Глава 32. Не её вина

      Секунды промедления показались ей вечностью. Густая темнота давила на виски, воздух казался вязким, будто сотканным из дыма. Незнакомый силуэт напротив сделал шаг, и это движение, почти ленивое, внезапно дало Хюррем силы вскочить. — Кто вы?! Помоги…       Крик о помощи утонул в резком движении незнакомца. Мужчина — несомненно, это был он, — плотный, высокий, двигался искусно и ловко, словно тень. В один миг он оказался рядом, стиснул рыжеволосую так плотно, что воздух вышел из груди. Ладонь накрыла рот, не оставив ни звука, а лишь жалкое мычание, бьющееся в горле. — Не шуми, буйная, — прошептал он.       Сквозь повязку на лице голос был искажён, приглушён тканью, но оттого не менее опасен. Хюррем отчётливо ощутила другое: от него исходил терпкий запах. Это была смесь горьковатой кожи доспехов, пропитанных потом и дорожной пылью, с оттенком темного аромата вишни и резкой, травянистой нотой, напоминающей то ли лекарство, то ли яд.       Она забрыкалась, судорожно, яростно, ногти впивались в чужие руки, но хватка лишь усилилась. Его тело стало непреодолимой преградой, холодной и твёрдой. — Столько уроков, — произнёс он почти равнодушно. — И ни один не усвоен.       Слова упали тяжёлыми камнями. — Уходи, Хюррем Султан. Как только очнёшься здесь с утра, жалкая и напуганная, ищи нору поглубже, чтобы спрятаться. Это последнее предупреждение.       Он наклонился ближе, и дыхание скользнуло по её виску, обжигая.       В следующую секунду Хюррем ощутила странную, тупую боль на затылке, будто мир раскололся надвое. Ноги подкосились, мысли рассыпались, а темнота заботливо и безжалостно приняла её в свои объятия.

***

      Следующее утро показалось сном, или, напротив, именно прошедшая ночь была кошмаром, слишком липким и тягучим. Хюррем резко села в постели, когда осознала, что в покоях светло и пусто, а сама она спокойно лежала под одеялом, укрытая так, словно её заботливо уложили.       Но тупая боль в голове не дала расслабиться. — Ничего не понимаю…       Она коснулась затылка, ожидая нащупать опухоль, ссадину, след удара — хоть что-нибудь. Пальцы скользнули по коже, не находя ни раны, ни даже болезненной чувствительности. Девушка медленно выдохнула. — Просто сон. Просто очередной кошмар.       Она попыталась убедить себя в этом, но воспоминание о шёпоте, тяжести чужих рук и горьковатом запахе всё ещё цеплялось за сознание слишком отчётливо. Сны не бывают такими… осязаемыми.       Хюррем раздражённо потёрла виски и поднялась с постели. В зеркале отразилось невыспавшееся лицо: тени под глазами, чуть побледневшие губы и настороженный взгляд, будто она всё ещё ждала, что из темноты кто-то шагнёт навстречу.       Служанок звать не стала. Рыжеволосая проснулась раньше обычного и впервые за долгое время решила собраться сама, будто это могло вернуть ощущение контроля. Холодная вода омыла лицо, принесла краткое облегчение, заставила вздрогнуть и окончательно прогнать остатки сна. Хюррем тщательно привела в порядок волосы, собрав их аккуратно, без привычной беспечности.       Платье она выбрала с особым расчётом: из плотного тёмно-вишнёвого бархата, с длинными рукавами и высоким воротником, обрамлённым тонкой вышивкой золотой нитью. Ткань мягко ложилась по фигуре, подчёркивая осанку, но скрывая шею и ключицы — следы ночной страсти с Ибрагимом должны были остаться тайной. Очередной тайной, каких в её жизни становилось всё больше.       Ибрагим…       Одного этого имени хватило, чтобы в груди потеплело. Тревога чуть отступила, словно кто-то разогнал хмурые тучи. Хюррем представила его так ясно, что почти ощутила знакомый, родной запах кожи: тёплый, спокойный, обещающий защиту, которой так не хватало сейчас. Мысль о нём была якорем, удерживающим её на поверхности.       Но грёзы оборвались.       Дверь тихо приоткрылась, и шорох шагов выдернул госпожу из мыслей. В покои вошла Нигяр на первый взгляд с привычно собранным лицом и внимательным взглядом, который не упускал ни одной детали. — Госпожа, доброе утро. Вам хорошо спалось?       Нигяр старалась говорить буднично, но Хюррем теперь заметила её бегающий взгляд, словно девушка ждала, что кто-то внезапно появится. — Доброе, Нигяр. Хорошо… насколько это возможно.       Рыжеволосая не стала тревожить служанку рассказами о ночных видениях и странных ощущениях. Нигяр кивнула и тихо выдохнула, словно убедившись, что в этих покоях сейчас действительно можно спокойно дышать. — Что с тобой? Ты странная, — мягко произнесла Хюррем, приблизившись. Она аккуратно взяла Нигяр под локоть и повела к тахте. — Сядь.       Нигяр подчинилась без возражений, нервно сжав пальцы. — Я даже не знаю, как объяснить, госпожа… но со вчерашнего вечера у меня плохое предчувствие. Как будто… — она замялась. — Как будто за мной наблюдают.       Хюррем нахмурилась. За все годы она привыкла к страхам и подозрениям, но Нигяр никогда не позволяла себе говорить подобное вслух. Это было слишком серьёзно, чтобы отмахнуться. — Ты кого-нибудь заметила? — Вчера, когда собирала в саду цветы для вас, — медленно начала Нигяр. — Мне показалось, что кто-то стоял за деревом. Я не придала значения… решила, что это могла быть стража.       Она нервно усмехнулась, но улыбка вышла натянутой. — А потом, перед сном… когда я возвращалась в свои покои, услышала шаги, словно кто-то шёл позади. Я обернулась и никого. Конечно, это дворец… здесь мы живём среди друзей и недругов, но раньше такого не было. Если даже кто-то следил, то делал это аккуратно.       Слова отозвались в сознании рыжеволосой холодной волной. А если случившееся ночью не сон?.. Мысль мелькнула и тут же была отогнана, но осадок остался. — Я скажу Нурджахан, — произнесла госпожа после короткой паузы. — Может, удастся что-то выяснить.       Хюррем выпрямилась, и сказала решительно: — А ты больше одна ходить не будешь. Либо со мной, либо с кем-то из джарийе. Это не обсуждается.       Нигяр благодарно кивнула, глаза её слегка блеснули. — Спасибо, госпожа.

***

      Безоблачное небо над головой успокаивало, его голубизна казалась почти нереальной после сумятицы мыслей. Махидевран опиралась плечом о колонну на террасе, наблюдая за облаками, пока за спиной мельтешили слуги. Рутинная подготовка к отъезду хоть немного отвлекала, но вместе с тем ещё сильнее подчёркивала собственное бессилие. Ей не стало легче, однако ради сына черкешенка держалась на плаву, чтобы снова не тревожить наследника.       Внезапно в памяти всплыла Мину и её умиротворяющий массаж. Не сказать, что Махидевран стала относиться к девушке менее настороженно, но что-то изменилось: тонкие нити доверия медленно вплетались в строгую повседневность. — Махидевран, чудесное утро, не правда ли?       Мать наследника вздрогнула, чуть не уронив из рук кольцо, которое крутила пальцами, завороженно перебирая гравировку.       Гордо, с явной самоуверенностью, перед ней стояла Турна. Махидевран нахмурилась, ощущая холодное раздражение. — Что тебе нужно? — сдержанно спросила она.       Девушка лишь повела плечами, оглядывая террасу и слуг. — Да так… — беззаботно протянула Турна. — Шла в сад погулять, да твои служанки чуть не сбили меня с ног. Хорошо готовишься, я смотрю. Не терпится уехать?       Дружелюбная улыбка выглядела на лице Турны почти мило, но тон, скрывающийся за ней, был едва ли не ядовит. — Турна, напрасно пытаешься испортить мне настроение. Стала женой Султана, и дел у тебя убавилось? — Махидевран устало, но с острой холодностью в голосе отпарировала выпад. — Иди к своим шехзаде, будь прилежной матерью.       Турна чуть наклонила голову, будто изучая реакцию соперницы, её глаза заблестели лёгким вызовом, но на лице осталась та же дружелюбная маска. — Ох, Махидевран… — протянула она мягко, почти по-дружески. — А я всего лишь хотела поболтать с тобой перед отъездом, возможно, попить шербета, полюбоваться садом вместе. Но, похоже, в тебе нет места для таких мелочей, как улыбка и лёгкость.       Махидевран молча посмотрела на Турну, стиснув пальцы вокруг кольца. Сердце немного участилось. Она медленно выпрямилась, отстраняясь от колонны. — Улыбка и лёгкость, — произнесла она ровно. — Хороши для тех, кто может позволить себе быть беспечной. Я же предпочитаю достоинство.       Черкешенка посмотрела на Турну сверху вниз холодно и без тени ярости, и именно это было самым унизительным. — Понимаю, Махидевран, — мягко продолжила девушка, делая шаг ближе. — Тебе обидно. Ты уезжаешь и Султана более не увидишь. Возможно, воздух Манисы поможет залечить сердце.       Махидевран сжала пальцы так, что побелели костяшки. Она держалась из последних сил, позволяя словам пройти сквозь себя. Но выдержки не хватило. Она резко сделала шаг навстречу сопернице. — Чего ты добиваешься? — голос дрогнул лишь на миг, но Турна, конечно, это заметила. — Если хочешь сделать больно, не переживай. Для этого чувства во мне больше нет места.       Жена Султана чуть склонила голову, её взгляд стал почти ласковым. — Мне кажется, ты лукавишь.       Она выдержала паузу, смакуя каждое следующее слово: — Тогда… несколько лет назад, когда я только вошла во дворец и спустя пару лет смогла обратить внимание Султана на себя, твоя гордость потерпела крах. У Сулеймана всегда были другие женщины, но именно я стала единственной. И с того момента рабыни из гарема — пустой звук.       Турна сделала круг по террасе, словно хозяйка, оценивающая своё владение. — С тобой же этого не было. Ты злилась тогда. И злишься сейчас. Но разница в одном: боясь потерять последнее — простое расположение Повелителя, — ты перестала портить мою жизнь.       Махидевран скрестила руки на груди, будто пытаясь удержать то, что внутри рвалось на куски. Старые раны саднили, новые ещё не успели затянуться. — И ты решила портить мою в отместку? — спокойно спросила она, хотя внутри всё дрожало. — Турна, я не понимаю. У тебя теперь есть всё. Но ты продолжаешь цепляться за прошлое. Значит, что-то всё же не даёт тебе покоя.       Турна тихо, мягко рассмеялась и покачала головой, словно черкешенка наивное дитя. — Нет, Махидевран.       Она приблизилась совсем близко и прошептала: — Я просто прощаюсь с тобой. Навсегда.       Девушка выпрямилась, вновь надела на лицо ту самую беззаботную улыбку. — Своеобразно, да.       Она развернулась и ушла, а Махидевран опустилась на оттоманку, чувствуя, как напряжение наконец даёт трещину. Она жестом позвала служанку и попросила поднести прохладной воды. Сделала несколько глотков и тихо сказала: — Оставьте меня.       Служанки поклонились и вышли. Дверь за последней не успела закрыться, как внутрь почти бесшумно вошла Фидан. — Госпожа… что случилось? — с осторожностью спросила она. — Я видела Турну Султан…       Махидевран не сразу ответила. Она смотрела перед собой некоторое время. — Ничего, — наконец произнесла черкешенка ровно. — Она, как всегда, пришла кичиться своим успехом.       Затем перевела взгляд на Фидан: — А где ты пропадала?       Служанка заметно замялась, взгляд её скользнул к двери, будто проверяя, нет ли за ней чужих ушей. После короткой паузы Фидан вытащила из пояса аккуратно свернутый лист. — Меня просили передать вам… лично.       Махидевран нахмурилась. Сердце неприятно кольнуло, будто заранее чувствуя неладное. Она приняла пергамент, некоторое мгновение держала его в руках, а затем медленно развернула.       Почерк был размашистым и уверенным, написанный рукой человека привыкшего держать меч, а не перо.       Мать наследника прочла первые строки… и дыхание сбилось.

Я не знаю, зачем пишу тебе. Сначала всё было похоже на игру: ты — госпожа с тайной, я — воин дворца, уставший от службы и ночных дозоров. Я поймал тебя в саду, не зная, кого остановил. Тогда ты разозлилась, а я смеялся, и в том был весь порядок вещей.

      Махидевран почувствовала, как пальцы сжались сильнее.

Но потом твой образ стал возвращаться слишком часто. Ты утончённая, хрупкая, как цветок, переживший зиму под кромкой льда. Холодная снаружи. Живая внутри. И я не знаю, когда во мне родилось желание одолеть этот лёд. Не разрушить, а коснуться и понять, что под ним.

      Она прикрыла глаза на мгновение.

Я не понимаю, зачем мне это чувство. Любовь и долг идут разными дорогами, а я человек долга. Потому не прошу ничего. Не прошу принять меня. Не прошу ответа.

Я лишь прошу последнюю встречу. Один разговор. И, если ты захочешь, я выжгу эти строки из памяти так же легко, как ты можешь сжечь это письмо.

Эдем.

      Махидевран медленно свернула пергамент. В груди теснилось странное, незнакомое ощущение: не радость и не страх, а что-то опасно живое. — Ты читала? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Нет, госпожа, — поспешно ответила Фидан. — Мне велели лишь передать. Я никому ничего не скажу и не стану тревожить вас лишними вопросами. — Я знаю...       Махидевран встала и подошла к окну. Свет дня резал глаза. Турна, Султан, прощания, угрозы… и теперь — это письмо. Слишком много нитей тянули её в разные стороны. — Иди, — сказала черкешенка наконец. — Я хочу побыть одна.       Когда Фидан ушла, Махидевран сжала пергамент в ладони, чувствуя, как плотная бумага режет кожу острой кромкой. Странно, боль от неё была ясной, простой, куда понятнее того, что сейчас творилось внутри.       Последняя встреча…       Слова Эдема снова и снова всплывали в памяти, цепляясь, не желая отпускать. Она злилась. На него — за дерзость. На себя — за то, что не разорвала письмо сразу, не швырнула в огонь, не стерла чужой голос из мыслей так же быстро, как привыкла стирать людей из своей жизни.       Цветок под кромкой льда…       Глупое сравнение. Сентиментальное. И всё же больно точное. — Зачем ты написал? Зачем сделал выбор за меня?       Сжечь письмо — значит вернуть себе привычный порядок. Стереть. Не впускать. Быть той, кем от неё ждут быть. Матерью наследника. Госпожой. Женщиной, у которой не осталось права на слабость.       Но отказаться от встречи — значит признать страх.       А страх… она слишком долго позволяла другим пугать себя. Сначала судьбе. Потом дворцу. Потом тем, кто называл своё торжество прощанием.       Она ещё не знала, какой ответ даст Эдему. Но одно понимала ясно: лёд давно треснул.

***

      Из покоев Махидевран Турна направилась в сад лёгкой, уверенной походкой, будто только что одержала очередную тихую победу. Лучи утреннего солнца скользили по дорожкам, приятно согревая кожу. — Как хорошо, Лейла, — сказала она, обращаясь к верной джарийе, и кивнула на небо. — Смотри… даже солнце теперь светит здесь иначе. Дышать легче.       Турна чуть прищурилась, наслаждаясь моментом. — А когда Махидевран, наконец, уедет со своим отпрыском, воздух станет ещё чище.       Лейла поспешно кивнула, ловя каждое слово. — Верно, госпожа. Я восхищаюсь вами.       Турна довольно хмыкнула, принимая это как нечто само собой разумеющееся. — На самом деле всё просто, — лениво произнесла она. — Ещё в первые дни я поняла, что здесь ценится на самой вершине. Покорность — там, где она нужна. И слова… — она усмехнулась. — Правильно подобранные.       Турна расправила плечи. — Теперь же я могу понемногу расправлять свои крылья.       Они остановились у фонтана. Жена Султана медленно окунула ладонь в прохладную воду, наблюдая, как дрожь расходится по зеркальной поверхности. — Что там, кстати, по другому делу? — небрежно спросила девушка, не оборачиваясь.       Лейла приблизилась и понизила голос: — Всё готово. Начнём действовать, когда прикажете.       Турна позволила воде стечь с пальцев, стряхнула капли и улыбнулась почти хищно. — Отлично, — сказала она тихо. — Тянуть не будем.

***

      Стамбул солнце обошло стороной. Над городом висело тяжёлое, серое небо. Повсюду слышались удары молотков, скрип блоков, приглушённые крики — многочисленные рабочие день и ночь вели восстановительные работы.       Кровь давно смыли с мраморных полов, а дождями её следы ушли в землю, но запах, тяжёлый, металлический, всё ещё незримо витал в воздухе, вплетаясь в аромат сырости и извести.       Сулейман шагал по садовой тропе медленно, сцепив руки за спиной. Рядом с ним шёл сосредоточенный архитектор Синан с твёрдым, почти суровым выражением лица. Чуть позади держались Ибрагим и Матракчи, не вмешиваясь, но внимательно прислушиваясь к каждому слову. — Повелитель, — начал Синан ровным, уверенным голосом. — Основной ущерб пришёлся на восточное крыло и внутренние галереи. Каменная кладка выдержала, фундамент не пострадал, и это главное. Мы укрепили опоры, заменили треснувшие балки, пока лишь на участке возле старых покоев и проходов к дивану.       Он сделал жест в сторону здания, где между колоннами виднелись деревянные леса. — Кровля восстановлена лишь частично. Временная, — подчеркнул архитектор. — Она защитит от дождей, но к зиме её необходимо менять полностью. Мраморные плиты во внутренних переходах очищены и переложены там, где появились смещения, однако большая часть ещё ждёт своей очереди.       Сулейман остановился, глядя в сторону дворца. Лицо его оставалось непроницаемым. — Сколько времени? — спросил он коротко.       Синан не стал приукрашивать. — При нынешних силах — не менее шести месяцев для полного восстановления. Если увеличить число мастеров и привлечь каменщиков из Ускюдара, можно сократить срок до пяти. Но росписи, резьба, купольные залы… — он слегка склонил голову. — Это работа тонкая. — Что уже сделано — лишь малая часть, — вмешался Ибрагим, оглядывая двор.       Синан кивнул. — Верно, Паша. Пока мы лишь остановили дальнейшее разрушение. Впереди — укрепление внутренних переходов, восстановление арок, замена треснувших колонн в покоях. Особого внимания требует гарем: там повреждения глубже, чем кажутся на первый взгляд.       Матракчи, молчавший до сих пор, сделал шаг вперёд. Он вынул из-под плаща аккуратно свернутый пергамент и, получив едва заметный кивок Сулеймана, развернул его прямо на каменном бордюре аллеи.       Бумага зашелестела под порывом ветра. На ней проступили наброски — ещё не завершённые, но уже дышащие замыслом. Линии были уверенные: очертания залов, арок, куполов, и между ними — росписи, каких в Топкапы прежде не было. — Повелитель, — начал Матракчи осторожно. — Я позволил себе дерзость.       Он указал на центральный эскиз. — Мы можем восстановить прежние узоры. Повторить то, что было утрачено. Это будет… правильно. Но...       Сулейман молчал, вглядываясь в рисунки. Ибрагим приблизился, его взгляд сразу отметил символы, скрытые в орнаментах. — Я предлагаю иное, — продолжил Насух Эфенди. — Новые росписи. Не копию прошлого, а знак пережитого.       Он перевёл палец на другой фрагмент. — Здесь не привычные цветы и плоды, а стилизованные мотивы побед и испытаний: треснувшие цепи, переплетённые клинки, сады, выросшие после огня.       Художник поднял взгляд. Синан задумчиво провёл ладонью по бороде. — Технически это возможно, — произнёс он. — Придётся менять подготовку стен, слои грунта...       Сулейман наконец поднял руку, останавливая слова. Он долго смотрел на пергамент, затем на сереющее небо над Топкапы. — Прошлое, — медленно произнёс он. — Нельзя вернуть полностью.       Султан коснулся кончиками пальцев одного из набросков. — Но можно заставить его служить будущему.       Мужчина выпрямился. — Делай новое, Матракчи.       После они двинулись к воротам, где под навесом уже ожидали лошади. Кожаные сбруи тихо позвякивали, кони нетерпеливо перебирали копытами, чувствуя скорый путь. Серое небо всё так же давило сверху, будто не желая отпускать город из-под своего тяжёлого взгляда.       Сулейман остановился у своего коня и, не оборачиваясь, произнёс: — Ибрагим, в своём отчёте ты говорил, что в городе тоже ведутся восстановительные работы… но народ всё ещё напуган.       Ибрагим кивнул, сделав шаг ближе. — Да, Повелитель. Разрушения устранены почти везде. Торговые ряды открываются, дороги расчищены, караван-сараи снова принимают людей. Ущерб… — он помедлил. — В основном удалось возместить.       Сулейман медленно повернулся, взгляд его был холоден и внимателен. — Материально, Ибрагим.       Он сделал короткую паузу. — Но чувство безопасности людям вернуть не так просто.       Паргалы опустил голову, признавая правоту слов. — Да, Повелитель. Страх… он живуч. Люди ждут уверенности, что подобное не повторится.       Сулейман провёл ладонью по гриве коня. — Я хочу взглянуть сам. Отправимся в город.

***

      Полдень выдался особенно жарким и воздух стоял неподвижно, густой. Хюррем и Махидевран шли по аллее в тени деревьев, и их шаги звучали слишком громко на фоне странного, тягучего молчания.       Ни одна не спешила заговорить первой.       Незадолго до этого Хюррем виделась с Мустафой. Наследник сам попросил её поговорить с матерью, но она и без того намеревалась это сделать. — Махидевран, — наконец мягко произнесла девушка. — Прошу, не молчи.       Хюррем коснулась её плеча, вынуждая остановиться. — Тебе так претит этот отъезд?       Махидевран поджала губы. В груди болезненно сжалось. Хотелось открыть рот и вылить всё: страх, унижение, тоску, письмо, имя, которое нельзя произносить вслух. Но она лишь на миг закрыла глаза.       Нет. Это моё. И останется со мной. — Да… — сказала она после паузы. — Но это пройдёт. Ради Мустафы.       Ложь легла ровно и привычно. Хюррем кивнула, словно почувствовала, но не стала углубляться. Она шагнула ближе и притянула Махидевран к себе, крепко обнимая. — Это пойдёт тебе на пользу, — тихо сказала она. — А я всегда буду рядом. В письмах. И… наведываясь в гости.       Махидевран отстранилась, взгляд её потеплел. Она позволила себе благодарную улыбку. — Мы всегда будем тебе рады. А твои письма, госпожа, станут для меня отдушиной.       Рыжеволосая уже хотела ответить, но краем глаза заметила движение. По аллее, нарушая покой сада, к ним быстро приближались несколько стражников. Слишком целенаправленно. — Что случилось?.. — нахмурилась Хюррем.       Махидевран обернулась, сердце неприятно ёкнуло. — Не знаю…       Мужчины надвигались, и с каждым шагом напряжение сгущалось. Женщины замерли. Стражники быстро оказались напротив, выстроились, как положено. Один из них, не поднимая глаз, произнёс сухо и безэмоционально: — Госпожа, нам велено взять под стражу Нигяр Хатун.       Слова ударили, словно плетью. — Что?.. — выдохнула Хюррем.       Она не успела оглянуться, как бостанджи уже окружили Нигяр. Служанка побледнела, глаза расширились от ужаса. — Госпожа… — голос её дрогнул. — Что… что происходит?..       Она попыталась вырваться, но мужчины крепко схватили её под руки. — Стойте! — резко сказала черкешенка, шагнув вперёд. — На каком основании?!       Хюррем тут же оказалась рядом, встала плечом к плечу. — Нигяр прислуживает мне, — холодно произнесла она. — Объясните немедленно!       Стражник на мгновение замялся, затем отрезал: — Приказ Валиде.       Эти два слова обрушились тяжелее любых обвинений. — Валиде?.. — прошептала Хюррем, но ответ уже не имел значения.       Нигяр повели прочь. Она обернулась в последний раз со взглядом полным паники и мольбы. — Госпожа… прошу… — НИГЯР! — Хюррем рванулась было вперёд, но путь ей перегородила Махидевран.       Мать наследника удерживала госпожу как могла, вцепившись в её руку. — Хюррем, прошу тебя, не руби с плеча. Мы всё выясним… — голос черкешенки дрожал, но она старалась говорить разумно.       Но Хюррем резко откинула её руку. — Сколько можно, Махидевран?! — взорвалась она. — Что эта женщина себе позволяет?!       Рыжеволосая решительно двинулась вперёд, не оглядываясь. Махидевран поспешила за ней. — Я уверена, это очередная ловушка! — бросила она вслед.       Но Хюррем не обернулась. Внутри неё полыхал гнев обжигающий и слепящий. Коридоры дворца слились в одно размытое пятно: мрамор, тени, шорохи, испуганные взгляды служанок, спешно уступающих дорогу. Махидевран отстала, потерялась где-то позади.       В покои матери Султана Хюррем ворвалась без приглашения, почти с силой распахнув двери.       Хафса Султан спокойно сидела на тахте, держа в руке чашу с шербетом. Ни тени удивления, а лишь выжидательное спокойствие, словно она знала, что этот момент неизбежен.       Хюррем резко остановилась, переводя дыхание. — Валиде, — голос её звенел. — Надеюсь, у вас найдётся объяснение тому безобразию, что вы устроили.       Хафса медленно подняла на неё взгляд и выгнула бровь. — Безобразие? — переспросила она с мягкой, почти снисходительной интонацией. — Ты так уверена в беспорочности своей верной служанки, Хюррем? Думаешь, мой приказ лишь потеха?       Рыжеволосая усмехнулась коротко, зло, с вызовом. — Конечно. И ещё удобный повод насолить мне.       Она сделала шаг ближе. — Хорошо. Без игр и намёков. Объясните всё.       Валиде вздёрнула подбородок, в её осанке проступило чувство превосходства, человека, уверенного в своей правоте и власти. — Нигяр преступница, — отчётливо произнесла она. — Она посмела забрать то, что ей не принадлежит. — Что? — Хюррем нахмурилась. — О чём вы говорите? Что за сказки?       Голос её стал жёстким. — Что она взяла? У кого? Подробности, госпожа.       Хафса поставила чашу на низкий столик и выдержала короткую паузу. — У Турны Султан пропала целая шкатулка драгоценностей, — произнесла она спокойно, почти буднично. — Незадолго до этого твою служанку видели у её покоев. А при обыске комнаты Нигяр, — Валиде сделала едва заметный акцент. — Пропажа нашлась.       В комнате воцарилась тяжёлая тишина. А затем Хюррем рассмеялась нервно и резко, больше с горечью, чем с весельем. — Ах… у Турны? — она покачала головой. — Какое совпадение. Выходит, вы по-прежнему предпочитаете старые методы.       Хюррем подняла глаза. — Как то фальшивое избиение.       Губы Валиде тронула медленная, хищная улыбка, лишённая всякого тепла. — Твоё ехидство сейчас не к месту, — ровно сказала она. — Нигяр в темнице. И до возвращения Султана она там пробудет. А после он вынесет ей приговор.       Женщина слегка наклонилась вперёд. — И поверь, твои слёзы и мольбы не помогут. Речь идёт о жене Султана.       Хюррем сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она взглянула на Валиде исподлобья открыто и с ненавистью, больше не утруждая себя масками. — Что это за план такой, Валиде? — вырвалось у неё. — Не можете воевать со мной напрямую и потому губите судьбу невинной девушки?       Хафса резко подняла руку, приказывая замолчать. Взгляд её потемнел. — Хюррем, не забывайся, — голос стал холодным, как сталь. — Хоть ты и дочь покойного султана Селима, но с Валиде Султан тебе не пристало говорить в подобном тоне.       Она выпрямилась, окончательно закрывая тему. — Возвращайся к себе. Нигяр запрещено тебе посещать.       Девушка приподняла подбородок, гордость в ней вспыхнула ещё ярче ярости. — Запрещено? — повторила она медленно. — Вы и меня в покоях запрёте? Я не безвольная рабыня. Ваши приказы для меня не имеют силы.       Женщина медленно поднялась с тахты, выпрямляясь во весь рост. Возраст не лишил её ни власти, ни тяжести присутствия. — Ты ошибаешься, Хюррем...       Она сделала шаг вперёд, и теперь между ними не осталось почти никакого расстояния. — Ты слишком уверовала в свою неприкосновенность. Привыкла, что брат тебя защищает, — Хафса слегка прищурилась. — Но Сулеймана сейчас нет. А дворец, — она обвела рукой покои. — Живёт по моим правилам.       Хюррем не отвела взгляда. — Вы хотите, чтобы я боялась? — тихо спросила она. — Поздно. Вы опоздали на несколько лет. — Нет, — уголки губ Валиде едва заметно дрогнули. — Я хочу, чтобы ты поняла цену упрямства.       Она развернулась к двери и произнесла в пустоту: — Бостанджи.       Двери распахнулись почти мгновенно. Двое стражников шагнули внутрь и замерли, ожидая приказа. — Проведите госпожу Хюррем в её покои, — сказала Хафса, не оборачиваясь. — Пусть отдохнёт. День выдался слишком насыщенным для неё.       Девушка едва удержалась от резкого ответа. Грудь жгло от ярости и бессилия — опасного, непривычного чувства. Стражники сделали шаг вперёд. Хюррем медленно вдохнула, удерживая гордость, бросила последний, полный обещания взгляд на Валиде Султан. — Вы пожалеете об этом. Не сегодня. И, быть может, не завтра. Но пожалеете.       Хафса лишь холодно усмехнулась.       Сестру Султана вывели из покоев. Двери закрылись за её спиной глухо и окончательно. Коридор показался длиннее обычного. Где-то в глубине дворца, за толстыми стенами, Нигяр Хатун сидела в темнице одна и без защиты. Хюррем решительно двинулась вперёд, несмотря на свою «свиту».

***

      Камень темницы хранил холод, будто впитал его за века. Влага сочилась по стенам, капала глухо и монотонно, отсчитывая время медленно и мучительно. Нигяр сидела на полу, прижав колени к груди, и в темноте её плечи мелко дрожали. Слёзы катились сами собой, беззвучно и упрямо.       Никто не счёл нужным что-либо объяснять. Ни слова, ни обвинения, ни крика — только жёсткие руки стражников, резкий толчок и железный лязг двери. Но Нигяр и без слов знала: это не ошибка и не совпадение.       Девушка сжала ладони в кулаки до боли. Она не воровала. Но правда во дворце редко весит больше правильно рассказанной лжи. — Госпожа… — прошептала она в пустоту.       Слёзы потекли сильнее. Не за себя, а за Хюррем. За то, что стала чьим-то оружием против неё.       Прошло ли мгновение или целая вечность, Нигяр не знала, когда вдруг прорезался знакомый голос. Резкий, гневный, до боли родной. — Не пропустишь, я тебя к Валиде без головы отправлю!       Нигяр вздрогнула, вскочила на ноги, подбежала к решётке. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Госпожа! — крик её сорвался, хриплый, отчаянный. — Я здесь!       В коридоре мелькнул огненный отблеск волос. Хюррем рванулась вперёд, но тут же была удержана крепкой рукой. — Приказ Валиде, госпожа. Нельзя. — Нигяр, не бойся! — Хюррем почти кричала, вся дрожа от ярости и бессилия. — Ты там не останешься! Я что-нибудь придумаю!       Она дёрнулась снова. — Да отпусти ты, тупой осёл!       Стражник остался неподвижен, как статуя, лишь крепче сжал руку. Нигяр вцепилась пальцами в холодные прутья решётки. — Госпожа, прошу… — её голос сорвался, но в нём вдруг появилось твёрдое, взрослое спокойствие. — Я знаю. Я всё понимаю. Это они. Но сейчас… не противьтесь. Они именно этого и ждут.       Рыжеволосая тяжело дышала, глядя на неё широко раскрытыми глазами, полными боли. — Я справлюсь, — продолжала Нигяр тихо, но уверенно. — Переживу. Только не дайте им увидеть, что они вас сломали.       На мгновение между ними повисла натянутая тишина. Затем Хюррем медленно кивнула, сжав губы до побелевших линий. — Клянусь тебе, Нигяр… — прошептала она, почти беззвучно. — За это они заплатят.       Стражник отвёл её назад. Шаги госпожи отдалялись, а Нигяр всё стояла у решётки, пока звук не растворился в глубине коридора. Лишь тогда она позволила себе снова заплакать.

***

      Хюррем не помнила, как оказалась в саду. Ноги сами несли её прочь. Воздух был влажным, тяжёлым, пах свежей водой и зеленью, но он не приносил облегчения. Грудь сдавливало так, будто туда вбили клин.       Слёзы душили, рвались наружу не плачем, а спазмом. К горлу подкатила тошнота, резкая, неумолимая. Она сделала ещё шаг, и рухнула на колени за фонтаном, там, где её не было видно издалека. Холодная мраморная крошка впилась в кожу, но Хюррем этого не почувствовала.       Судорога скрутила тело. Она наклонилась вперёд, сжимая руками живот, и из неё вырвалась горечь: жёлтая, обжигающая, лишённая всякого вкуса, кроме унизительной боли. Желчь жгла горло, обдирала его изнутри, слёзы брызнули сами собой. Её трясло мелко и беззащитно, как в лихорадке. Она снова наклонилась, но там уже было нечему выходить, лишь сухие, мучительные позывы.       Хюррем задыхалась.       Она вытерла рот рукавом, не заботясь ни о ткани, ни о виде. В висках стучало, мир качнулся, будто потерял устойчивость. Именно в эту секунду послышались поспешные шаги. — Госпожа!       Гюль Ага подбежал почти бегом, испуганный до бледности. Он сразу опустился рядом, заслоняя её собой от случайных взглядов. — Тише, тише… держитесь за меня, — он обхватил её за плечи, крепко, но бережно. — Аллах милостивый, что ж творится…       Хюррем вцепилась в него так, словно он был единственным, что удерживало её от падения в темноту. Пальцы дрожали, хватка была судорожной. — Гюль… — выдохнула девушка еле слышно. — Мне так плохо… — Знаю, госпожа. Знаю, — он говорил быстро и уверенно, стараясь, чтобы его голос стал якорем. — Сейчас, сейчас. Я отведу вас в покои. Никто вас не увидит. Я позову лекаря, слышите? Только держитесь.       Но Хюррем уже почти не слышала его слов. Звон в ушах стал плотным, вязким, словно кто-то накрыл мир толстым покрывалом. Сад расплывался: зелёные пятна, блики воды, серое небо — всё смешалось. Силы покидали её, тело обмякло.       Она позволила себе обессиленно повиснуть на его руках.       Последним, что рыжеволосая ощутила, была холодная свежесть воды из фонтана на лице, и чёткая мысль, упрямо, яростно пронзившая помутневшее сознание:       Я не прощу. Никогда.

***

      Ночной сад Топкапы дышал тишиной. Луна висела низко, разливая по дорожкам холодный серебряный свет, в котором листья кипарисов казались вырезанными из самой тьмы. Фонтаны молчали, лишь изредка срывалась капля, нарушая покой кратким звоном. Влажный воздух хранил в себе запах земли, сырого камня и далёкого моря.       Ибрагим и Матракчи медленно шли по извилистой тропе. Их тени скользили по мрамору, вытягивались, переплетались. Неподалёку, за каменной изгородью, ещё слышались приглушённые голоса — Сулейман заканчивал беседу с Синаном, отдавая последние распоряжения.       Паргалы нарушил молчание первым: — Матракчи, нет никаких вестей от наших людей?       Художник чуть притормозил шаг, подумал мгновение, затем покачал головой. — Пока нет, Паша. Лишь подтвердилось одно из прежних донесений: Ферхат действительно спонсировал один из игральных домов. Деньги шли не напрямую, а через третьи руки… Но на данный момент это не имеет прямого отношения к нашему делу.       Ибрагим кивнул, сцепив руки за спиной. Лицо его оставалось спокойным, но взгляд был острым и цепким, не упускающим ни одной детали. — Верно. Сейчас у нас хватает иных забот, — произнёс он негромко. — Но оставлять это без внимания нельзя. Время тревожное, город ещё не оправился, а этот… — мужчина презрительно усмехнулся. — Праздный шакал развлекается, бросая деньги в кости, пока люди считают потери. — Безусловно, Паша, — согласился Насух. — Я передам, чтобы за ним продолжили наблюдение.       Они сделали ещё несколько шагов. Вдали показалась фигура Сулеймана на фоне подсвеченной арки. Ночь обволакивала всё вокруг, но напряжение не рассеивалось, наоборот, словно сгущалось вместе с тьмой. — Завтра перед отъездом, — продолжил Ибрагим. — Наведаемся в корпус янычар. Работы там идут, но важнее другое.       Он чуть прищурился. — Они должны увидеть Повелителя.       Матракчи склонил голову в знак согласия. Затем повисла пауза. Ибрагим замедлил шаг, почти остановился. Его взгляд скользнул по темнеющему силуэту дворца, по высоким стенам, хранящим слишком много тайн, затем поднялся выше к небу, где ночь уже расставила свои холодные огни.       Как много изменилось.       Когда-то жизнь казалась сказкой, щедро написанной для него одной рукой судьбы. Он, грек без имени и будущего, стал Пашой Османской империи, супругом султанской сестры. Брак с Хатидже был похож на рай — ослепительный, возвышенный, обещающий вечность. Но именно такие сады первыми засыхают.       Любовь ли это была? Теперь он знал ответ и оттого ему становилось ещё тяжелее.       Это чувство было надуманным, вылепленным из потребности быть нужным, быть избранным, доказать другим и самому себе, что он достоин всего этого блеска. Он искренне поверил, что любит. И поверил, что любим. Хатидже давала ему это ощущение — нежно, настойчиво, почти отчаянно. Потому что и сама хотела принадлежать, быть центром чьей-то вселенной.       Он солгал бы, если бы сказал, что больше ничего не чувствует. Нет. Покойная сестра Султана осталась в нём болезненным воспоминанием, но тёплым, тихим, лишённым ожесточения. Она была частью его пути. И ему было жаль. Искренне.       Ибрагим нашёл на небе самую яркую звезду и задержал на ней взгляд. Его истинный причал был не здесь, а вдали.       Рыжеволосая госпожа.       Имя её он не произнёс даже мысленно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. Сердце сжалось. Тоска, знакомая и сладко-острая, заскребла внутри.       Как она там?       Он был уверен, что скучает. Наверняка сидит у окна, в полутьме покоев, задумчиво глядит в небо и ищет ту же звезду. Думает о нём.       Теперь его любовь была иной. Правильной. Глубокой. Той, что не требует доказательств и не нуждается в обещаниях. Любовь, которой не страшно дать имя — вечная.       И всё же тревога вдруг зашевелилась под рёбрами, тихая, но настойчивая, словно дурное предчувствие. Почему сейчас? Откуда это ощущение, будто тонкая нить натянулась слишком сильно и вот-вот дрогнет? — Паша, — раздался голос Матракчи. — Не знал, что ты у нас такой мечтатель.       Художник прищурился с лукавой ухмылкой. — У меня есть подозрения…       Ибрагим резко моргнул, возвращаясь в реальность. — Что? Какие ещё подозрения? — он нахмурился, мгновенно собранный. — Кого ты подозреваешь? Есть новая версия?       Матракчи хрипло рассмеялся и дружески хлопнул его по плечу. — Не по делу подозрения. О тебе, — он покачал головой. — Я знаю этот влюблённый взгляд. Ты кого-то от меня скрываешь, Паша.        Насух прищурился, а грек отмахнулся. — Не неси пургу.       Он сделал шаг вперёд, ускоряя ход. — Пошли. Султан ждёт.       Но даже уходя, Паргалы снова на мгновение почувствовал ту самую тревогу, липкую и необъяснимую...

***

— Хватит! — рявкнул Балкан, и его голос гулко ударился о низкие каменные своды. — Ты не понимаешь, на каком я поводке! С одной стороны — эта старая ворона Валиде, с другой — пёс Ибрагим, который чует кровь за версту!       Он резко развернулся, шагнул к стене и с яростью стукнул по ней кулаком. Камень остался равнодушным, лишь пыль посыпалась вниз. — Ты хоть представляешь, каких усилий мне стоило пробраться сюда, в эту нору, и не оставить за собой хвоста?!       Сафтер, развалившийся в кресле, даже не шелохнулся. Он лениво затянулся, затем неторопливо выпустил облако ароматного пара из мундштука, наблюдая, как тот расползается по тёмной комнате, смешиваясь с запахом сырости и гари. — Посмотрите-ка, — протянул он с усмешкой. — Грозный Балкан больше не так уверен в себе.       Мужчина чуть наклонил голову. — Но ты забываешься. Услуга за услугу. Если бы не я, той девице вполне удалось бы тебя отравить. И ты бы сейчас не бил стены, а кормил червей.       Балкан скривился, сжал челюсть, затем сделал шаг назад и резко, наигранно поклонился. — Благодарю, ваша милость, — процедил он. — Безмерно признателен.       Он выпрямился, взгляд его потемнел. — Но это не меняет сути. Я не смогу пробраться в темницу к Давуду. Не сейчас. Ибрагим прознает. Он теперь как коршун кружит, вынюхивает, везде и всюду. Один неверный шаг, и нас сожрут вместе с костями.       Сафтер тихо щёлкнул крышкой мундштука, отложил его в сторону и впервые посмотрел на Балкана в упор взглядом холодным и расчётливым. — Балкан, — сказал он негромко, но так, что слова резанули. — Мне не важно, как ты это сделаешь.       Сафтер подался вперёд. — Ты сам хвалился своей силой. Своей дерзостью. Своей непокорностью. Так покажи её. Переступи через гордость. Упади к ногам Валиде, если потребуется. Попроси помощи, соври, унизься, продайся — мне всё равно.       Он чуть усмехнулся. — В общем, действуй.       Балкан дёрнулся, словно его ударили. При имени Валиде лицо его перекосилось от отвращения, губы едва заметно дрогнули. Он отвернулся, прошёлся по комнате, тяжело дыша.       Дела были плохи. Даже хуже, чем он готов был признать.

***

      Полутьма мягко стелилась по покоям, дробясь в зеркалах и золочёных узорах стен. Огонь лампад дрожал, отбрасывая тени, будто живые они скользили по лицу Турны, делая его то нежным, то хищным. Она сидела напротив зеркала неподвижно, выпрямив спину, позволяя служанкам работать: тёплые ладони медленно разминали плечи, шею, разгоняя напряжение. Девушка была спокойна. Более того — довольна. — Первый ход сделан, — негромко произнесла она, не открывая глаз. — Дальше будет легче.       Лейла стояла чуть поодаль, сложив руки, внимательная, собранная. — Я просила тебя наблюдать за наложницей шехзаде Мустафы, — продолжила Турна лениво. — Как там её… Мину, кажется.       Лейла кивнула без промедления. — Да, госпожа. Я следила за ней несколько дней. Ничего примечательного. Девушка тихая, старается ни с кем не ссориться. Некоторые наложницы её недолюбливают, потому что слишком правильная. Учится прилежно, держится скромно. Шехзаде… — она сделала паузу. — Пока был только с ней.       Уголки губ Турны дрогнули в усмешке. — Прилежная девочка, — протянула она. — Умница. Красавица. Мы уже видели таких. Податливая внешне, удобная. А внутри неизвестно что. Волчица в овечьей шкуре, быть может.       Служанки переглянулись, но не замедлили движений. — Госпожа… — осторожно спросила Лейла. — А что будет дальше? С той девушкой… Нигяр?       Турна прикрыла глаза. В памяти всплыл разговор с Валиде: её ровный голос, скрытая угроза, тонкая, как лезвие, уверенность в собственной власти. Девушка помолчала чуть дольше, чем требовалось, затем ответила: — Сейчас главное — отвлечь внимание Хюррем. Валиде намерена лишить её опоры, вымотать, а затем сослать. Мне это на руку. Но есть то, что важно лично для меня.       Девушка слегка повернула голову. — Махидевран уезжает. И это меня радует. Пока Хюррем не сможет её поддерживать — она останется одна в Манисе.       Турна прищурилась. — Но Мустафа крепнет. А Маниса санджак не из последних. Поэтому нам нужна эта девчонка. Мину.       Лейла едва заметно напряглась. — А если Валиде узнает, госпожа?       Турна усмехнулась и небрежно махнула рукой. — Валиде сейчас слишком занята Хюррем. И я помогу ей оставаться занятой ещё долго.       Она поднялась, служанки тотчас отступили. — Готовься, Лейла, — сказала Турна уже твёрдо. — Завтра возвращается Повелитель. Мы должны сыграть свои роли безупречно.

***

      Свечи в покоях мирно подрагивали, словно стараясь дышать в одном ритме со спящей госпожой. Их мягкий свет ложился на стены тёплыми пятнами, скользил по резным узорам, но не мог согнать ту тревожную полутьму, что осела в комнате. За закрытыми ставнями ночь стояла плотная.       Хюррем лежала в постели бледная, почти прозрачная. Ресницы отбрасывали тени на впалые щёки, губы пересохли. Она была неподвижна так, что порой казалось, что слишком. Лишь неглубокое дыхание, едва заметно приподнимающее одеяло, свидетельствовало о жизни.       Рядом на низкой скамеечке сидела Нурджахан. Она осторожно обмакивала чистую тряпку в таз с прохладной водой, отжимала и мягко прикладывала ко лбу Хюррем, действуя тихо.       Гюль Ага стоял у столика, сложив руки на животе, и бросал беспокойные взгляды то на постель, то на дверь. — Зачем ты звал лекаршу? — нарушила тишину Нурджахан. Голос её был негромким, но в нём сквозил упрёк. — Я бы помогла госпоже сама. — Разве ж я мог думать в тот момент? — вспыхнул евнух, понизив голос. — Она потеряла сознание!       Он развёл руками. — И что такого в том, что её осмотрела лекарь дворца?       Нурджахан на мгновение замерла, глядя на лицо Хюррем, затем медленно покачала головой. — Не знаю… — призналась она. — У меня странное предчувствие.       Девушка смочила тряпку снова. — В последнее время госпожа жаловалась на головные боли, на слабость. Это не похоже на обычное переутомление.       Гюль Ага фыркнул, но без злости. — А чему ты удивляешься? — пробормотал он. — Столько змей вокруг неё ползает, что ни сил, ни дыхания не остаётся. Не на каждую хватит яда. — Возможно… — отозвалась Нурджахан рассеянно.       Она поднялась, протянула Гюлю таз с водой. — Отнеси, будь добр. Я побуду с госпожой.       Евнух закатил глаза, но спорить не стал. Проворчав что-то себе под нос, он взял таз и направился к выходу. Дверь тихо закрылась за ним.       В этот момент Хюррем дрогнула. По её телу прошла слабая судорога, дыхание сбилось, брови нахмурились, словно сон, в котором она блуждала, вдруг стал слишком тяжёлым.       Нурджахан тут же наклонилась к ней, поправила одеяло, укрыла плотнее, словно желая защитить от всего мира разом.       И тут она услышала хриплый шёпот, едва различимый, полный такой боли, что сердце сжалось: — Ибрагим…       Пауза. — Ибрагим, не оставляй меня…       Нурджахан замерла, глядя на её лицо. Тревога, что жила в ней весь вечер, окрепла окончательно.