними на мгновение повисла тишина. Но её тут же разрушил звонкий голос Эсмахан, не замечающий напряжения: — Тётя Хюррем! У вас такие красивые волосы! — восторженно воскликнула девочка. — Я тоже такие хочу! Хотя дядя Султан сказал, что моя причёска — самая красивая сегодня!       Хюррем чуть опешила, но её глаза тут же смягчились. Она улыбнулась — сначала немного натянуто, но потом по-настоящему, глядя на девочку. Голос её стал нежным: — Ты — настоящая принцесса, Эсмахан. У тебя чудесные волосы. Но если хочешь — я покажу твоей служанке, как плести вот такую косу, — она чуть наклонилась и показала на изящно уложенные медные пряди, уловив солнечный свет.       Эсмахан захлопала в ладоши. — Правда? Я буду самой красивой на приёме! — обрадовалась она. — Мы сегодня обедали с дядей, с Турной Султан и всеми братьями. А потом мне сказали, что мне можно меч! Ну, не железный, но настоящий! И я буду сражаться, как шехзаде!       Хюррем слушала, и в её лице была неподдельная радость от детской искренности. Она кивала, время от времени глядя на сестру — не вызывающе, но с каким-то сложным, многослойным взглядом. — Я рада, милая, — сказала рыжеволосая мягко. — Только обещай — сражаться будешь не против нас, а за свою семью. — Обещаю! — торжественно заявила Эсмахан.       А Шах всё это время стояла молча, чуть в стороне. Её взгляд был устремлён вперёд, поверх голов, куда-то в прошлое или, может быть, в возможное будущее. Её руки были сложены перед собой, и только едва заметное движение пальцев выдаёт: она не просто слушает — она думает.       Мысли её были далеки от мечей и причёсок. Она смотрела на Хюррем — сестру, родную кровь. Воспоминания нахлынули нежно — маленькая Хюррем в серебряном платьице, смеющаяся и закрывающая глаза ладошкой. И ещё позже, бегущая с шалями, громкий смех, тот момент, когда всё ещё было ясно и просто. А потом — молчание, уход, расстояние. Столько лет порознь, ни письма, ни визита. Незнакомка. И вот — стоит перед ней, улыбается её дочери, и что-то ищет в её взгляде.       На мгновение в душе Шах-и-Хубан возникло странное чувство: будто время, разорвавшее их, вдруг дрогнуло — и стало податливым, как тонкая ткань, которую ещё можно сшить, если постараться.       Она снова посмотрела на Эсмахан, смеющуюся и радостную, потом — на Хюррем, и едва заметно улыбнулась ей. Почти неуловимо.       Она заметила. Не сказала ни слова, только легко взяла Эсмахан за руку. — Позже мы обязательно поговорим с тобой ещё. А сейчас ты не против, если я прогуляюсь по саду с твоей мамой? — Конечно! А я пойду с Гюнеш во дворец, — но напоследок она обернулась к Шах. — Мама, я скажу им, чтобы начали искать дерево для меча, ладно?       Шах-и-Хубан едва заметно кивнула, сдерживая улыбку: — Только без капризов, Эсмахан. — Хорошо, — взяв Гюнеш за руку, девочка почти вприпрыжку исчезла за поворотом садовой дорожки.       Они остались вдвоём.       Сёстры.       Слишком долго — не сёстры.       Некоторое время молчали. Шли медленно, не глядя друг на друга, будто между ними всё ещё стояла прозрачная, но крепкая стена. — Эсмахан... светлая девочка. Смотришь на неё и будто сердце оттаивает. Она напоминает тебя, — первой заговорила Хюррем, тихо, почти задумчиво. — Когда ты была в её возрасте.       Шах невольно усмехнулась, едва заметно. — И ты всё ещё помнишь это? — Я помню всё, Шах. Особенно то, что хотелось забыть, — ответила рыжеволосая, и в её голосе не было ни упрёка, ни горечи. Только усталость.       Шах остановилась. Повернулась к ней. — Почему ты молчала столько лет?       Хюррем тоже остановилась. Посмотрела на сестру — прямо, открыто, без маски. Но вспомнила всё что было в прошлом, от чего бежала и боялась. — Это сложно. Я не объясню тебе так просто. Но может однажды... — Я поняла тебя. У каждого из нас в душе свои шрамы, верно?       Хюррем слегка улыбнулась, с горечью, но и с облегчением. — Да, именно.       Повисла тишина. Девушки медленно углублялись в густую тень сада, где под ногами шуршала опавшая листва, наполняя пространство мягким, едва слышным звуком. Хюррем украдкой следила за профилем сестры — строгим, но в то же время тронутым редкой нежностью. Шах казалась погружённой в собственные мысли, словно отрешённой от мира, не замечая, но всё же чувствуя внимательный взгляд рыжеволосой.       Про себя Хюррем тихо вздохнула.       Когда они подошли к тупику — заросшему листвой старому забору, — старшая из сестёр вдруг заговорила, и её голос прозвучал словно откровение, хрупкая исповедь: — Знаешь… смутно, но я помню твою матушку. Я была тогда совсем маленькой — служанка не уследила, и я заблудилась во дворце. Нашла какой-то забытый коридор… там меня что-то испугало… — её губы изогнулись в лёгкой усмешке, будто она корила ту маленькую себя за детскую слабость. — Я бежала, не разбирая дороги, потом упала. Было больно, кровь… страх охватил меня. Но она оказалась где-то рядом — услышала мой крик, прибежала, долго меня успокаивала. И знаешь, после этого стало действительно спокойно…       Глаза женщины светились одновременно и тревогой, и безграничной нежностью. Руки её были крепкими, но ласковыми, как будто они могли укрыть от любого зла. — Всё хорошо, малышка, — тихо, но уверенно произнесла она, осторожно поднимая Шах на ноги. — Ты в безопасности. Я здесь.       Шах почувствовала, как дрожь постепенно покидает её тело, как медленно уходит страх, уступая место теплу и спокойствию. Объятия женщины были словно щитом от мира, который в тот момент казался таким страшным и непредсказуемым.       Девушка вздрогнула, отогнала воспоминание, и медленно подняла взгляд на Хюррем — глаза сестры были полны немого вопроса, но в них также горела явная жажда узнать больше, разгадать ту часть прошлого, что долгие годы оставалась тайной.       Шах снисходительно улыбнулась, словно готовясь открыть завесу, которую сама долго не решалась приподнять. — Она тогда только-только прошла золотой путь, — начала она тихо, будто боясь, что воспоминания оживут слишком ярко и причинят боль. — Валиде была ужасна зла… Я помню, как она вбивала нам всем в голову — держаться подальше от Басар Хатун. Это была её ярость, остервенелый приказ, от которого не было ни отступления, ни сомнений. Мы знали: ей лучше не возражать, не идти против её слова.       Хюррем отвела глаза, её лицо на миг исказилось едкой усмешкой. — Я представляю...       Откровение сестры поразило её сильнее, чем можно было ожидать. Но вместе с этим пробудилась и тихая надежда. Может быть, ещё не всё потеряно.       Рыжеволосая дёрнулась было задать следующий вопрос, но Шах сделала шаг в сторону, улыбаясь легко и с теплотой. — Эсмахан заждалась, наверное.

***

      Насух нервно шагал по комнате, меряя её шагами, как будто пытаясь втиснуть в свои движения ответы на накопившиеся вопросы. Голова кипела, мысли путались. Ибрагим стоял у окна, прикрыв глаза ладонью. — И что у нас получается? — наконец прервал тишину художник, голос его был острым и требовательным. — Есть письма, есть знак — кольцо. А талантливых каллиграфов в Стамбуле, кроме Ахмеда, больше нет! Мы проверили всех возможных! Их всего двое: один умер полгода назад, второй только учится... Всю страну прикажешь объехать?       Матракчи рухнул на тахту. Вздохнул. — Кемаль не признаётся, всё продолжает отрицать. Мы допросили выживших янычар ещё раз. Кто-то что-то вспомнил, кто-то — нет, но описание гостя вполне подходит... Аязу. Так какой же твой вердикт, Паша?       В комнате повисла напряжённая пауза, словно время замерло, ожидая ответа. Ибрагим не сразу заговорил. Он продолжал стоять у окна, как будто за пыльным стеклом ожидал нечто важное — знак, слово, избавление. Ветер с улицы слегка дрожал в раме, проникая тонкими струями сквозняка. Ладонь, прикрывавшая глаза, опустилась, и в чертах великого визиря вдруг проступила чужая, утомлённая печаль.       Он смертельно устал.       Не от расследования — от самого себя. От роли, в которую врос, как в броню. От множества лиц, которые он был вынужден надевать, чтобы удерживать порядок в мире, построенном на лжи, тайных сговорах и вечной опасности. Устал от ожиданий, от взглядов, полных верности или страха — и от необходимости решать, кого оставить, а кого отдать в жертву.       Раны, казалось бы, зажившие, вдруг вновь заныли. Грек сжал переносицу, как будто пытался унять боль, стекающую по вискам. Не помогло. И наконец, он повернулся. В его глазах не было гнева. Только та тяжесть, которую несут те, кто слишком долго принимал решения за других. — Ответ даст он, — хрипло сказал Ибрагим, почти шепотом. — Сам. Добровольно... или нет.       Матракчи приподнялся. — Когда? — Сейчас.

***

— Не упустите его! — рявкнул Ибрагим, стиснув зубы и схватившись за бок. Боль пронзила его ребра огненной иглой, но ноги не остановились.       Матракчи догонял, тяжело дыша. Он держался рядом, хоть и сам шёл на пределе. Под лёгким кафтаном всё саднило — старая рана вновь напомнила о себе в самый неподходящий момент. — Ты как? — спросил он, бросив взгляд в сторону Ибрагима. — Нормально, — ответил тот, почти сквозь сплюнутое. Губы побелели. — Не время прохлаждаться.       Улицы Стамбула перед вечерней молитвой ещё не опустели, но уже начали замирать. Крики торговцев стихли, лавки закрывались, воздух густел от пыли и запаха специй, оставшегося после дня.       По переулкам, словно охотничьи собаки, разбрелись тени — слуги визиря, вооружённые и решительные. — Шайтан, — прошипел Матракчи, обогнув угловую колонну. — Не думал, что он так быстр... — Старая сноровка, — усмехнулся Ибрагим. — Когда надо — он исчезает лучше дыма.       К их прибытию дом Аяза оказался пуст. Но чуткий Мехмед быстро заметил силуэт, что скользнул через задний двор.       Теперь они неслись по полупустым улицам Стамбула, перепрыгивая через разбитые короба, пугая кошек и разгоняя прохожих. — Лучник бы нам не помешал, — бросил визирь на бегу, пригибаясь под перекладину арки. — Такой как Эдем? — с хриплым смешком откликнулся Насух. — Может, и двух. Один стреляет, другой на всякий случай.       Они пересекли рынок, и тут Ибрагим резко врезался в прохожего — пожилого торговца с корзиной, полной глиняной посуды. Старик вскрикнул, посуда полетела на мостовую и разлетелась вдребезги, звеня. — Извините... — бросил Паргалы на бегу, не оборачиваясь. В голове у него звенело не меньше, чем в ушах.       Старик что-то буркнул ему вслед — то ли проклятие, то ли молитву. Но они уже бежали дальше, глотая воздух, как воду.

***

      След беглеца привёл их на край города — туда, где дома редели, улицы становились узкими и ветер налетал в лицо с солёным привкусом моря. Стамбульская вечерняя палитра сменилась на серую, тревожную. За грозовыми тучами багровело солнце, будто кто-то запекал его на медленном огне.       Они выбежали на склон — крутой, поросший сухой травой, обрывающийся прямо к ревущему морю.       Внизу, как живое существо, поднималась и опускалась вода — не просто шум волн, а тот гул, от которого сжимается сердце. В глубине слышалась надвигающаяся буря. Воздух был полон напряжения, будто сама земля знала, что сейчас что-то случится.       Ибрагим остановился первым. Его пальцы были в крови — он поранился о камни, даже не заметив. Дыхание сбилось, ребра ныли, но взгляд горел. Он почти обрадовался, увидев силуэт Аяза на краю. — Всё, — выдохнул визирь. — Некуда.       Слуги медленно подбирались с флангов, Матракчи тяжело ступал рядом, еле держась на ногах, но лицо его оставалось сосредоточенным. Все они знали — беглецу некуда деться. Ни троп, ни лазеек. Лишь камни, обрыв и ревущее море. — Аяз! — крикнул Ибрагим. Голос его сорвался, то ли от ветра, то ли от эмоций. — Остановись!       Но человек у края даже не повернулся. И вдруг — он сделал немыслимое. Ни слова. Ни взгляда. Не оборачиваясь, он шагнул вперёд и рухнул в пропасть.       Тишина рванулась криком. Мужчины подбежали к обрыву, в ужасе, не веря своим глазам. Матракчи сорвался с колен, будто хотел кинуться вслед, но Ибрагим удержал его за плечо — железной хваткой.       Снизу донёсся всплеск, короткий, глухой, как удар по плоти. Пена взвилась над валунами. Волны ревели громче. — Аллах... — прошептал кто-то.       Они смотрели вниз, в темнеющую пасть моря, как будто надеялись увидеть его — уцепившегося за камень, плавающего, борющегося. Но там была только пена.       И вдруг, будто насмехаясь, волна выплюнула обрывок ткани — тусклую, пропитанную солью и кровью часть одежд Аяза. Она металась у подножия скалы, как последняя весть, принесённая мёртвой водой.       Матракчи стоял, потерянный. Руки бессильно повисли. А Ибрагим не двинулся. Он просто смотрел вниз. Его лицо стало каменным. Только один мускул под глазом подрагивал. Тело застыло, как статуя. — Он сам выбрал своё наказание, — прошептал он, не отводя взгляда. — Трус. — Главный подозреваемый мёртв. Что теперь по делу? — художник повернулся к другу. — Возвращаемся в Эдирне. Нам есть что доложить Повелителю...

***

      Небо за окнами тяжело налегало на горизонт, а в покоях Султана впервые за долгое время не царила привычная тишина. Не было ни размеренного шелеста бумаги, ни глухого стука чёток, ни звона одиночной чаши с водой. Вместо этого — негромкие разговоры, лёгкий смех детей, звуки посуды и шаги слуг, старающихся не мешать, но всё же присутствующих.       Но тяжёлый воздух будто дрожал от сдержанных слов, невысказанных обид и наигранных улыбок. Как и обещал, Сулейман собрал всех вместе — редкая и, по всей видимости, не самая радушная встреча.       Валиде, высокая и неподвижная, сидела во главе, внимательно следя за каждым. Её взгляд скользил по лицам, острый, как лезвие, но чуть теплее, когда останавливался на внуках.       Турна светилась, как свеча, то и дело поглядывая на Махидевран с высокомерной усмешкой. Та же сидела отрешённо, словно и вовсе не здесь — глаза смотрели сквозь лица, мысли унеслись далеко, туда, где её больше никто не трогал.       Шах, казалось, тоже пребывала в себе, но стоило дочери засмеяться — звонко, счастливо, размахивая своим деревянным мечом — как глаза молодой женщины вспыхнули и тут же спрятались под опущенными ресницами. Она украдкой наблюдала за Эсмахан — так, чтобы никто не заметил.       Хюррем же не сводила взгляда с Ибрагима. Он вернулся лишь утром, и Сулейман, несмотря на холод в голосе, пригласил его и Матракчи к столу. Он был недоволен, но держал лицо. А Паргалы — не ел, не пил, не смотрел. Только водил ложкой по тарелке, думая, наверняка, не о еде.       Младшие шехзаде тихонько шептались между собой, и каждый раз замирали, когда старший брат кидал на них строгий взгляд. Но через минуту всё начиналось снова — шорох, смешки, толчки локтями. — Эсмахан, милая. Убери свою игрушку. Всё же её место не за столом, — негромко, почти ласково, произнесла Хафса, стараясь быть тактичной.       Тишина в комнате мгновенно изменилась — не стала громче, но острее. Шах вскинулась, не медля ни секунды: — Сам Повелитель дал добро, матушка. Оспорите?       Сулейман, сидящий с видом равнодушным, тяжело выдохнул, почти незаметно. Эсмахан медленно опустила меч и спрятала под столом, опустив глаза. Радость в ней померкла. Остальные переглянулись. — Конечно, нет, — хмыкнула женщина, сложив руки на коленях. — Ты утоляешь интерес ребёнка — это похвально, но подумай и о безопасности. Неверное движение — и посуда на полу, а это осколки. Или, не дай Аллах, заденет кого.       Видя, как сестра вытянулась и явно готова была сказать матушке многое — и с долей упрёка, и с обидой — Сулейман вмешался. Его голос был спокоен, но в нём чувствовался ледяной оттенок, мгновенно возвращающий всех в рамки. — Валиде, меч деревянный. Максимум вреда — заноза. Не огорчай внучку. Ты и так видишь её редко...       Их взгляды встретились — напряжённые, цепкие, будто через безмолвие между ними прокатилась целая беседа, понятная лишь им двоим. — Валиде, вспомните, как я однажды принёс на трапезу лук ... Ваша любимая ваза хорошо его запомнила. А меч нашей маленькой госпожи совсем безобидный, — подхватил Мустафа, уже с более мягкой улыбкой.       Он потрепал сестру по макушке, та чуть дернулась, но глазки блеснули. Шах бросила в его сторону взгляд — тёплый, гордый. Сулейман молча кивнул старшему сыну. Тот ответил таким же кивком — быстрым, но значащим многое. — А мы думали, ты только учиться и тренироваться умеешь! — хором рассмеялись младшие шехзаде, и за их смехом на мгновение потеплела даже тяжёлая обстановка в зале.       Мустафа не злился. Он лишь вздохнул с ироничной улыбкой, но ответить не успел. — Это он ещё умолчал, как кошмарил Сюмбюля своими играми, — вдруг раздался весёлый голос Насуха Эфенди. Он прищурился, озорно поглядывая на Мустафу.       Непроницаемая маска на лице Ибрагима треснула. Губы дрогнули, и он, почти смеясь, хлопнул друга по плечу: — Ты что же, Матракчи, выдаёшь тайны нашего шехзаде?       Хюррем, всё так же молча следящая за Ибрагимом, на мгновение отвела взгляд. Улыбка, что мелькнула на его лице, как удар ножа — не предназначавшаяся ей. Она сжала губы, поправила ткань на коленях, как будто невзначай, но пальцы побелели от напряжения.       Турна не упустила этого. Задумалась. Насух притворно всплеснул руками: — О, Аллах мне свидетель, я лишь подтверждаю, что шехзаде с юных лет был стратегом. Спрятать скорпиона в башмак Сюмбюля — это требовало тонкого расчёта и холодной головы!       Младшие прыснули от сдерживаемого смеха. Даже Мустафа, не удержавшись, хмыкнул, бросив виноватый взгляд на отца. Но Сулейман лишь чуть качнул головой — то ли с укором, то ли с недоумённой гордостью. — А уж как Сюмбюль тогда кричал... — продолжал Насух с притворным ужасом в голосе. — Я думал, янычары встанут в боевую готовность.       И теперь смеялись почти все, даже Валиде, хоть и одними уголками губ. Турна, до этого довольствующаяся ролью наблюдательницы, наконец заговорила — с тем самым сладким голосом, что звенел, как колокольчик, но в тишине звучал почти вызывающе: — Всегда бы такие вечера, — сказала она, словно невзначай. — Всем вместе и без тревог. Чтобы не было недопониманий… или бестолковых ссор.       Хюррем вскинула глаза. Острый, прицельный взгляд рыжеволосой встретился с благостной улыбкой Турны. Та чуть наклонила голову, как будто в поклоне, и не отвела глаз.       Сулейман это заметил. Брови его слегка сошлись. Он не сказал ни слова, но напряжение, мигом возникшее в воздухе, было ощутимо.       Валиде медленно подняла чашу к губам, скрывая выражение лица. И всё же за её движением явно читался короткий, едва заметный кивок в сторону Турны. Потом, не торопясь, она вслух добавила: — Аминь.       Шах скользнула взглядом по матери, потом — на Турну, и лишь чуть сощурилась. Махидевран не шелохнулась. Лишь пальцы её чуть сжались в кулаке.       Хюррем медленно откинулась на подушки, не сводя взгляда с Турны. Сулейман бросил на неё короткий взгляд — требовательный. Но рыжеволосая лишь мягко улыбнулась, как будто ничего не произошло. — Да, — произнесла она тихо, глядя прямо на Султана. — Аминь.       Сулейман провёл ладонью по бороде. В комнате вновь повисла тишина — не мягкая, не тёплая, уже без прежней лёгкости. Его взгляд пробежался по всем лицам — внимательный, проникающий, будто считывающий всё невысказанное, всё, что осталось между строк за последние минуты. — Я рад, что вы улыбаетесь. Рад, что этот вечер не поглощён страхами и злобой. Но так же я собрал вас, чтобы сообщить важную новость.       Сулейман поднял взгляд на Мустафу, и голос его прозвучал спокойно, но весомо — без тени сомнения: — Я принял решение... — он сделал короткую паузу намеренно. — Ты отправишься в свой санджак.       После слов Сулеймана за столом воцарилась тяжёлая тишина. Не из страха — из осознания.       Мустафа вскочил со своего места, отодвинув подушку. На секунду в его глазах промелькнуло всё — и гордость, и трепет, и долг. Он подошёл к отцу быстро, но сдержанно, склонился в поклоне и поцеловал ему руку — с уважением, благодарностью и тихой надеждой.       На лице Валиде появилась широкая, настоящая улыбка — с примесью облегчения. Турна приосанилась, не скрывая удовлетворения, а её глаза блестели, как у той, кто чувствует, что её роль теперь становится ещё значимее. Младшие шехзаде заулыбались от восторга, кто-то даже хлопнул в ладоши, не до конца понимая масштаб происходящего, но радуясь за брата искренне.       Только Махидевран, словно пробудившись от долгого, тягостного сна, вдруг встрепенулась. Её лицо, до этого застывшее в отрешённой маске, оживилось — глаза вспыхнули, полные внутреннего трепета. Радость, гордость, тревога и предчувствие переплелись в её взгляде, словно тучи над горизонтом, в которых уже рождается буря. Губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но лишь беззвучно выдохнула. Пальцы судорожно сжали ткань на коленях — её единственная точка опоры в этот миг. Она понимала: теперь всё действительно началось.       Словно почувствовав эту безмолвную бурю, Хюррем осторожно склонилась к ней, мягко, почти невесомо накрыв её дрожащую руку своей. — Мустафа справится, — тихо произнесла она. — Я знаю, — ответила Махидевран, чуть улыбаясь. — Но эта дорога будет нелегкой...       Хюррем придвинулась ближе, её голос стал почти шёпотом: — Ты рядом с ним?       Махидевран кивнула, взгляд её снова стал твёрже, будто за долю секунды она вспомнила, кто она и ради кого живёт. — Всегда.       В этот момент Мустафа выпрямился. Его голос, хоть и негромкий, прозвучал уверенно: — Отец, я приму эту ответственность с честью. Я не подведу.       Сулейман, долго молчавший, наконец позволил себе слабую улыбку. В его лице появилось что-то чуть мягкое, редкое — как луч солнца сквозь тяжёлые облака. — Я знаю, сын. Ты готов.       Валиде, до того молчаливая, подняла взгляд и произнесла с тихой торжественностью: — Наш Мустафа идёт своим путём. Пусть Аллах хранит его на каждом шагу.

***

      После приёма у Султана, когда придворная суета рассеялась, как дым, Махидевран вышла в сад одна. Её шаги были медленны, почти бесшумны, как у человека, которому нужно не дойти куда-то, а просто идти, чтобы переварить — прожить — то, что только что произошло.       В её сердце боролись чувства — гордость и страх, радость и предчувствие разлуки. В этом новом этапе жизни было что-то прекрасное, светлое... но и пугающе неизведанное. Мустафа уже не ребёнок. И она, как мать, должна быть его щитом, его тенью, его тихой опорой в момент, когда земля под ногами начнёт дрожать.       Турна... да. Эта женщина станет сильнее и будет рядом незримой тенью. Махидевран это чувствовала. Но ей, матери, предстоит куда больше — не просто быть рядом, а быть источником силы. Сделать из сына правителя. Не только по крови, но и по духу.       Она вышла к старому садовому фонтану. Вода в чаше была холодной, почти неподвижной, отражая тёмное небо, затянутое тучами. Черкешенка присела на край, провела пальцами по мокрым, опавшим листьям — жизнь уходит, чтобы возродиться снова. Её ладонь зябко дрогнула, но она не убрала её. Пусть будет холодно. Пусть сердце не прячется.       Погружённая в мысли, она не сразу заметила, что кто-то подошёл. За её спиной, в двух шагах, стояла фигура. Задумчивая, как и она сама. Словно не просто следовала за ней, а была втянута в то же невидимое течение.       Эдем.       Он не окликнул её, не обозначил себя движением — только голос, тихий, бархатный, как дыхание ветра, нарушил тишину: — Когда звезда теряет свет, луна хранит её сияние… — произнёс мужчина задумчиво, будто продолжая разговор, начатый только в его голове. Интонация была мягкой, почти ласковой.       Махидевран вздрогнула, но не обернулась сразу. Не язвительно, не отстранённо — просто чуть напряжённо, как человек, которому вторглись в слишком личный момент. — Ты напугал меня, — произнесла она ровно. — Не ступай больше так бесшумно.       Он усмехнулся, не обидчиво, а легко, как будто ей удалось пошутить. — Быть тенью — моя работа, госпожа, — отозвался Эдем, приближаясь и опускаясь рядом.       Не вплотную — достаточно, чтобы сохранить границу, но и достаточно близко, чтобы случайное движение могло соединить их пальцы. — Но если это приказ... не посмею ослушаться.       Черкешенка повернула к нему лицо, слегка прищурилась — в её взгляде мелькнуло лёгкое раздражение, но иронии не было. Это была первая настоящая эмоция, прорвавшаяся сквозь маску спокойствия. — Это была не команда. А просьба.       Эдем на миг задумался, словно смакуя её слова. — Тогда… это меняет положение вещей, — проговорил он чуть тише, почти играя.       Махидевран не ответила. Только отвернулась — взгляд снова упал на воду в фонтане. Холодная гладь не давала ответов, но забирала мысли.       Несколько секунд он молчал. Потом чуть склонил голову, разглядывая её профиль. Лунный свет, падая на его лицо, выхватывал необычные глаза — два разных оттенка, один тёплый, другой ледяной, и оба — внимательные. В них не было дерзости. Только присутствие. — Что-то случилось, госпожа? — спросил мужчина негромко, почти не дыша.       Она не ответила сразу. Но её пальцы снова дрогнули, скользнули по мокрому мрамору. А потом черкешенка заговорила. Медленно, словно из глубины самой себя, не для него — просто в пространство, в тишину сада, в шорох листвы и шепот фонтана: — Сегодня Повелитель назначил моего сына санджакбеем. Скоро мы уедем…       Слова растворились в воздухе. Махидевран замолчала, будто сама испугалась произнесённого. Как будто сказав это вслух, сделала событие реальнее, чем хотела. Словно до этого всё ещё можно было вернуться назад, во вчера, в покой, пусть и мнимый.       Она затаила дыхание, не смея посмотреть в сторону. Сердце глухо и тяжело билось в груди. Черкешенка чувствовала, как сад вокруг становится плотнее, темнее — не от страха, а от неопределённости. От одиночества, что подкрадывалось слишком близко.       Эдем молчал. Он не ответил сразу — не потому что не хотел, а потому что не знал, какими словами не нарушить хрупкость этой тишины. Он просто сидел рядом — удивительно неподвижный, как страж, которому доверили чью-то печаль.       Но его рука, будто вопреки ему самому, потянулась вперёд. Осторожно, почти невидимо. Пальцы коснулись её ладони так, как касаются воды в чаше — с уважением, с нерешительностью. Они почти не соприкасались, лишь тонкое дыхание между кожей и кожей, но в этом невесомом прикосновении было больше присутствия, чем в тысячах слов.       Махидевран не отстранилась. Не посмотрела. Только позволила этому жесту быть. Впервые за долгое время она не прогнала тепло, не отвернулась от уязвимости. Она просто была — рядом с ним, и в своей тишине.       Между ними повисло молчание. — Вы не рады этому? — решился на вопрос Эдем.       Махидевран медленно подняла взгляд на воду перед собой. Улыбнулась. Улыбкой, которую дарят не собеседнику — себе. — А ты часто видел радость у матери, когда её сын выходит на поле битвы?       Он молчал. И не отступал. — Но это ведь не бой, — сказал Эдем. — Это шаг к трону.       Она повернула голову к нему. Глаза её блестели — не от слёз, от света. Или, может, от темноты, которая их окружала. — Шаг, за которым не всегда идёт возвышение, — тихо ответила черкешенка. — Иногда — падение. Иногда — смерть. Иногда… просто расстояние. — Да, вы правы. Но... Я думал, вы будете торжествовать.       Мужчина сказал это не в упрёк. Скорее с удивлением. Или надеждой, что ошибся. Махидевран чуть вскинула подбородок. — Я горжусь им. И это больнее, чем ты думаешь.       Они замолчали. Ветви дерева качнулись над головой, сбрасывая одинокий лист, и он мягко упал ей на плечо. Эдем потянулся, чтобы убрать его, но замер — слишком близко, слишком неуместно. И всё же... — Можно? — спросил он.       Черкешенка медленно кивнула. Он убрал лист, почти не коснувшись. Но прикосновение всё же случилось — и оно осталась между ними, в этом коротком вздохе. — Что бы вы сделали, если бы могли выбирать? — тихо спросил Эдем, глядя не на неё, а вперёд. — Выбирать — опасная роскошь, — сказала она. — Особенно, когда ты мать наследника. — А если бы вы были просто женщиной?       Махидевран посмотрела на него. Долго. В глаза, в которых, как всегда, смешивались холод и огонь. — Что ты будешь делать, когда мы уедем?       Эдем улыбнулся, без веселья. — Продолжу быть тенью. Но станет... пусто. — Ты ведь привык к этой пустоте, не так ли?       Мужчина чуть наклонил голову, будто соглашаясь. — Я к ней родился. — Значит, ничего не изменится. — Нет, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Просто станет тише.       Махидевран какое-то время молчала. Потом резко встала, отряхнула ладони от влажных лепестков, будто возвращаясь в реальность. — Привыкай к тишине заранее, Эдем.       Она уже сделала шаг прочь — решительный, как всегда. Оторвала взгляд, закрыла дверь внутри себя. Но не успела сделать второй.       Эдем дёрнулся не стремительно, не грубо, но как человек, который больше не может сдерживаться. Его пальцы мягко, но настойчиво обвили её запястье.       Прикосновение было тёплым. Обжигающим. И не из-за силы — из-за того, что в нём было.       Махидевран замерла. Это было неожиданно. Неуместно. Но не нежеланно. — Что бы вы сделали, — повторил он свои же слова, но теперь с ноткой почти боли. — Если бы могли выбирать?       Эдем всё ещё не смотрел на неё. Только держал. И тогда она повернулась. Их взгляды встретились. На этот раз в нём не было ни игры, ни уважительной дистанции, ни даже намёка на долг. Только она — та, которую он запомнит, даже если никогда больше не увидит.       В её глазах не гнев. И не упрёк. Усталость, да. И... тень чувства, которое не должно было родиться, но родилось. Без права. — Я не могу себе этого позволить, — прошептала она. — Это не ответ, — сказал мужчина, сжимая запястье чуть крепче. Не больно. Но достаточно, чтобы она поняла: он не отступит сразу.       Черкешенка смотрела в его глаза. Её дыхание стало тише, а движения медленнее. Время словно свернулось вокруг них в спираль, и всё остальное перестало быть важным. — Что ты хочешь услышать, Эдем? Что я жалею? Что боюсь? Что хочу остаться? — спросила она, почти шепотом.       Он молчал. Но её ладонь легла поверх его — осознанно, сама. — Хочешь, чтобы я солгала? — спросила она. — Хочу, чтобы вы позволили себе быть живой, — наконец ответил он.       Махидевран прикрыла глаза на секунду. Потом осторожно высвободила руку. Но не резко, с тем же теплом, с каким он её держал. — Я живая. Просто не свободная.       Она шагнула назад. — И ты не свободен. Ни ты, ни я, Эдем.       И всё-таки — Махидевран остановилась. — Но если бы была возможность... я бы выбрала...       Она не договорила. Слова повисли между ними, как вздох. Он не схватил, не дернул. Просто… коснулся губами её губ. Медленно. Почти благоговейно. Как будто боялся, что она исчезнет — растворится, оттолкнёт, отвернётся. Но она не исчезла. Не оттолкнула. Её пальцы дрогнули на ткани платья, плечи слегка напряглись, но она осталась.       На один короткий миг Махидевран позволила. Мир замер. Даже вода в фонтане будто потекла тише.       Когда Эдем отстранился, взгляд его был другим. Глубже. В нём не было сожаления. Но и радости тоже. Потому что он знал, как и она: этот поцелуй не имел будущего. Но он должен был случиться.       Махидевран выдохнула. Тихо, почти неслышно. — Ты не имел права, — сказала она, не глядя. — Но ты позволила, — ответил он так же тихо.       Она кивнула. Медленно. Глаза её были полны огня, которого давно никто не видел. — И больше не позволю. — Знаю, — сказал он. Без упрёка.       Черкешенка отвернулась снова. И на этот раз ушла окончательно. Не ускоряя шаг. Не скрываясь. Эдем остался стоять под деревьями, глядя в ту сторону, где она исчезла. И впервые за долгое время не чувствовал себя тенью. Он чувствовал себя живым.

***

      Хюррем шла по мраморному коридору, медленно, почти не чувствуя под собой ног. Её походка была, как всегда, грациозна и уверена, но это была лишь оболочка. Внутри всё гудело. Опустошение стягивало грудь, виски пульсировали в болезненном ритме. Последние дни боль в голове навещала её всё чаще.       Почти у самого поворота, ведущего в сторону гарема, за спиной раздались быстрые, торопливые шаги. Хюррем не обернулась сразу. Слишком устала. Подумала, что это Гюль Ага. Она уже собиралась сказать: «Не сейчас. Завтра.» Но, обернувшись, замерла.       Ибрагим.       Он остановился в нескольких шагах. Взгляд его метнулся от её лица к сопровождавшим служанкам. Грек прочистил горло, чуть повысил голос: — Оставьте нас.       Нигяр посмотрела на Хюррем вопросительно. Та только кивнула. Сдержанно, но ясно.       Служанки поклонились и оставили их. Хюррем посмотрела на него спокойно. Слишком спокойно. — Что-то случилось? — спросила она, ровно, даже чуть холодно.       Ибрагим, ожидавший чего угодно застыл. Этот спокойный голос выбил у него почву из-под ног. — Нет… — выдохнул он. — Но…       Он замялся. Сделал шаг. И вдруг произнёс: — Я скучал, Хюррем.       Хюррем чуть приподняла бровь, но не позволила себе удивления. Отступила на шаг. Скрестила руки на груди — почти жест защиты, но внутри неё уже закипал другой огонь. — Правда? — тихо произнесла она. — А полчаса назад ты усиленно делал вид, что меня не существует.       Ибрагим отвёл взгляд, как будто даже на секунду не выдержал её молчаливого укора. Взгляд его стал тяжёлым. Тихо начал: — Я не хотел тебя расстроить. И уж тем более заставить усомниться в моих чувствах. Просто… — он провёл рукой по затылку, будто отгоняя груз мыслей. — Голова кругом. Это расследование... оно засасывает. Ни одной минуты покоя. Я всё думаю — кто, зачем, почему. И ни на что больше не остаётся сил.       Паргалы замолчал. Вздохнул. Руки его безвольно опустились вдоль тела. Он сам понимал, как это звучит: оправдание, запоздалое, неловкое. Почти жалкое. И вряд ли оно могло утешить Хюррем — её, такую острую, проницательную, гордую.       Но она его удивила.       Рыжеволосая медленно подошла ближе. В её глазах всё ещё таился холод, но он был не ледяным, а скорее тревожным, настороженным. В нём не было злости. Только усталость от того, что ей приходится угадывать: рядом с ней — Ибрагим, мужчина... или Ибрагим, великий визирь.       Она коснулась его щеки. Мягко. Почти несмело, как будто бы разрешала себе слабость, только одну, только сейчас.       Ибрагим сразу перехватил её ладонь обеими руками — жадно, крепко, словно она могла отнять её в любую секунду и уйти навсегда. — Хорошо, — тихо сказала девушка. — Я поняла. Верю тебе. Но... — она оглянулась, хмурясь, будто только сейчас вспомнила, где они находятся. — Поговорим позже. Точно уж не здесь. Вернись к себе. Отдохни с дороги.       Ибрагим не отпустил её руку. Поднёс к губам, нежно, будто к реликвии, и оставил поцелуй в самую середину запястья — туда, где пульс. — Я планировал сделать это с тобой, — сказал он, полуулыбаясь, с той смелостью, которая возникает, когда чувствуешь себя прощённым.       Хюррем прищурилась. Не без удовольствия, но и не без угрозы. — Молчи, Ибрагим. Не закапывай нас своими намёками. — Ладно, ладно, — усмехнулся грек, чуть сильнее сжав её пальцы. — Молю, только не убей этим взглядом. Я всё ещё хочу жить... желательно ради тебя.       Она фыркнула, выдернула руку, но не резко — скорее, напоминая, что момент близости окончен. — Тогда иди, пока я действительно не передумала.