Глава 31. Морская Дева и Лунный Принц

Несколько дней спустя

      Ночь опустилась на берег, как прозрачный шёлковый покров. Небо раскинулось над ними — глубокое, звёздное, будто сотканное из света и тьмы в равных долях. Где-то далеко, у линии горизонта, дремало море: тяжёлое, живое, с ленивым дыханием волн, набегавших на камни. Воздух пах солью, нагретым песком и дымом факелов. Ветер скользил по бархатным складкам шатра, то раздвигая их, то вновь смыкая, будто бы играл в прятки со светом.       Внутри всё дышало покоем. Огонь бросал колеблющееся золото на ткани, на низкие подушки, на их переплетённые тени. Ибрагим полулежал, опершись на локоть, с задумчивым лицом, на котором плясали отсветы пламени. Рядом находилась Хюррем: тёплая, утомлённая, с распущенными волосами, которые отливали медью в свете пламени. Она прижималась к нему, чувствуя, как его грудь поднимается под её ладонью, как медленно и ровно бьётся сердце.       Ни шагов, ни голосов, ни лязга металла.       Стражи тоже были здесь, но далеко. Отряд стоял у подножия мыса, за поворотом скал, где не было слышно ни их голосов, ни звона оружия. Паргалы ещё у причала велел им держаться подальше. Никто не посмел возразить. Он выбрал место так, чтобы в пределах шатра царили только ночь, тишина и ветер, а бдительность оставалась там, где не нарушает покой. — Тихо, — прошептала Хюррем. — Как будто весь мир исчез.       Ибрагим провёл ладонью по её плечу, по линии шеи, легко, почти благоговейно. — Пусть исчезнет, — ответил он негромко. — Мне достаточно этого.       Рыжеволосая тихо рассмеялась. — Даже мир тебе надоел? — Нет, — мужчина улыбнулся краем губ. — Просто впервые я не хочу бежать.       Она повернула к нему лицо, заглянула в глаза — в них не было ни льда, ни огня, только усталый покой. Тот самый, которого они оба не знали слишком долго.       Ибрагим чуть наклонился, отметив легчайшее напряжение в её взгляде. — Хюррем… как ты себя чувствуешь? Ты раньше говорила, что голова болит.       Она улыбнулась мягко, едва заметно. — Уже всё хорошо. Лекарь приготовила хороший отвар. Боль отпустила, больше не беспокоит.       Он провёл большим пальцем по её щеке, словно убеждаясь, что слышит правду, и только тогда дыхание его стало ровнее.       За пределами шатра оставался весь их мир: ослепительный, жестокий, полный страха и власти. Здесь же, ни дворца, ни титулов, ни стен. Только двое, и ночь, и дыхание ветра, мягко касающееся бархата и кожи.       Хюррем провела пальцем по линии его ключицы, ощутила, как под кожей вздрогнула мышца. Её голос стал ещё тише: — Если бы можно было остановить время… — Оно не остановится, — прошептал мужчина, не открывая глаз. — Но, может быть, на миг притворится, что нас нет.       Девушка замерла, слушая. Где-то вдали скрипел канат, глухо ударялась о мачту лодки, и море снова дышало — медленно, как спящий зверь. Факелы потрескивали, осыпая угли. Ибрагим обнял её крепче, уткнулся лицом в её волосы, впитывая их запах: терпкий, пряный, с горчинкой.       Хюррем закрыла глаза. Мир сузился до его дыхания, до шороха огня и до лёгкого шёлка, ласкавшего кожу. Ей вдруг показалось, что вся их жизнь — это буря, из которой они вырвались лишь на мгновение, чтобы вдохнуть. Мгновение, но, может быть, именно оно и есть всё, что у них останется.       Рыжеволосая вздохнула — едва, почти неразличимо, но этот вздох нарушил хрупкий покой ночи, словно лёгкая рябь на воде. В памяти мелькнули события последних дней: яркий свет приёмного зала, напряжённые лица, новости, упавшие тяжёлым камнем в сердце. Она открыла глаза и, не поднимая головы, заговорила — тихо, будто боялась разрушить ночь своими словами: — Приготовления идут полным ходом… Скоро Мустафа отправится в свой санджак. Но меня беспокоит Махидевран...       Ибрагим слегка повернул голову и поцеловал её в висок коротко и успокаивающе, как будто знал: за этими словами скрывается больше тревоги, чем она позволяет себе показать. — Не переживай, — мягко ответил грек. — Лекари быстро поставят её на ноги. А уж забота сына добавит сил. Слишком разволновалась из-за отъезда.       Хюррем молчала, вспоминая тот злополучный вечер. После ужина, где Султан объявил о назначении Мустафы, на следующий день Махидевран резко приболела. Слишком резко. Но подготовку никто не отменял — на этом настояла Валиде.       Черкешенка пыталась участвовать во всём, но подавленное состояние не позволяло ей этого по-настоящему. Она тускнела, как свеча под порывом ветра, и это пугало Хюррем. — В отъезде ли дело? — прошептала она, едва слышно, почти для себя.       Визирь не расслышал — или сделал вид, что не расслышал. Его ладонь продолжала гладить её плечо, возвращая к настоящему, к теплу, к покою, который держался между ними сейчас тонкой, но удивительно прочной нитью. — Давным-давно, когда мир был молод, а боги еще бродили среди смертных, жила в бездонных глубинах океана прекрасная Морская Дева по имени Таласса, — негромко начал Ибрагим, всматриваясь в тёмную гладь моря. — Её красота соперничала с сиянием подводных дворцов. Но сердце ее тянулось к небу, где каждую ночь появлялся загадочный Лунный Принц. Очарованная его бледным светом, Таласса поднималась к поверхности, чтобы полюбоваться им издалека, шепча ему свои тайны.       Хюррем подняла голову, слегка удивлённо взглянув на мужчину. Неожиданность его настроения, его голоса, его рассказа — всё это сбило её на мгновение. Но Паргалы, кажется, не заметил её смятения, или же намеренно сделал вид, что не заметил. Он лишь продолжил, его слова текли плавно, будто сама вода говорила его устами: — Однажды, переполненная желанием быть ближе, она устремилась вверх, к самому небу. В воздухе ее тело преобразилось: ноги срослись в мерцающий хвост, позволяя ей летать. Так, в облике морской змеи, она приблизилась к Лунному Принцу. Он был поражен ее смелостью и красотой.       Ибрагим перевёл взгляд на девушку. В его глазах — тёплый блеск, в жесте — ласковая уверенность. Визирь осторожно заправил выбившуюся прядь за её ухо, и Хюррем прикрыла веки, смягчаясь под его голос, под его присутствие. — Они встретились, и Лунный Принц, очарованный, рассказал ей о своем небесном пути, а она – о чудесах океана. С тех пор, каждую ночь, когда луна освещала небо, Таласса превращалась в летающую змею и поднималась к своему возлюбленному. — И что же стало с ними? — рыжеволосая спросила тихо, но в её голосе звучала не только заинтересованность, но и что-то большее — отголосок собственных надежд.       Ибрагим улыбнулся, и в его глазах отразился свет факелов, словно отблески далёких звёзд. — Легенда гласит, что их любовь была настолько сильна, что она изменила саму природу. Лунный Принц, чтобы быть ближе к своей возлюбленной, спускался всё ниже, а Таласса, в свою очередь, поднималась всё выше. И вот однажды, в момент наивысшего слияния их миров, когда луна была полна и море спокойно, они встретились на самой границе.       Он замолчал, позволяя тишине стать продолжением истории. — И в этот миг, когда их губы коснулись друг друга, произошло чудо. Лунный Принц остался на земле, а Таласса, обретя ноги, смогла ходить по суше. Но их любовь не угасла. Она лишь обрела новую форму. — Новую форму? — повторила Хюррем, её взгляд был прикован к его лицу. — Да, — кивнул Ибрагим. — Лунный Принц стал первым царём, который правил землёй, а Таласса, став его королевой, принесла в мир красоту и мудрость моря. И говорят, что каждая капля росы на рассвете - это слеза Талассы, скучающей по своему морскому дому, а каждый луч луны, пробивающийся сквозь облака, — это привет от Лунного Принца, который помнит свою любовь.       Мужчина обнял её, прижимая ближе, будто защищая от ветра, от темноты, от прошлого. — И эта история, госпожа, напоминает нам, что даже самые разные миры могут соединиться, если любовь достаточно сильна. И что даже в трудные времена, когда кажется, что всё потеряно, всегда есть место для чуда. — Красивая сказка, — выдохнула рыжеволосая, и слегка сжала ткань своего платья. — Жаль в жизни всё не так. Есть враги, есть препятствия.       Ибрагим слегка отстранился. В его взгляде блеснула хмурая насмешка: — Я, между прочим, стараюсь скрасить ваши мрачные думы, госпожа, а вы и не цените, — он усмехнулся, его глаза блеснули в полумраке. — Но разве сказки не для того, чтобы дарить надежду? Разве не в них мы ищем утешение, когда реальность кажется слишком суровой?       Он наклонился ближе; его дыхание скользнуло по её щеке. — Но я всё понимаю, — тихо добавил он. — И сделаю всё, чтобы покой вернулся в нашу жизнь. Осталось лишь найти предателя и наказать виновных.       Голос его стал жёстче. Хюррем увидела, как напряжённо заходили желваки. — Ты так и не рассказал о поездке в Стамбул... — осторожно напомнила она. — И даже не хочется вспоминать…       Но её пристальный взгляд заставил его уступить. Он коротко описал произошедшее в столице, умолчав о некоторых деталях. Хюррем слушала внимательно, вдумчиво, и спустя паузу произнесла: — Всё слишком гладко выходит… Ты говоришь, лица Аяза Паши вы так и не увидели? И тела — тем более. Я его не знаю, тебе виднее… но возможно, это был не он?       Ибрагим вздрогнул. Эти мысли грызли его давно, но он отказывался признавать собственную ошибку. — Кто бы в здравом уме пошёл на такую смерть? — пробормотал он. — Сдался бы, рассказал всё…       Хюррем слегка поднялась, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. — Значит, нашли того, кому действительно нечего терять. Или… Аяз Паша и вправду предатель. Допроси вновь Давуда. И второго… Кемаля. — Кто-то сплёл слишком вязкую паутину, — прошептал грек. — Не кто-то, Ибрагим, — резко перебила Хюррем.       И одновременно, почти одним дыханием, они произнесли: — А Валиде.       Они обменялись хищными, почти торжественными улыбками. — Не скрывай, — тихо сказала Хюррем. — Ты тоже понял: игру ведут двое. Одно лицо — уже известно. Второе ещё скрывается в тени.       Она откинула прядь волос, обнажая шею. Ибрагим, не удержавшись, наклонился и оставил влажный поцелуй у основания её кожи. Его голос стал хриплым: — Кстати… что там твоя новоявленная шпионка?       Хюррем, улыбнувшись краешком губ, склонилась к нему ещё ближе — настолько, что её дыхание смешалось с его. Тонкие пальцы скользнули по щеке визиря, едва касаясь кожи, и она шепнула прямо в его губы, игриво, почти дразня: — Пока ничего существенного. Знаешь же, в гареме не протолкнуться от лишних глаз и ушей… Но… у меня есть вопрос.       Она внезапно отстранилась, словно играя с огнём и наслаждаясь тем, как он обжигает. Ибрагим тихо, раздражённо и в то же время жадно выдохнул, уловив пустоту, которая в одно мгновение возникла между ними. В ней отражалось его нетерпение, пробуждённое ею же намеренно или случайно.       Близость госпожи разгорячила его кровь, и он чуть склонил голову, словно пытаясь вернуть мгновение, которое она оборвала. Но Хюррем уже подняла взгляд, серьёзный, внимательный, с той хищной любознательностью, что всегда вызывала у него странное сочетание восхищения и тревоги. — Ты знаешь что-нибудь о взаимоотношениях Валиде и Шах? — спросила девушка негромко, но в её голосе была сталь, умело скрытая за бархатной мягкостью.       Грек удивлённо моргнул, будто этот вопрос ударил в самое неподготовленное место. Он на секунду задержал дыхание не от страха, а от мысли, что Хюррем в очередной раз дотягивается до нитей, о существовании которых многие даже не подозревали. Но уточнять он не стал. Лишь смиренно, хотя в этом смирении ощущалась внутренняя настороженность, начал говорить: — Насколько помню… — его голос стал ниже, будто он опускался в глубины собственной памяти. — Они всегда были холодны друг с другом.       Паргалы помолчал, а затем тихо, будто шагнул за пределы дозволенного: — Изначальных причин мне неизвестно. Однако… — он задержал её взгляд, будто спрашивая без слов, стоит ли идти дальше. — Есть одна история.       Хюррем чуть наклонилась вперёд, её глаза вспыхнули вниманием. Она знала: сейчас он расскажет то, что долгие годы циркулировало лишь в шёпотах, за закрытыми завесами, в тайных комнатах женских покоев и пустынных коридорах дворца. — Я слушаю, — произнесла она мягко, но настойчиво. — В те времена, — начал Ибрагим после короткой паузы. — Я служил у шехзаде Сулеймана всего полгода. Мы сблизились: я, Хатидже, Шах… и даже Рустем. Хотя с ним, — он усмехнулся, качнув головой. — Это было скорее безмолвное соглашение терпеть друг друга. Мы оба были слишком горды, чтобы признать хоть какую-то симпатию.       Его улыбка постепенно угасла, уступая место сосредоточенной задумчивости. — Но однажды, совершенно неожиданно, я заметил, что госпожа… — он осторожно произнёс имя, будто держал в руках хрупкий сосуд, — Шах стала относиться ко мне иначе. Как-то тепло, слишком тепло для тех стен, что она сама же вокруг себя воздвигла. Она казалась недоступной, невосприимчивой к чувствам, будто её сердце было создано из тонкого льда… но лёд всё же начал трескаться.       Хюррем чуть приподняла бровь, внимательно слушая. — И всё разрешилось довольно быстро, — продолжил грек с мягкой честностью. — Она поняла, что ей лишь… показалось. Иллюзия близости, мимолётное заблуждение юности. Мы оба были почти детьми — с амбициями, мечтами и странной жаждой быть понятыми. Но…       Ибрагим тихо втянул воздух. — А потом в нашей жизни появился Мерджан.       Он на мгновение прикрыл глаза, будто воспоминание повеяло холодом. — Мерджан был… человеком редкого дарования, несмотря на юный возраст. Его взяли ко дворцу как мастера миниатюры, одного из лучших молодых художников своего времени. Он работал с архивами, создавал копии старинных карт, иногда иллюстрировал летописи по приказу повелителя. Тонкая, почти ювелирная работа. И именно благодаря этому он часто бывал рядом со Шах — она с детства увлекалась рукописями и редкими книгами.       Ибрагим открыл глаза. Взгляд его был тяжёлым. — Вот с ним у неё действительно возникли настоящие чувства. Тихие, глубокие… и, увы, запретные. Долгие годы им удавалось скрываться, — он слабо усмехнулся. — А мы помогали, как могли. Хатидже отвлекала мать, хотя казалось, что с сестрой они всегда вели тайное соперничество . Я сам подменял стражу, когда это было необходимо. Даже Рустем однажды прикрыл их — хотя сделал бы вид, что никогда этого не было.       Хюррем наклонилась вперёд, настороженно и чуть недоверчиво. — И ни брат, ни Валиде об этом не узнали? — уточнила она. — Сулейман — нет, — ответил Ибрагим. — А вот Валиде… рано или поздно узнаёт всё. И когда узнала…       Грек замолчал, будто слова стали горькими. — Её гнев не знал границ. Для неё это было позором, тенью на имени династии, плевком в её собственный авторитет. Она видела в этом слабость Шах — не любовь. И увидела угрозу.       Паргалы провёл рукой по шее, будто прогоняя неприятное ощущение. — Тогда я впервые оказался у неё в немилости, — признался он. — Я пытался сгладить углы, объяснить… защитить Шах. Но Валиде была неумолима. Госпожу выдали замуж быстро, без лишних разговоров. Словно избавлялись от проблемы. А Мерджана… — Ибрагим стиснул челюсть. — Его изгнали с позором. Но я уверен: это была лишь официальная версия для самой Шах. Для Султана Селима – серьёзно заболел, поэтому не мог больше служить. На деле…       Он посмотрел на Хюррем, глухо, тяжело: — Его казнили. Тихо, тайно, без следа. Зная Валиде, иначе быть не могло.       Хюррем молчала. Несколько мгновений, только шум моря и их неровное дыхание. — Значит… — прошептала она. — Корни их холодности уходят туда. В грех, который Валиде решила искоренить в самой зародышевой форме.       Ибрагим кивнул. Его голос стал хриплым: — И с тех пор между ними пролегла трещина. Невидимая для чужих глаз… но глубокая, как расщелина в скале.       Хюррем на мгновение замолчала. В её груди переплелись смешанные чувства: сочувствие к сестре, тихое сожаление, и осознание той боли, которую та вынуждена была скрывать за холодной маской. Вот чего стоила эта кажущаяся неприступность. — А отец? — её голос дрогнул, но в нём прозвучала пытливая надежда на правду. — Он знал об этом?       Ибрагим вздохнул, тяжело опуская плечи. — Нет, — произнёс мужчина медленно, будто каждое слово давалось с усилием. — Иначе мне трудно представить, что бы ждало госпожу… Валиде всё обставила мастерски. Он и не говорил с дочерью. А Шах… — он опустил глаза, словно боясь увидеть чужую боль. — Она была слишком подавленной, чтобы сопротивляться.       Его голос приобрёл тихую горечь: — На самом деле, Султан Селим, когда находился со своими детьми, часто словно не был рядом. Я всегда это подмечал. Его мысли редко принадлежали настоящему моменту. А узнав о тебе, о твоей истории, я думаю… может быть, его мысли хоть на мгновение устремлялись к отрешённой дочери?       Хюррем вздрогнула от этих слов. Что-то словно кольнуло её под рёбра, оставляя горькое и холодное ощущение в груди. Она повернулась, пряча лицо в ладонях, пытаясь скрыть капельки слёз, что скопились в уголках глаз. Эти слёзы были не только её собственные — они были отголоском чужой боли, которую теперь она поняла слишком ясно.       Ибрагим осторожно приблизился, словно боясь нарушить хрупкую тишину, и тихо произнёс: — Не держи это в себе, госпожа… иногда молчание сильнее всего ранит.       Хюррем только едва кивнула, не решаясь взглянуть на него. Её сердце сжималось от осознания того, как жестока порой могла быть судьба, и как глубоко спрятанные раны влияли на тех, кого она любила.       Девушка, не поднимая взгляда, почувствовала, как его рука мягко коснулась её плеча. Он не спешил, словно боялся разбудить её болезненные воспоминания. — Всё будет хорошо, — тихо прошептал грек, обнимая её за талию. Его тепло растеклось по её спине, согревая холод, что сковал грудь.       Хюррем дрожала, но позволила себе опереться на него, пряча лицо в его груди. Ибрагим нежно склонил голову, поцеловал её в висок, мягко поглаживая волосы, словно хотел выместить долгие годы боли и обиды одним лёгким прикосновением. — Не вини себя за то, что не могла изменить прошлое, — продолжал он, его голос был бархатным, но твёрдым. — Ты сильнее, чем думаешь, и даже если сердце разбито у кого-то другого… ты не должна позволять ему ломать своё.       Хюррем медленно глубже вдохнула, ощущая ритм его сердца, и впервые за долгие минуты внутри что-то оттаяло. Слезы катились по щекам, но теперь уже без стыда, а как очищение. Ибрагим провёл пальцами по её щеке, убирая капельки, и тихо сказал: — Всё, что было, осталось в прошлом. Сейчас мы здесь, вместе. Никто и ничто не может отнять это.       Её плечи расслабились, дыхание стало ровнее. В его объятиях казалось, что можно выдержать любую бурю, что ни Валиде, ни интриги, ни прошлые раны не имеют власти над тем, что они чувствуют сейчас.       Хюррем наконец подняла голову. Глаза её ещё блестели от слёз, но в глубине уже проступала твёрдость. Она провела ладонями по плечам Ибрагима, словно возвращаясь из глубоких размышлений к реальности, к нему. — Ты прав… — прошептала она. — Прошлое уже не изменить. Но то, что мы знаем о нём… может помочь нам в настоящем.       Ибрагим чуть наклонил голову, всматриваясь в неё внимательнее: — Ты что-то задумала. — Я всегда что-то задумываю, — в её голосе мелькнула слабая, почти игривая искра, но быстро погасла. — Но сейчас… Давай остановимся на мгновение.       Рыжеволосая потянулась к нему за поцелуем, жадным, как глоток воды. Ибрагим ответил на него так, будто слишком долго ждал его: глубоко, осторожно и одновременно с той жадностью, что всегда пряталась под его железной выдержкой. Пальцы мужчины сперва только коснулись её спины, словно проверяя, можно ли позволить себе больше… а затем притянули ближе, принимая её порыв и раскрываясь ему навстречу.       На краткий миг мир действительно исчез.       Тишина, шелест ветра и золото от огня слились в одно — в жар, в дыхание, в мгновение, не принадлежащее никому, кроме них двоих.       Хюррем ощутила, как исчезает напряжение последних дней, словно её тело впервые за вечность вспомнило, что такое быть живой, желанной — не оружием, не пешкой, не тенью чьей-то воли, а женщиной, за которой тянутся руки, сердце и мысль. Она впивалась в его губы, будто боялась, что он растворится, исчезнет, превратится в дым факела.       Его ладони скользнули по её талии, очерчивая изгибы, потом выше, к плечам, к шее — туда, где её пульс бился горячо, быстро, почти тревожно.       Ибрагим оторвался от её губ, но только для того, чтобы провести по её щеке поцелуем: мягким, тянущим, таким, в котором было больше эмоции, чем страсти. Его язык едва коснулся чувствительной кожи за ухом, и девушка вздрогнула, обвивая его шею руками.       Он выдохнул ей в губы: — Если бы ты знала… как давно я ждал, чтобы ты перестала держать всё внутри. Чтобы позволила себе быть настоящей.       Она улыбнулась тонко и дерзко, но в самой глубине улыбки пряталось что-то уязвимое, почти прозрачное. — Настоящая? — её пальцы медленно, нарочно, скользнули по его груди. — Ты даже не представляешь, насколько.       Девушка вновь потянулась к нему, но теперь он перехватил инициативу: надавил чуть сильнее, углубляя поцелуй, и Хюррем ощутила, как по телу пробежала тёплая дрожь. Он разорвал поцелуй только затем, чтобы посмотреть ей в глаза — близко, так что дыхание смешивалось с дыханием. — Скажи мне правду, — прошептал грек, проведя пальцами по её губам. — Что ты задумала?       Рыжеволосая слегка прикусила его палец — мягко, игриво, и от этого у визиря дрогнули ресницы. — Потом, — выдохнула она. — Я расскажу всё потом. Сейчас… позволь мне не думать. Хотя бы одну ночь.       Паргалы смотрел ещё миг, словно пытаясь прочитать между её словами то, что она пока скрывает. Но затем его взгляд смягчился, и он тихо сказал: — Хорошо. Одну ночь.       Ибрагим наклонился, снова ловя её губы. Поцелуй стал глубже, теплее, не поспешный, но уверенный. Его руки лёгким движением раздвинули складки ткани на её плече так естественно, будто он делал это уже сотни раз. Хюррем выгнула шею, позволяя его губам опуститься ниже к линии ключицы, к чувствительной коже на изгибе, где пульс у неё учащался.       Её пальцы скользнули по его спине, чувствуя под ладонями тёплую, сильную мускулатуру. Он откликнулся на это низким, почти неразличимым выдохом, и этот звук, глухой, сдержанный, сделал её тело горячим и лёгким одновременно.       Шатёр будто стал меньше, но не от тесноты, а от плотности воздуха, от их дыхания, от того, как они двигались навстречу друг другу, как свет огня играл на их коже.       Её губы нашли его шею — солёную от морского ветра; её руки — его лицо; её дыхание — его собственный ритм. — Ибрагим… — выдохнула Хюррем так, будто это имя было молитвой.       Паргалы прижал её к себе, переворачивая так, что она оказалась под ним, и их улыбки на одно мгновение встретились — заговорщицкие, хищные, будто они делили тайну, которой не было у всего остального мира. — Я здесь, — прошептал он, касаясь углом губ её подбородка. — Сколько бы ни потребовалось.       Его вес, его тепло, его запах — всё это закрывало за собой ночь, как плотную портьеру, не впуская в неё тревоги.       Но где-то среди поцелуев, среди прикосновений, между ударами сердца, тревожные мысли били слишком громко…       Её пальцы вонзились в плечи Ибрагима чуть сильнее, чем она хотела, и он поднял голову, всматриваясь в её лицо. — Что? — спросил грек тихо, хрипло, но заботливо.       Хюррем медленно провела ладонью по его щеке, словно стирая свою собственную мысль. — Ничего… — прошептала она. — Ничего. Завтра.       Она сама накрыла его губы поцелуем, решительно уводя его, и себя, обратно в эту ночь, которую она не позволит разрушить ничему.       В порыве, резком, почти отчаянном, Хюррем схватила край его кафтана и одним движением сорвала с плеч. Ткань упала на пол, шелк зашуршал, но она уже тянулась к рубашке, пальцы дрожали не от холода, а от желания, от нетерпения. Рубашка поддалась так же легко.       Ибрагим потянулся к ней, желая вернуть её губы к своим, но она замерла.       Её глаза расширились… и погасли. Не от страсти, а от ужаса. — Что… это? — прошептала она едва слышно, но в тоне было больше боли, чем в крике.       Визирь не сразу понял. Весь ещё растворённый в её дыхании, в тепле её тела, он хотел снова коснуться её, но взгляд девушки застыл где-то ниже его лица. Мужчина проследил за её взором, и только тогда осознал.       Все то, что он спрятал под словами, под полуправдой, спрятал от неё — было теперь обнажено огненным светом.       Его спина и грудь — испещрённые множеством свежих рубцов. Ровные длинные полосы, рваные следы, тонкие, глубокие. Некоторые ещё покрасневшие. Другие припухшие. Следы слишком новые, чтобы забыть их боль.       Хюррем придвинулась, медленно, будто подходила к пропасти.       Ибрагим прикрыл глаза. На миг, всего лишь миг, на лице промелькнуло что-то, похожее на смертельную усталость. На то, что он никогда не позволял никому увидеть. — Ибрагим… — голос сорвался, стал тонким, дрожащим. — Что это?.. Откуда это?!       Её пальцы почти не касались его кожи — она боялась причинить ему боль одним взглядом. Но рыжеволосая все равно тянулась, будто хотела убедиться, что это правда, а не грёза, не кошмар.       Грек осторожно взял её ладони, обе, и притянул их к своим губам. Поцеловал их медленно, тихо, будто умиротворял боль не на её руках, а на своей душе. — Прошу… — сказал он хрипло. — Не нервничай.       Ибрагим поднял на неё глаза усталые, но тёплые. — Это пустяк. Я ведь здесь. Перед тобой.       Но девушка качнула головой, резким маленьким движением, словно его слова только усилили удар. — Пустяк?.. — в её голосе был страх, гнев, сочувствие, вина — всё сразу, одно поверх другого, как слои дымки. — Кто… кто сделал это с тобой?       Ибрагим отвёл взгляд.       Этот жест, маленький, почти незаметный, пробил её сильнее любых рубцов.       Хюррем пальцами почти невесомо коснулась одной из долгих, свежих полос на его груди. И Ибрагим — сильный, несгибаемый, привыкший терпеть всё — тихо вздохнул, не от боли, а от того, что не успел спрятать это от неё. — Почему ты не сказал? — прошептала она. — Почему позволил мне думать, что с тобой всё в порядке?       Он медленно прикрыл её руку своей ладонью, притягивая ближе к себе, почти бережно. — Потому что мне не нужно твоё сожаление, Хюррем, — сказал он тихо. — Мне нужна ты. Целая. Сильная. Ты - моя опора.       Но её лицо исказилось от гнева и боли. — А я что? — прошептала она. — Что же тогда ты для меня? Тень? Призрак? Человек, который исчезает и возвращается… вот таким?!       Её голос дрогнул и сорвался на горячий шёпот: — Ты мог умереть.       Ибрагим наклонился ближе, медленно, как будто боялся, что она отступит. Её руки всё ещё были на его груди. Его — на её руках. — Но я не умер, — сказал он. — Я здесь. Перед тобой.       Он наклонился, коснулся лбом её лба, так тихо, будто это был не жест близости, а клятва. — И это единственное, что имеет значение.       Хюррем подняла голову, и в её глазах вспыхнул тот дикий, обжигающий огонь, который знали лишь немногие, и который всегда обращался в пепел всё, чего касался.       Её голос стал низким, угрожающим, почти рычащим: — Не смей умирать.       Пальцы её сжались на его плечах. — Не смей скрывать от меня свои раны.       Она наклонилась к нему, ближе, так что её дыхание коснулось его губ. — Иначе… — она почти коснулась носом его щеки. — Клянусь Аллахом, я придушу тебя.       Он моргнул — удивлённый, обезоруженный, а затем коротко хрипло рассмеялся. — Придушишь? — повторил он с невесомой насмешкой.       Ибрагим откинулся на подушки, мягким, уверенным движением утягивая её за собой. Шелк поддался под их весом, золотые отблески пламени дрогнули, скользнули по их перекрёстным теням.       Хюррем оказалась сверху: колени обрамляли его бёдра, её волосы упали каскадом на его грудь, словно закрывали от мира все его шрамы. Она медленно наклонилась, и её губы почти благоговейно коснулись одного из рубцов — самого длинного, самого свежего.       Кожа под её поцелуем была горячей. Слишком горячей.       Ибрагим рвано втянул воздух — так, будто это прикосновение било сильнее удара. — Хюррем… — его голос сорвался, хриплый, низкий, полный чего-то, что он обычно прятал даже от самого себя.       Она подняла на него глаза снизу вверх — взгляд обжигающий, властный, такой, от которого у мужчин перехватывало дыхание сильнее, чем от клинка у горла. — Теперь не отводи взгляд, — прошептала она. — Смотри на меня.       Он посмотрел и замер. Только сердце под её ладонью било быстро, неровно, как будто пыталось прорваться наружу. — Скажи мне правду, — потребовала она. — Кто сделал это с тобой?       Она не получила ответа. Но и не ждала. Не сейчас. Слова были меньше, чем дыхание его груди под её ладонью. Меньше, чем этот рваный выдох, от которого у неё внутри что-то сладко сжалось. — Хюррем… — повторил грек.       Она снова склонилась над ним, позволила своим волосам рассыпаться по его коже, мягко, как пламя, как прикосновение шелка. Её губы снова нашли рубец — теперь чуть выше, ближе к ключице, к тому месту, где под пальцами бьётся жизнь. Она поцеловала его едва-едва, почти неслышно.       Ибрагим выгнул спину, будто от её прикосновения проступила боль — или желание, что было почти тем же самым.       Он поднял руки и осторожно, словно боялся нарушить её хрупкую ярость, провёл ладонями по её талии. Притянул ближе. Ещё ближе. Так, что она почувствовала, как его дыхание касается её горла.       Хюррем прижалась щекой к его груди, к самым свежим следам боли, и прошептала: — Ты понял всё, что я тебе сказала?       Визирь улыбнулся медленно и опасно уголком губ. Почти довольный её яростью. — Да, — хрипло выдохнул он. — Понял.       Она приподнялась, скользнув ладонью по его груди вниз — так мягко, что у него дрогнули мышцы. — Хорошо, — ответила рыжеволосая, и её голос стал другим: ниже, темнее, почти дымным.       Ибрагим приподнялся ей навстречу, но она ладонью прижала лёгким, но властным движением его к подушкам. — Нет, — прошептала она.       Хюррем снова наклонилась и поцеловала его ниже, по линии ребер, касаясь каждого рубца, словно стирала их своим теплом.       Его дыхание стало прерывистым, горячим, пальцы вцепились в ткань под ними. — Хюррем… — его голос стал шепотом, почти мольбой. — Ещё… не мучай…       Она подняла голову, медленно, лениво, будто наслаждалась каждым мгновением его беспомощности. — А разве ты не любишь, когда я мучаю тебя? — её улыбка была опасной, почти хищной.       Он ответил взглядом тяжёлым и обжигающим.       Но она снова наклонилась к его груди, касаясь губами его кожи — там, где не было ни боли, ни следов, где он был просто мужчиной, который отдаёт ей себя без остатка.       Его руки скользнули по её бёдрам, медленно, неумолимо притягивая её ближе, но она снова остановила его: — Тише, — прошептала девушка. — Сегодня я забираю твою боль. Всю.       Хюррем почувствовала, как под её ладонями у него дрожит кожа от того, что он впервые за долгое время позволял себе быть беззащитным. Перед ней. Только перед ней.       Она провела пальцами ниже, по линии его живота — медленно, так, чтобы его дыхание сбилось, чтобы он не знал, где закончится её ласка и начнётся пытка. Его глаза мгновенно потемнели, стал заметен тот хищный голод, который он обычно скрывал под холодом рассудка. — Хюррем… — голос Ибрагима был низким, сорванным, будто из него вырывали воздух. — Тсс… — она наклонилась к его уху, язык нежно коснулся мочки.       Рыжеволосая скользнула бедрами по его телу, чувствуя, как он напрягся под ней весь горячий, готовый сорваться, но сдерживающий себя ради неё. Она знала эту силу, знала, как опасно её дразнить и делала это всё равно.       Её пальцы вплелись в его волосы, слегка дёрнули назад, оголяя его горло. Она поцеловала его там — жестко, владетельно. Ибрагим выдохнул сквозь стиснутые зубы, полураскрыв глаза.       Он попытался приподняться, прижать её к себе, взять обратно часть контроля, но Хюррем остановила его ладонью на груди: — Нет, — прошептала она, зная, как сводит его с ума это «нет». — Лежи. Так… как я скажу.       В его взгляде вспыхнул огонь тот, что она могла зажигать одним словом. Желание, ярость, покорность и голод — всё одновременно.       Она медленно провела ладонями вверх по его рукам, словно перечёркивала рубцы своим теплом. Он дрогнул, и на этот раз не сдержался: его пальцы впились ей в бёдра, удерживая, чтобы не потерять себя.       Хюррем склонилась к нему, коснулась его губ не полностью. Визирь рванулся к ней сам, но она вновь отстранилась: — Потерпи… — её голос стал мягким, шелковым, но от этого только более опасным. — Я хочу почувствовать каждый твой вдох. Каждый.       Ибрагим застонал тихо, подавленно, как будто она сводила его с ума одним присутствием. Её руки снова спустились ниже, смелее, настойчивее, и он выгнул спину, позволяя, подчиняясь, отдаваясь. — Хюррем… — его голос сорвался, стал хриплым. — Если ты продолжишь… — Я продолжу, — она мягко коснулась лбом его лба.       Заговорщицкая улыбка заиграла на губах Хюррем, когда она медленно сбросила с плеч платье. Ибрагим, едва заметно подавшись бёдрами вперед, замер. Тихий вздох сорвался с её губ, но она не отступила, продолжая сладостную пытку. Отблески огня ласкали бархатную кожу, вырисовывая изгибы её точеной фигуры.       Мужчина не выдержал, провел ладонями от груди к животу, но неожиданно Хюррем опустилась ниже, игриво приподняла край его штанов, и её рука скользнула к разгорячённой плоти. От одного лишь прикосновения Ибрагим запрокинул голову, отдаваясь всепоглощающему блаженству.       Трепетное прикосновение губ – и в душе Паргалы расцвёл фейерверк, взрываясь миллионами искр. Хюррем, словно опытный художник, касалась его нежными мазками, внимая каждому вздоху, каждому стону, словно музыке, звучащей только для неё. В этом танце страсти он был лишь её владением, её творением.       Пальцы Ибрагима впивались в волны ее волос, сжимали их, направляя, подчиняя. Внизу живота Хюррем разгоралось пламя, требуя утоления, тело жаждало его прикосновений до исступления. Завершив ласку, она отстранилась, проведя языком по влажным, алеющим губам. В ту же секунду визирь обвил ее руками, увлекая в пропасть поцелуя, глубокого и жадного.       Хюррем едва слышно застонала, когда Ибрагим, одним стремительным и властным движением, опустил её на себя. Она откликнулась, отдаваясь ритму, их тела сплелись в едином танце страсти. Внезапно мужчина впился зубами в нежную кожу её шеи. Рвано выдохнув, Хюррем прошептала: — Заметят…       Ибрагим провёл языком по алеющей отметине, обжигая её, и хрипло выдохнул в ответ: — Скроешь.       Хюррем зарылась лицом в его плечо, пряча расплывшуюся улыбку, и тихо вскрикнула от очередного, обжигающего толчка. Волна наслаждения неумолимо приближалась, и, чувствуя ее жаркое дыхание, грек, словно одержимый, наращивал темп, вырывая из горла девушки все более отчаянные стоны.       Ее ногти впились в его спину, оставляя красные следы на разгоряченной коже. Хюррем казалось, что она летит в пропасть, без возможности ухватиться за что-либо, кроме него. Этот мужчина, незнакомец, ставший за короткие мгновения самым близким человеком, держал ее на краю, заставляя балансировать между мукой и блаженством.       Рыжеволосая чувствовала, как его горячее дыхание опаляет ее шею, слышала глухие стоны, вырывающиеся из его груди. Они смешивались с ее собственными, составляя дикую, чувственную симфонию. Мир сузился до этих объятий, до этих жарких прикосновений, до этого безумного ритма, который отдавался пульсацией в каждой клетке ее тела.       И вот, когда девушка была уже на грани, когда казалось, что еще один толчок и она рассыплется на тысячи осколков, волна накрыла ее с головой. Горячая, обжигающая, всепоглощающая. Хюррем закричала во весь голос, теряя сознание в объятиях неутолимой страсти. Ибрагим замер, его тело содрогалось в такт ее конвульсиям, а затем, сдавленный стон вырвался из его горла, и он обмяк всем телом.       Мир постепенно возвращался. Дыхание выровнялось, сердцебиение утихло. Хюррем, все еще прижимаясь к Паргалы, чувствовала, как его тепло медленно возвращается к ней, согревая ее остывшее тело.       Они лежали молча, пытаясь отдышаться и прийти в себя после бури. Хюррем чувствовала себя опустошенной, но в то же время наполненной какой-то невероятной, пьянящей энергией. Она прильнула к нему и прошептала: — Ты – моя жизнь.

***

      Ночь стояла густая, тяжёлая. Сулейман стоял на террасе, неподвижный, как высеченная в мраморе тень. Он смотрел на звёзды холодные и далёкие, и затем опускал взгляд к горизонту, туда, где в темноте едва различимо шевелился раненый Стамбул. Город дышал прерывисто, натужно, словно без него — без его руки, без его воли — ему становилось ещё больнее.       Он сжал пальцы на каменном парапете. Шероховатость камня больно впилась в ладонь, и это было лучше, чем пустота мыслей, что преследовала его последние дни.       Позади раздались тихие шаги — осторожные, почти невесомые. К его спине прижалась хрупкая фигура. — Мой султан, — тихо произнесла Турна, её голос чуть дрогнул в ночном воздухе. — Не мучай себя. Пойдём в покои. Тебе нужно следовать рекомендациям лекаря.       Он слегка отстранился, резким, сухим движением, будто отрезал нить, которой она пыталась его удержать. Голос прозвучал грубее, чем он рассчитывал: — Я уже полностью здоров.       Турна не возразила, лишь качнула головой, принимая его упрямство. Она шагнула вперед и встала рядом, не касаясь его, но разделяя с ним холод ночи. Несколько мгновений они стояли молча, плечом к плечу, глядя на сад.       Сулейман вдруг сказал: — С утра отправлюсь в путь. В Стамбул.       Турна резко подняла на него глаза, удивление застыло в её взгляде, будто она пыталась разглядеть в его словах скрытый смысл. — Ты уверен?.. — Да, — спокойно, почти строго ответил он, но в тоне звучала тяжесть, от которой её сердце сжалось.       Она опустила глаза, будто боясь увидеть в его лице то, что сама ещё не осмеливалась признать. — Надеюсь, наша разлука будет недолгой… — произнесла Турна, губы дрогнули, а плечи чуть опустились. — Только твой след исчезнет за пределами дворца, я уже начну скучать.       Сулейман тяжело вздохнул. Он осторожно обнял её за плечо, и это было не просто движение, а жест силы, защиты и одновременно сожаления. — Я не буду что-то обещать, Турна, — сказал мужчина тихо, но с непоколебимой твердостью. — Впереди у нас много трудностей.       Его взгляд стал тяжёлым, и Турна ощутила, как холодная тьма ночи внезапно плотнее сжимает её грудь. Она прижалась щекой к его плечу, пытаясь найти утешение и силы в этом молчаливом прикосновении. — В нашей жизни так много плохого. И единственным светом здесь должна быть любовь.       Она медленно обвела взглядом пространство вокруг них: ночной дворец погружался в темноту, балконы снизу были пусты, свечи не горели, лишь лёгкий холодный ветер играл с её волосами.       Губы Турны дрогнули ещё сильнее. — И мне так жаль тех, кто лишился её, — произнесла она едва слышно, почти для себя, но Сулейман услышал. — О чем ты? — спросил он.       Турна отвела взгляд. Она делала опасные шаги и знала, что каждый неверный поворот слов может обернуться непредсказуемым исходом. — Я долго думала, — тихо сказала она, — Хюррем Султан… она ведь ещё так молода, но уже вдова… Может это гложет её? Может это сердце её ярости?       Сулейман нахмурился. Его глаза скользнули к балкону сестры, где темнота сгущалась, словно сама ночь укрывала её покой. — Смотри, — голос девушки стал мягче, но с оттенком грусти. — Свет давно не горит. Хотя ещё не так поздно… Прекрасный цветок не должен увядать в каменных стенах.       Турна с сожалением выдохнула, губы её дрогнули. — Возможно… — произнесла она, и пауза стала давящей. Она замолчала, будто боялась, что её мысли слишком опасны.       Сулейман посмотрел на неё, глаза наполнились нетерпением: — Что возможно? — его тон стал резче. — Предлагаешь выдать Хюррем замуж повторно?       Турна подняла на него взгляд, в её глазах мелькнула тревога, но и твёрдость: — Я… не предлагаю, — произнесла она тихо. — Я лишь думаю, что её сердце ещё не окаменело полностью. И, возможно, если дать ей шанс… она снова станет светлым цветком, а не увядающей розой в этих стенах.       Сулейман нахмурился ещё сильнее, его взгляд вновь опустился на пустой балкон. Луна отражалась в холодных камнях дворца, подчеркивая тяжесть решения, которое он не мог принять легкомысленно. — К сожалению, ее сердце пока что ещё принадлежит только памяти, Турна, — сказал он медленно. — Любой шаг… и последствия могут быть непредсказуемыми.       Турна тихо кивнула, молча признавая правоту его слов. Но в её сердце дрожала тревога, что все слова, все старания пройдут просто так. — Я просто… не хочу, чтобы она окончательно потеряла свет, — прошептала девушка, прижимаясь к его плечу, почти не замечая, как холод ночи обволакивает их обоих.       Сулейман молча перевёл взгляд на балкон ещё раз. Лунный свет окрасил каменные стены мягким серебром, и в этом свете он впервые ощутил, что долг и забота могут идти рядом с состраданием. — Я не могу вмешиваться в ее судьбу, — тихо сказал мужчина, почти себе под нос. — Свет, о котором ты говоришь, найдёт путь… если судьба позволит.       Турна замолчала. Чуть раздражённо повела плечами, но с улыбкой ответила: — Как скажешь.

***

      День радовал редкими теплыми лучами солнца, но коварные облака подбирались к нему со всех сторон, предвещая перемену. Мустафа щурился от света, а рядом, положив голову ему на колени, лежала Мину. Она чувствовала тепло его рук, слышала размеренный ритм сердца, и на мгновение тревоги казались далекими.       Они устроились в саду под яблоневым деревом, подальше от чужих глаз, среди шелестящих листьев и редких птичьих голосов. Мину жадно и с восхищением рассматривала профиль молодого человека, пытаясь уловить в его чертах что-то неуловимое — ту заботу, ту тревогу, что скользила в его взгляде. — О чем твои мысли, шехзаде? — тихо спросила она.       Мустафа какое-то время молчал, разглядывая облака, словно надеясь в их движении найти ответ. Потом перевел на неё взгляд, осторожно смахнул листик с её волос, и его глаза встретились с её глазами. — О будущем, — наконец произнёс он. — И о матушке. Ума не приложу, что с ней вдруг случилось.       Оба тяжело вздохнули, и на мгновение тишина окутала сад, будто сама природа понимала тяжесть их тревог. Мину приподнялась, осторожно, но внимательно, чтобы увидеть каждую черту его лица. — Что говорят лекари? — спросила она, стараясь скрыть трепет в голосе.       Мустафа пожал плечами, его руки нервно сжимали траву под ним. — Переживания так сказались на ней… — его голос дрожал едва заметно. — Сердце и тело не выдерживают душевной тревоги.       Мину на время задумалась, опустив взгляд на листья, что колыхались вокруг их ног. Её пальцы невольно играли с травой, а мысли плели ниточку надежды. — Может быть… — начала она тихо. — Я могу помочь.       Мустафа поднял на неё взгляд, в нём мелькнуло сомнение, но он не перебил. Мину продолжала: — У меня есть способ… Я узнала его от прабабки. Она была травницей на нашей родине в Греции. Знала всё о травах, о лекарствах, о том, как тело и душа связаны. Я могу приготовить отвар для расслабления и… сделать лёгкий массаж головы. Он снимает напряжение, облегчает боль, успокаивает сердце. И… бабушка могла лечить руками. В них была сила некая… и, кажется, она передалась мне.       Мустафа нахмурился, удивление отразилось на его лице. Вдруг он резко вспыхнул воспоминанием: — Так это… — сказал он тихо, задумавшись. — Это благодаря твоим рукам я в ту ночь наконец-то уснул? Я тогда думал, что показалось…       Мину коротко кивнула, слегка опустив глаза. Её щёки залились лёгким румянцем, и она робко улыбнулась. — Да... И о массаже...       Она осторожно положила пальцы на свои виски, как бы показывая технику: лёгкие круговые движения, мягкое поглаживание висков, линии вдоль шеи, затылка и темени. — Лёгкие движения, — пояснила она. — Как будто гладишь воду. Они помогают снять тревогу и усталость. А отвар… — она прижала ладонь к груди, будто хранила тайну. — Из мелиссы, лаванды и мелко нарезанных цветков ромашки. Он успокаивает и тело, и разум.       Мустафа, слушая её, нахмурился, но мысли его быстро повернулись к матушке. Любая надежда казалась достойной попытки, если это поможет вернуть ей улыбку. — Хорошо, — наконец сказал он тихо, чуть медленно. — Я согласен. Всё, лишь бы снова увидеть матушку счастливой.       Мину кивнула, и в её глазах заискрилась тихая решимость.

***

      В покоях Махидевран царил полумрак. Служанка Фидан скромно переступала порог, держа в руках поднос с едой. — Госпожа, прошу, хотя бы немного поешьте, — тихо сказала она, стараясь не задеть нервов хозяйки.       Но Махидевран внезапно обернулась, её взгляд вспыхнул гневом. — Уходи! — выкрикнула она. — Не смей больше заходить!       Фидан кивнула, робко отступив, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Махидевран осталась одна, и тишина словно давила на неё со всех сторон.       Она опустилась на тахту, схватила голову руками, пальцы впились в волосы, пытаясь удержать рассудок. — Да что же со мной? — прошептала она сама себе.        Страх, вина, притяжение… Эдем.       Она сжала ладони сильнее, вспоминая каждый миг того вечера. Отпечаток его губ всё ещё оставался на ней незримой тенью, едва ощущаемой, но неотступной.       День и ночь она прокручивала в голове тот вечер, каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. А он больше никак не давал о себе знать, словно растворился в воздухе. И Махидевран мучилась: страх, страсть, вина — всё переплеталось в одну мучительную нить, от которой не было ни отдохновения, ни покоя.       Черкешенка тяжело вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается и распирается одновременно. Её тело будто оживало и горело одновременно с воспоминаниями, но разум оставался пленником тревоги и безысходности. — Эдем… — тихо прошептала она снова, пальцы сжали покрывало. — Почему ты так властно владеешь мной даже теперь, когда тебя нет рядом?       В дверях появилось тихое движение, и Махидевран сразу узнала Мустафу. Она поспешно выпрямилась, стараясь вернуть себе непринуждённый вид, улыбнулась — лёгкой, почти привычной улыбкой, которая должна была скрыть тревогу.       Но от него не укрывались ни её бледность, ни тусклый блеск глаз.       Мустафа подошёл ближе, аккуратно взял её ладони в свои. — Матушка, — сказал он тихо, но с настойчивостью. — Не притворяйтесь. Я вижу. Не знаю, что с вами, но я не могу больше это выносить.       Махидевран нахмурилась, пытаясь найти оправдание: — О чем ты, сынок? — проговорила она, стараясь сохранить спокойный тон. — Со мной всё в порядке. Вон, собираю вещи.       Она махнула рукой на разбитую шкатулку на полу, на несколько разбросанных платьев, словно этим жестом можно было объяснить и её растерянность, и усталость.       Мустафа тяжело вздохнул. Его глаза на мгновение скользнули по комнате, оценивая беспорядок и напряжение, что витало в воздухе. Потом он медленно отстранился, открыл дверь и пригласил внутрь Мину.       Махидевран застыла в ступоре, а сердце сжалось. Она не ожидала, что он приведёт её. Взгляд метался между сыном и девушкой, пытаясь прочитать в их лицах что-то, чего понять было невозможно. — Мину… Она поможет вам матушка.       Девушка глубоко поклонилась госпоже.       Махидевран резко шагнула назад, голос дрожал от смеси удивления и сопротивления: — Каким образом?       Мину выпрямилась, руки сложила перед собой, взгляд опустила, и начала мягко: — Госпожа, я объясню… — Не надо! — резко перебила её черкешенка, глаза сверкнули, а плечи напряглись.       В этот момент Мустафа сделал шаг вперёд. Его взгляд стал острым, голос твёрже: — Мама… Не противьтесь. Позвольте себе помочь. Хватит!       Махидевран невольно дрогнула. Сын, которого она знала таким мягким и осторожным, теперь открылся с новой стороны — твёрдый, уверенный, способный защищать и вести за собой.       Она сжала кулаки, взгляд упёртый в пол, но сердце не позволяло продолжать сопротивляться. Словно невидимая сила отталкивала страх и гордость.       И лишь покорно кивнула, позволяя Мину приблизиться и начать свою работу, осознавая, что сопротивляться уже бессмысленно.

***

      Мину осторожно протянула Махидевран маленькую чашку с тёплым отваром. В аромате смешались мелисса, лаванда и ромашка, благоухание было мягким, успокаивающим. — Пожалуйста, госпожа, — тихо сказала она. — Попробуйте. Это поможет расслабиться.       Махидевран морщилась, отстраняя чашку. — Я… я не хочу… — начала было она, но взгляд Мустафы остановил сопротивление.       Он стоял рядом, уверенный и внимательный, его глаза мягко требовали доверия. — Матушка, — сказал он тихо. — Выпейте. Пусть она поможет вам.       Наконец Махидевран медленно взяла чашку, ощущая лёгкое тепло отвара. Сделав маленький глоток, она почувствовала, как аромат трав мягко обволакивает её, успокаивает, как будто каждая молекула воздуха приносит облегчение.       Мину встала сзади, аккуратно положила ладони на её виски. Женщина сначала напряглась, почти сопротивляясь, но руки девушки были мягкими, уверенными, и постепенно напряжение спало. — Просто позвольте себе чувствовать, — тихо шептала Мину. — Дышите спокойно.       Она начала мягко водить пальцами по вискам, затем по затылку, мягко растягивая мышцы шеи и скользя вдоль темени. Движения были плавными, почти медитативными, и с каждой минутой Махидевран ощущала, как тяжесть тревог отступает.       Руки Мину творили нечто невообразимое: боль и тревога словно растворялись, а дыхание становилось ровнее, сердце — спокойнее. Женщина закрыла глаза, позволяя себе довериться, хотя ещё несколько мгновений назад она сопротивлялась бы.       Мустафа стоял рядом, наблюдая за матерью, и в его взгляде читалось облегчение. — Дышите глубже, — тихо шептала Мину. — Просто отпустите всё, что держит вас в плену.       Женщина почувствовала, как тяжесть последних дней, тревога и вина медленно сползали с плеч. Лицо расслабилось, губы слегка приоткрылись, а дыхание стало ровным и спокойным. Она впервые за долгое время позволила себе забыть о страхе и боли, даже если на мгновение.       Мустафа стоял рядом, глядя на мать с тихим благоговением. В его глазах отражалось облегчение: видеть её расслабленной, доверившейся кому-то, кого он тоже уважал и любил, было как глоток свежего воздуха. — Мама… — сказал он мягко. — Я вижу, как вам легче. Позвольте себе почувствовать это.       Махидевран приоткрыла глаза, её взгляд встретился с глазами сына. В нём не было упрёка, лишь забота, тихое и тёплое присутствие, которое давало силы. — Спасибо… — тихо прошептала она, едва слышно. — Спасибо тебе, Мину.       Мину улыбнулась, лёгкая, тихая, почти незаметная. — Не за что, госпожа...       В комнате воцарилась тишина, но это была уже не тягостная тишина, а тихий, мягкий мир. Махидевран чувствовала, что она снова может дышать спокойно, а присутствие сына и забота Мину сделали её уязвимость безопасной.

***

      В просторных покоях, где воздух был напоен густым благоуханием роз, легкий ветерок играл с тонкими занавесями, принося с собой отголоски беззаботного детского смеха. — Папа, так нечестно! Ты снова выиграл! — дулась Эсмахан, смотря на Лютфи исподлобья.       Ее маленькие кулачки были сжаты, а на щеках играл румянец от азарта. Мужчина басисто расхохотался, подошел к дочери и ласково потрепал ее по голове, растрепав непослушные темные кудри. — Цветочек мой, гляди меньше по сторонам и тогда будешь самой первой. Ты слишком отвлекаешься на красоту роз, — подмигнул он, указывая на пышные бутоны, украшавшие покои. — Ладно, значит ещё раз! — решительно заявила Эсмахан.       Девочка воинственно выставила вперед свой деревянный меч, игрушечный, но в ее руках он казался грозным оружием. Она обернулась к Шах, что сидела на мягкой тахте, скрестив руки и наблюдая за их игрой. — Мама! Смотри внимательнее, сейчас папа падёт от моего меча! — крикнула она, снова поворачиваясь к Лютфи.       Госпожа улыбнулась, но за этой улыбкой, легкой и мимолетной, спрятала свою глубокую грусть. Она не отрывала взгляда от Эсмахан, от ее пылкой энергии, от ее детской уверенности в победе. Изредка, медленно, она переводила взгляд на мужа, на его смеющееся лицо, и про себя вздыхала. Знакомое чувство, острое и ноющее, свербело в груди.       Эсмахан, увлеченная игрой, не замечала ничего вокруг. Ее мир сузился до деревянного меча, до движений отца, до ее собственного стремления к победе. Она была воплощением жизни, ее непосредственности и чистоты. И именно эта чистота, эта беззаботность, казалось, еще сильнее подчеркивали одиночество Шах.       Внезапно, Лютфи, сделав ловкое движение, выбил меч из рук дочери. Эсмахан ахнула, но тут же рассмеялась, подхватив игрушку. — Ну вот, опять! — воскликнула она, но в ее голосе не было злости, только легкое разочарование. — Не расстраивайся, цветочек, — сказал Лютфи, обнимая ее. — В следующий раз обязательно повезет. — Ладно уж, — Шах устало поднялась с тахты и подошла к дочери. Нежно коснувшись её щеки, она сказала: — Хватит на сегодня игр. Гюнеш отведет тебя в хаммам, чтобы ты привела себя в порядок.       Эсмахан, хоть и немного расстроилась, не подала виду и активно кивнула. — Хорошо, мамочка.       Когда двери за Эсмахан захлопнулись, в покоях словно стало пусто. Шах отвернулась к окну, а Лютфи молчал, устремив взгляд куда угодно, только не на жену. — Мне тяжело здесь, Лютфи... — вдруг призналась девушка, и плечи её поникли.       Лютфи молчал, зная, что любые слова утешения прозвучат фальшиво. Он понимал ее тоску. — Я понимаю, что это необходимо, — продолжила Шах. — Что так нужно ради Эсмахан. Но… как долго это продлится? Как долго я должна притворяться счастливой, когда внутри меня все кричит от боли?       Мужчина за её спиной тихо выдохнул и шагнул вперед. Его рука легла ей на плечо, жест поддержки, лишенный тепла любящего мужа. — Госпожа, я не стану давать пустых надежд и тем более не обещаю невозможного. Но если однажды вы решитесь отбросить свои предубеждения, откроетесь, я буду рядом. А дальше... дальше мы вместе найдем решение.       Шах тряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и обернулась к Лютфи. В ее взгляде мелькнула легкая благодарность. — Да, я знаю. Ты повторяешь это из года в год. Однако... оставим это пока. Как обстоят дела в совете? Нашли предателя?       Визирь устало выдохнул и провел рукой по лицу. — Мне известны лишь обрывки информации, но уже ясно, что дело крайне запутанное. Им занимается Ибрагим Паша. А что до остального... думаю, Повелитель замышляет поход. Он не говорит об этом прямо, но, зная его пылкий нрав, скоро нас ждет что-то великое или, возможно... ужасное.       Шах кивнула, принимая его слова. Взгляд ее скользнул по лицу визиря, пытаясь уловить хоть намек на истинные масштабы угрозы. — Ибрагим Паша... он справится. Он всегда справлялся. Но поход... куда? И с какой целью? Неужели на Восток?       Лютфи пожал плечами, его глаза были полны тревоги. — Пока это лишь догадки, госпожа. Но слухи ходят разные. Говорят о новых землях,о необходимости укрепить границы. Но, как я заметил, Повелитель не раскрывает своих планов. Это всегда держится в строжайшей тайне до последнего момента.       Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — А что касается предателя... Ибрагим Паша уверен, что это кто-то из приближенных. Кто-то, кто имеет доступ к самым важным сведениям. Это осложняет расследование, ведь доверие подорвано.       Шах задумчиво провела пальцами по подлокотнику кресла. — Доверие... это самое хрупкое, что есть в нашем мире, Лютфи. И самое ценное. Если оно потеряно, то вернуть его почти невозможно. Надеюсь, Ибрагим Паша найдет этого человека. Иначе... иначе последствия могут быть куда более разрушительными, чем любой поход.       Она снова посмотрела на визиря, в ее глазах читалась решимость. — А пока... пока мы будем делать то, что должны и готовиться к тому, что принесет нам будущее. Даже если оно будет ужасным. — Интересно... — прошептала Нурджахан, прижавшись к холодной стене подземелья.       Подслушанное одновременно озадачило и вдохновило. Она знала, что расскажет Хюррем Султан.

***

      Ночь окутала дворец своей бархатной пеленой, но для Валиде Султан она была наполнена не покоем, а кипящим гневом. Медленно и величаво, словно хищница, ступающая по своей территории, она двигалась к месту назначения. Под раскидистым кипарисом, чьи ветви казались черными пальцами, тянущимися к небу, стояла высокая тень.       Когда Валиде приблизилась, свет факелов отразился в её глазах холодом, острым, как лезвие. — Что тебе вновь нужно?! — зашипела она. — Прекрати так настойчиво искать встречи! Мы давно всё обозначили каждый для себя!       Фигура обернулась, и в мерцающем свете Балкан предстал во всей своей устрашающей красе. Он улыбался. Но эта улыбка не сулила веселья, она была хищной, полной скрытой угрозы. — Госпожа, — проговорил он, его голос был низким и бархатным, но с оттенком стали. — Вы ведь мудрейшая женщина, как же такая глупость посетила вашу голову?       Мужчина вдруг вынул из-за пазухи мешок. Из его дна стекала густая, алая жидкость, оставляя на земле темные, липкие следы. Валиде отшатнулась, её дыхание перехватило. Балкан, словно наслаждаясь её реакцией, раскрыл мешок и бросил его к ногам матери Султана.       Женщина коротко вскрикнула, её рука инстинктивно прикрыла рот. — Что это?! — выдохнула она, её голос дрожал. — Плод ваших трудов, госпожа, — ответил Балкан, облизывая губы.       Он пнул содержимое мешка ногой, и от этого движения раздался глухой, отвратительный звук. Затем он приблизился к Хафсе, его взгляд был прикован к её лицу. — Надеялись покончить со мной, подослав красавицу ко мне в ложе? — его голос стал ещё тише, но от этого ещё более зловещим. — Так вот смерть бедняжки отныне на вашей совести, а все наши договорённости остаются в силе. Запомните, я всегда на шаг впереди.       Балкан, не дожидаясь ответа, растворился в тени деревьев. Валиде часто дышала, её грудь вздымалась, а взгляд был прикован к тому месту, где он только что стоял. Голова мёртвой девушки, теперь уже несомненно мёртвой, всё ещё стояла перед её взором, её безжизненные глаза казались укором. Затхлый запах, исходящий от мешка, разъедал лёгкие, смешиваясь с запахом крови и страха, который теперь пропитал эту ночь. Хафса почувствовала, как холодный ужас сковывает её сердце. Она была на шаг позади.

***

      Глубокий, безмятежный сон, который еще мгновение назад окутывал Хюррем своим успокаивающим покрывалом, внезапно был разорван. Её чуткое сознание, привыкшее улавливать малейшие шорохи и изменения в тишине дворцовых покоев, мгновенно среагировало. Глаза распахнулись с внезапной резкостью, но реальность вокруг ещё не успела обрести чёткие очертания.       Всё плыло, словно сквозь толщу воды, искажая привычные формы и цвета. Внутри неё поднялась волна ледяного ужаса, скручивая желудок в тугой, болезненный узел. Непонятный, иррациональный страх, не имеющий пока видимого источника, охватил девушку целиком.       Не в силах оставаться в лежачем положении, она резко вскочила, инстинктивно ища опору в этой зыбкой, размытой реальности. И именно в этот момент, когда тело ещё не полностью подчинилось воле разума, её обострённый слух уловил нечто чужеродное – тихое, но отчётливое постороннее движение.       Сердце забилось в бешеном ритме. В её покоях кто-то был. Рыжеволосая, сбитая с толку, но уже готовая к обороне, обернулась. Её взгляд, ещё не полностью сфокусированный, напряжённо скользил по полумраку, пытаясь выцепить источник тревоги. И тогда, словно материализуясь из самой тьмы, она увидела её – отделившуюся от стены, зловещую тень...