Глава 33. Разлом.

      Лес утопал в молочной дымке. Туман, густой и холодный, цеплялся за стволы деревьев, крался по земле, поглощая тропу и размывая очертания мира. Пронизывающий озноб забирался под одежду, а тени вековых крон, казалось, плясали в порывах ночного ветра.       Эту вязкую тишину внезапно пронзил дробный стук копыт. А следом раскатистый, звонкий смех. — Ну где же ты, братец? Отстал! — пронеслось эхо меж деревьев.       Впереди, словно сотканная из лунного света и азарта, неслась девушка. Она была единым целым со своим жеребцом: её тело изгибалось в такт каждому его движению, а в руке, уверенно сжимавшей поводья, чувствовалась сила. — Поосторожнее! — догнал её мужской голос, в котором смешивались смех и лёгкая хрипотца. — Клянусь, из-за тебя я поседею раньше времени! — Не придумывай! — дерзко откликнулась она. — В последнем трактире все девицы только на тебя и смотрели!       Мужчина пришпорил коня, и его силуэт рассек туманную завесу. Лошади азартно заржали, их копыта высекали искры на мокрой от росы земле. Девушка, ловко обогнав его, одной рукой поправила седло, а другая привычно легла на рукоять кинжала у пояса. В ней всё говорило о силе: не только мастерство наездницы, но и стальной блеск в глазах, в которых читалась несгибаемая воля. Кто они, эти ночные всадники, летящие сквозь лес со смехом, будто сама тьма даровала им крылья? Ни зверь, ни стражник не смог бы ответить на этот вопрос. — Давай остановимся у озера! — крикнул мужчина, натягивая поводья.       Жеребцы недовольно зашипели, взрывая копытами землю, но быстро успокоились, принявшись щипать сочную траву. Всадники спешились и устроились на берегу.       Озёрная гладь, словно тёмное зеркало, отражала звёздное небо. Лёгкая дымка скользила по воде, создавая ощущение нереальности происходящего. — Как думаешь, наше письмо уже в Эдирне? — тихо спросила девушка, не отрывая взгляда от дрожащих в воде звёзд.       Мужчина, чей профиль едва угадывался в лунном свете, усмехнулся. — Должно было дойти. Но даже если нет, — его голос стал мягче. — Приказ Повелителя остаётся приказом. Просто нас не встретят с той пышностью, которую ты так любишь.       Она фыркнула, но в уголках её губ заиграла улыбка. Он наклонился и легко взъерошил её волосы. От этого простого, нежного жеста она едва заметно вздрогнула. — Отдохнём немного. Дня через три будем на месте.

***

      Луна то появлялась, то скрывалась за рваными облаками, оставляя тропу в зыбком полумраке. Листья шевелились под лёгким ветром, фонтаны где-то вдали журчали глухо и мерно, но здесь, в глубине сада, всё казалось покинутым и оттого особенно опасным.       Махидевран шла быстро, почти не чувствуя земли под ногами. Сердце колотилось в груди раненой птицей, рвалось наружу, и каждый вдох был пропитан страхом. Страхом, что эта встреча — роковая черта, за которой её мир рухнет безвозвратно, оставив после себя лишь горькое, удушающее сожаление.       Она знала это. И всё же не смогла пойти против сердца. Больного, упрямого, ослеплённого чувствами, которым не было оправдания. — Шайтан… — выдохнула она сквозь зубы, когда подол платья зацепился за сухую ветку.       Махидевран раздражённо высвободилась, остановилась на мгновение, переводя дыхание. Ей следовало вернуться. Сейчас. Немедленно. Но ноги упрямо повели дальше.       Эдем выбрал место, о котором она прежде не знала — или, быть может, предпочитала не помнить. Глухой угол сада, скрытый за разросшимися кипарисами и старым гранатовым деревом, давно переставшим плодоносить. Там, в тени, пряталась полуразрушенная мраморная беседка — остаток прежней роскоши, забытая временем и людьми. Колонны её были треснуты, покрыты мхом и чёрными прожилками влаги, а купол местами обвалился, открывая ночному небу рваные проёмы. Сюда давно не доходили шаги ни госпожей, ни слуг.       Женщина замедлила шаг. Тишина навалилась, напряжённая, как замершее сердце в ожидании приговора или последнего покаяния. И под её гнётом в груди что-то мучительно дрогнуло и сжалось. В один миг слетела вся позолота власти, испарилась гордость матери наследника. Осталась только она — обнажённая душа, трепещущая, сомневающаяся, до боли живая. — Это безумие, — прошептала она сама себе. — Нельзя.       Но было уже поздно для отступления. Из тени между колоннами отделилась фигура. Высокая, тёмная, неподвижная, будто вырезанная из самой ночи.       Эдем.       Он стоял, не делая ни шага навстречу, будто давал ей право самой решить — быть этому моменту или раствориться в темноте.       Махидевран остановилась у входа в беседку. Сердце грохотало в ушах, дыхание сбилось. Она подняла взгляд.       Эдем сделал к ней неуверенный шаг. Черкешенка невольно задержала дыхание. Она ждала, почти готовилась, увидеть на его лице привычную кривую ухмылку, услышать колкое замечание, которым он обычно прятал всё лишнее, опасное. Но вместо этого перед ней стоял другой человек: собранный, напряжённый, словно воин перед ударом. Ни тени насмешки.       Только глаза. Такие разные, будто сотканные из двух судеб, они отражали неверие — острое и болезненное. Один смотрел на неё с тёплой, почти неуместной надеждой, другой — с холодной осторожностью человека, который слишком много раз платил за доверие. — Госпожа… — голос его оказался глуше, чем обычно. — Вы пришли. А значит, не сожгли то письмо, как только увидели. Не прокляли меня… не…       Он осёкся. Слова рассыпались, будто их вырвали из груди вместе с воздухом, потому что Махидевран вдруг сделала шаг навстречу. Так близко, что он почувствовал её дыхание. Так решительно, что отступать стало невозможно.       Она ласково, почти невесомо прикрыла ладонью его губы. — Подожди, — выдохнула.       И в тот же миг оба закрыли глаза.       Мир сжался до нескольких ощущений: тихого стрекота сверчков, шелеста листвы над головой, их сбившегося дыхания. В этом забытом уголке сада время будто остановилось, позволяя им украсть мгновение, на которое не имели права. Махидевран не произнесла ни слова, но этим молчанием сказала больше, чем могла бы признанием. О сомнениях. О страхе. О том, как сильно она устала бороться с тем, что родилось помимо воли. — Откуда же ты взялся на мою голову… — тихо, почти обречённо прошептала госпожа, открывая глаза.       Эдем медленно выдохнул, плечи его опустились, напряжение спало, словно он наконец позволил себе быть прежним. Уголок губ дёрнулся, и вернулась та самая усмешка, знакомая и притягательная. — Да вот… — сказал он уже легче. — Родился в Румелии, рос себе, учился. А дальше как у всех: служба да служба. Годы, походы, приказы. И никакого выбора, кроме того, который однажды сделал сам.       Черкешенка мягко улыбнулась, с грустью и пониманием покачала головой. — И стоило ли оно того, — прошептала она, не отнимая руки от его губ, — Чтобы оказаться здесь, в этой забытой всеми богами беседке, в такую ночь?       Его глаза, в которых ещё так недавно плескалась буря сомнений, теперь смотрели на неё с такой нежностью, что черкешенка почувствовала, как задрожали руки, и невольно оглянулась в сторону тёмной тропы, ведущей к освещённым галереям дворца.       Эдем осторожно коснулся её руки лишь кончиками пальцев, будто спрашивая разрешение. И когда она не отняла ладонь, он позволил себе чуть крепче сжать её. — Я не жду от вас клятв, госпожа, — сказал он почти шёпотом. — Мне достаточно знать, что это письмо не вызвало у вас отвращения. — Отвращения? — Махидевран вскинула голову. — Ты слишком низкого обо мне мнения. — Я слишком хорошо знаю этот дворец.       Она вздохнула. Да, он знал. Мужчины здесь умирали за меньшее. Женщины — за взгляды, за слухи, за улыбки не тому человеку. А она — мать наследника, первая среди женщин… Она не имела права ошибаться. Ни на чувства, ни на слабость. — Это безрассудство, — произнесла она тихо. — Ты и сам понимаешь. — Понимаю. — И всё равно пришёл. — Да.       Простой ответ. Без оправданий. — Ты играешь с огнём, Эдем. — Я всю жизнь с ним живу, — мягко ответил он.       Слова повисли тяжёлыми искрами.       Махидевран чувствовала, как внутри неё борются две силы: разум, воспитанный осторожностью и годами дворцовой борьбы, и сердце — то самое упрямое, больное чувствами, против которого она пыталась идти и не смогла. Она знала: стоит сделать шаг дальше — возврата не будет. Ни к прежней холодности, ни к привычному одиночеству. — Если нас увидят… — начала она. — Нас не увидят, — перебил он тихо, но твёрдо. — Я не позволю.       Она подняла на него взгляд. — Ты не можешь защитить меня от всего. — От всего — нет. Но от себя самого — могу.       Это было признание гораздо серьёзнее любовных слов. Он давал ей власть — остановить, оттолкнуть, приказать исчезнуть. И она поняла: именно это пугает сильнее всего.       Вдалеке раздался едва уловимый звон цепей у ворот — ночная смена стражи. Время уходило.       Махидевран медленно высвободила ладонь, и провела пальцами по его руке, будто запоминая тепло. — Госпожа… — голос его прозвучал ниже, чем прежде. — Прежде чем уйду.       Махидевран почувствовала, как сердце вновь тревожно сжалось. Она уже приготовилась к прощанию — холодному, необходимому, правильному. Но в его интонации было нечто иное.       Эдем подошёл ближе, но на этот раз не так стремительно. В его руках что-то блеснуло: тускло, едва уловимо в серебристом свете луны. — Я не привык дарить украшения, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — И цветы вам бы не подошли.       Он протянул ей свёрток из тёмной ткани. Махидевран осторожно развернула его, и дыхание её на миг замерло.       Кинжал.       Тонкий, изящный, но в его линиях чувствовалась скрытая сила. Рукоять была украшена тонкой чеканкой — узор из переплетающихся ветвей и полумесяцев, словно ночь и жизнь сплелись в одном рисунке. Лезвие — безупречно чистое, с мягким холодным отблеском, будто оно впитало свет луны. — Ты с ума сошёл, — прошептала она, но голос её дрогнул не от возмущения, а от глубины жеста. — Нет, — спокойно ответил мужчина. — Я слишком хорошо понимаю, где мы живём.       Он сделал ещё шаг и, не касаясь её, заговорил тихо, но твёрдо: — Во дворце женщине дают шёлк, золото, драгоценности. Чтобы она была красивой. Чтобы радовала глаз. Но редко кто дарит ей то, что делает её свободной.       Черкешенка подняла на него взгляд. — Я дарю вам не оружие для нападения, — продолжил он. — А право на последний выбор. Если когда-нибудь мир решит отнять у вас всё — честь, имя, сына, — пусть у вас останется возможность решить самой, чем закончится ваша история. Я вижу женщину, которая стоит как крепость. Но даже крепости нужен свой ключ. Этот кинжал — ваш ключ.       Махидевран смотрела на лезвие, в котором отражалось её лицо — бледное, напряжённое, но гордое. Никто прежде не говорил с ней так. Никто не признавал в ней право решать судьбу — не только чужую, но и свою. Она подняла кинжал и на мгновение прижала его к груди, поверх сердца. — И что, по-твоему, я должна сделать с этим даром?       Он едва заметно улыбнулся. — Ничего, если не понадобится. Пусть лежит при вас, как напоминание. Что вы не только та, за кого борются. Вы — та, кто сама может нанести удар.       Махидевран аккуратно завернула кинжал обратно в ткань. — Если этот дар когда-нибудь спасёт меня, — тихо сказала она. — Знай: это будет твоя заслуга. — Если он никогда не понадобится, — ответил Эдем. — Это будет моей молитвой.       Ветер усилился, и листья зашевелился над их головами. Время окончательно истекло.       Он отступил, задержав на ней последний взгляд — долгий, внимательный, будто стараясь запомнить её именно такой: с блеском стали в руках и огнём в глазах. — Берегите себя, госпожа. — И ты, Эдем.       Он исчез в темноте, растворился среди деревьев. А Махидевран осталась стоять одна в заброшенной части сада, с кинжалом у сердца и с новой, почти пугающей уверенностью в груди.

***

      Вначале была пустота. Ни тверди под ногами, ни свода над головой — лишь безграничный, удушливый туман, что клубился живой, дышащей пеленой. Он оседал на коже липкой изморозью, пробирался в лёгкие с каждым вдохом, холодил босые ступни. Она стояла по щиколотку в алой, густой воде, похожей на разбавленную кровь. Эта багровая гладь уходила в бесконечность, где не было и намёка на горизонт.       Каждый её шаг тревожил мёртвую воду, и в расходящихся кругах, проступали лица. Их черты были искажены не мукой, а памятью — той, что ранит глубже любого лезвия.       Она брела без цели, чувствуя, как холодная жижа цепляется за ноги, не желая отпускать. Вода отражала её тень — вытянутую и чужую. Но стоило всмотреться, как отражение начинало жить своей жизнью.       Из тумана проступили силуэты.       Первый — высокий, мужской, будто сотканный из дыма. — Я никогда тебя не любил, — его голос ударил наотмашь, безжалостно рассекая тишину. — Вот правда, которую ты так искала.       Она попыталась отступить, но ноги будто вросли в вязкое дно. Под ней, в алом зеркале, мужское лицо пошло трещинами и рассыпалось, как старый фарфор.       Рядом возникла другая тень — женская, с поникшими плечами. Лицо её было размыто слезами, которых не было. — Прости, что так рано оставила тебя… — голос звучал мягче, но был пропитан той же болью и безысходной мольбой.       Туман сгущался, и лица в воде множились, всплывая из багровых глубин.       Внезапно — звериный оскал. Молодое, перекошенное яростью лицо, искривлённые губы. — Жаль, я не успел тебя убить.       Вода потемнела, закипая беззвучной рябью. Она не узнавала их. Или отчаянно не хотела узнавать.       Сухой, презрительный смех. — Ты нам не родня. У тебя нет семьи.       Надменное женское лицо с ледяными глазами возникло на поверхности, чтобы тут же расколоться и раствориться в волнах. — Как ты, сестра? — раздался ещё один голос, пустой и далёкий.       В воде отразилось знакомое лицо с глазами, которые смотрели сквозь неё, в самую пустоту.       Лица мелькали перед глазами, словно отражения в беспокойном зеркале.       И вдруг — лёгкая, тёплая, почти нежная улыбка. — Госпожа… не желаете ли пройтись по нашему саду?       Сад…       Дымка задрожала.       Но вместо цветов под ногами всё та же кровавая вода.       И тут же — отчаянный крик: — Госпожа, спасите! Умоляю! Госпожа!       Отражение исказилось ужасом. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном вопле. Вода забурлила у её ног.       Голоса смешались в неразборчивый хор:       «Не любил…»       «Прости…»       «Убил бы…»       «У тебя нет семьи…»       «Сестра…»       «Прогуляемся…»       «Спасите меня!..»       Она попыталась закричать, но звук потонул в дымке. Вода поднималась всё выше, холодная, липкая, словно цепляясь за щиколотки. Лица под ногами потянулись к ней, вытягиваясь, искажаясь, сливаясь в одно огромное отражение — её собственное.       Но это лицо не было человеческим.       Оно улыбалось.       Резко.       Хищно.       И в тот же миг всё исчезло.       Хюррем вскинулась, судорожно втягивая воздух. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Капли пота скатывались по вискам, застревали в рыжих прядях, липли к шее. — Госпожа!.. — испуганный голос донёсся совсем рядом.       Нурджахан трясла её за плечо, глаза служанки блестели тревогой. — Вам дурно? Вы кричали…       Хюррем моргнула, пытаясь разглядеть реальность сквозь остатки сна. Шёлковые занавеси, мягкий свет солнца, аромат масел — всё было на месте. Никакой воды. Никакой крови.       Но ощущение холода на босых ступнях не исчезало.       Она медленно подняла руку и посмотрела на ладонь, словно ожидала увидеть алый след. — Это… всего лишь сон, — хрипло прошептала она.       Нурджахан протянула Хюррем кубок с прохладной водой. Рыжеволосую била дрожь, руки непроизвольно подрагивали. Она осушила его одним глотком, жадно, словно пытаясь смыть этим потоком весь ужас, засевший в груди.       Затем её взгляд, полный смятения, остановился на служанке. — Что со мной? — вырвалось у неё тихо, но в голосе звенела неприкрытая тревога.       Нурджахан, обычно непоколебимая и прямолинейная, на мгновение отвела глаза. Бледность тронула её лицо. — Вам стало нехорошо… — прошептала она. — После известия. Госпожа, позвольте мне осмотреть вас?       Хюррем провела ладонью по слипшимся прядям, пытаясь собрать мысли воедино. — Нигяр… — выдохнула она. — Нет. Нельзя терять ни минуты. Я в порядке.       Она резко отбросила одеяло, пытаясь встать, но мир пошатнулся: перед глазами потемнело, голова закружилась. Нурджахан среагировала мгновенно. Крепко подхватила её под локоть, удерживая. — Госпожа, — произнесла она серьёзно, — «Кто здоровье потерял, тому всё равно, чем управлять». В таком состоянии вы ничего не решите. И, простите, но у меня есть некоторые опасения…       Хюррем замерла, силясь унять дрожь в руках и бешеное биение сердца. Рыжие волосы падали на лицо, холодный пот смешивался с прерывистым дыханием. — Какие опасения? — выдавила она сквозь стиснутые зубы, пытаясь собрать в голове хоть крупицу здравого смысла.       Нурджахан приблизилась, в её глазах плясала тревога, но голос оставался удивительно ровным: — Ваше состояние… — начала она. — И вчера, в лихорадке, вы произнесли одно имя. После того, что я скажу, можете в ту же секунду избавиться от меня.       Хюррем откинула волосы с лица, вздрогнула и сдавленно выдохнула: — Нурджахан, что с тобой вдруг?! — почти кричала она. — Говори!       Служанка мельком обернулась на дверь, словно проверяя, что их никто не слышит, а затем наклонилась к самой Хюррем, почти касаясь губами её уха: — Возможно, вы понесли… — шепнула она. — От того, чьё имя на ваших устах…       Хюррем ощутила, как душа будто рухнула до пят. Сердце забилось сильнее, глотка пересохла, а мир вокруг сузился до одной этой фразы, до леденящего душу шёпота.

***

      Напряжение в покоях Султана было осязаемым. Присутствующие, словно застывшие статуи, ловили малейшие изменения в выражении лица Повелителя, пытаясь разгадать его мысли. Но Сулейман, казалось, смотрел сквозь них, его взгляд проникал глубже слов, оценивая не произнесенное.       Возвращаясь к семье после изнурительного дня, он и представить не мог, какой водоворот событий ждет его дома. И вот, последняя фигура, появившаяся на пороге, словно замедлила ход времени.       Хюррем ступила в покои, и все взоры, как по команде, устремились к ней. Внешне спокойная, она несла в себе бурю: ярость, тревогу, страх за Нигяр. Лицо ее оставалось невозмутимым, губы едва заметно сжаты, глаза сохраняли хладнокровие, но каждое движение выдавало сдерживаемую мощь.       Ее взгляд мгновенно отыскал Ибрагима. Их глаза встретились лишь на долю секунды, но Хюррем тут же отвела взор, губы сжались еще сильнее. Сердце дрогнуло, но она не позволила ни единой эмоции прорваться наружу. — Что ж, раз все в сборе, — произнес Сулейман ровно и спокойно. — Предлагаю приступить к выяснению обстоятельств.       Мужчина повернулся к Турне. — Тебе слово, — добавил он.       Турна сделала шаг вперед, опустив голову, словно пытаясь казаться кроткой и покорной. Ее взгляд, испуганный и полный мольбы, как у загнанного зверька, мгновенно приковал внимание Хюррем. Рыжеволосая едва заметно усмехнулась про себя. — Повелитель, — начала Турна, ее голос слегка дрожал, но она старалась говорить ровно. — Я и представить не могла… Нигяр казалась мне такой честной. Уверена, сама Хюррем Султан тоже ничего не подозревала       Хюррем лишь приподняла бровь, одарив девушку ледяным взглядом. Сулейман, не давая паузе затянуться, мягко, но настойчиво произнес: — Говори по существу.       Турна сглотнула. На мгновение сбросив с себя маску смирения, она продолжила: — Я давно стала замечать эту девушку рядом с собой. То она помогала Мураду в лазарете, то мелькала в гареме. А вчера пропала моя шкатулка. Там были вещи, которые мне очень дороги, сделанные вашей рукой.       Она обвела взглядом присутствующих, словно подбирая самые веские слова, и снова опустила глаза: — Я сразу обратилась к Валиде. Начались поиски. Потом одна из рабынь призналась, что видела Нигяр у моих покоев незадолго до этого. Мы сомневались. Но потом проверили ее комнату. И пропажа нашлась.       Хюррем оставалась неподвижной. Сердце колотилось, дыхание стало чуть более частым, но лицо не выдавало ни малейшего волнения. Она чувствовала на себе взгляд Ибрагима: напряженный, настороженный, но полный доверия. В этот момент внутри нее все сжалось.       Валиде, до этого неподвижная, медленно отошла в сторону. — Пынар Хатун здесь, — объявила она чётко. — Скажи нам, что ты видела?       Стоявшая в углу рядом со стражей рабыня глубоко поклонилась, взгляд опустила на пол. — Я шла из кухни, когда увидела её… — голос дрожал, руки искали себе место, цепляясь за складки платья. — Нигяр вела себя странно. Оглядывалась. Я решила пойти за ней… Вдруг что-то случилось? А она к покоям госпожи…       Сулейман нахмурился, и голос его прозвучал строго: — Почему сразу не сказала? — Я… Мне… Я испугалась. Потом… — девушка не смогла договорить, всхлипнула, едва сдерживая слёзы.       Рядом стоящая Лейла тихо дёрнула её за рукав, словно подталкивая к продолжению. Пынар покачала головой, выпрямилась, собрав последние силы. — Когда услышала новость, то сразу пришла к Валиде Султан...       Неожиданно без предупреждения заговорила Лейла: — Простите, Повелитель, у меня тоже есть слово.       Все взгляды обернулись к ней, а голос её прозвучал ровно, почти уверенно: — Во время обыска комнаты Нигяр была найдена ещё одна пропажа. Как-то у одной девушки из гарема пропало зеркальце. И вчера оно нашлось у Нигяр. — Это, конечно, не шкатулка Турны Султан, — продолжала Лейла, слегка склоняясь вперёд. — Но это показательно. Неизвестно, что еще происходило в Топкапы до этого…       Воздух в покоях сгустился, стал плотным и удушливым. Хюррем чувствовала, как ногти впиваются в ладони, а губы превратились в бескровную черту. Внутри неё бушевал пожар, но снаружи она была изваянием из холодного мрамора.       Сулейман оторвал взгляд от узоров ковра и медленно обвёл им собравшихся. — Ясно, — глухо произнёс он.       Повернувшись к Хюррем, мужчина спросил: — Сестра, что скажешь ты?       Хюррем чуть склонила голову, пряча за завесой ресниц пламя, готовое вырваться наружу. Её взгляд скользнул по лицам врагов и союзников поневоле: по застывшей маске Турны, по торжествующей Валиде, по испуганным Пынар и Лейле, пешкам в этой жестокой партии. — Ничего, — выдохнула она. — Сейчас я не скажу вам ничего, Повелитель. Но поверьте, слова найдутся. Позже.       Тяжёлый вздох сорвался с губ Сулеймана. В его взгляде промелькнула вселенская усталость.       Но Валиде Султан не собиралась упускать момент. Её голос, обволакивающий, как тёмный бархат, разрезал тишину: — Хюррем потрясена, и это неудивительно. Столько лет делить кров с человеком и не ведать, какая змея притаилась у твоего сердца. Пусть отдохнёт. Ей нужно прийти в себя.       Уголки губ рыжеволосой дрогнули в едва заметной, ядовитой усмешке. А затем из тени выступил Ибрагим, доселе хранивший молчание. Его голос был обманчиво спокоен, но под ним чувствовалась скрытая угроза. — А где же сама виновница? Почему её здесь нет? Мы должны услышать, что двигало ею.       Валиде одарила его ледяным, колким взглядом. — Разумеется. Но, как ты верно заметил, она там, где и положено быть виновнице, — в темнице. Можешь допросить её, если желаешь. Только сомневаюсь, что она признает свою вину.       Ибрагим стиснул зубы, но ответить не успел. Вмешался Сулейман, и тон не оставлял места для споров: — Довольно. Все свободны. Ибрагим, мы спустимся к Нигяр позже. Я хочу услышать её сам.

***

      Покои опустели постепенно. Голоса стихли, шёлк платьев зашуршал в коридоре, и двери мягко сомкнулись.       Но одна фигура не ушла.       Она стояла в стороне, будто колеблясь, затем медленно приблизилась.       Сулейман устало провёл ладонью по лицу. Только когда почувствовал лёгкие руки на своих плечах, он поднял взгляд. — Ты ещё здесь?       Турна склонилась к нему, обнимая осторожно, почти робко. — Я так долго ждала вашего возвращения… — её голос стал мягче обычного. — И так мало времени рядом.       Сулейман выдохнул и, словно позволяя себе слабость, притянул её к себе. В её волосах был знакомый аромат розовой воды. Это напоминало о доме, о тихих вечерах без совета и донесений. — Я тоже скучал, — признался он тихо.       Пауза растянулась тёплой тишиной. Турна положила голову ему на грудь, слушая удары сердца. И, будто между прочим, спросила: — Повелитель… какое наказание ждёт Нигяр?       Султан слегка отстранился. Взгляд его стал задумчивым. — Кража… — медленно произнёс он. — Когда человек крадёт, он берёт не золото — он берёт покой у тех, кто рядом.       Он сделал паузу. — Но и гнев должен быть соразмерен. Вероятнее всего — изгнание. Удаление от дворца.       Турна театрально вздохнула, взгляд её затуманился печалью. — Мне так жаль её… Столько лет рядом с госпожой. Как же человек может пасть так низко?       Мужчина улыбнулся, коснувшись пальцами её щеки. — Ты слишком чиста, чтобы понимать подобное. В этом твоё достоинство.       Девушка слегка смутилась, опустив ресницы.       Небольшая пауза. — Повелитель… — произнесла она тише. — У Нигяр ведь давно подходящий возраст. Быть может… если её выдать замуж? Вдали от дворца… её душа обретёт покой. И она осознает свои ошибки.       Сулейман посмотрел на неё внимательнее. — Ты предлагаешь милость? — Я предлагаю порядок, — мягко ответила Турна. — И… некоторое наказание. Иногда удаление от привычного мира — больнее фалак. Там, где нужно начинать с нуля… это смиряет.       Мужчина чуть приподнял бровь. — Ты слишком милосердна.       Турна подняла на него ясный взгляд. — Нет, Повелитель. Я лишь думаю, что отрубленная ветвь может снова дать побеги. Но если пересадить её в чужую землю — она навсегда останется чужой.       Султан усмехнулся, в словах девушки была непривычная мудрость. Она вновь склонилась к нему, скрывая удовлетворённый блеск в глазах.       Решение уже начинало формироваться в его мыслях.       И где-то в каменной прохладе темницы судьба Нигяр медленно переписывалась чужими, мягкими, «светлыми» руками.

***

      Отдав приказ своему человеку, Ибрагим направился в кабинет.       Коридоры дворца были непривычно тихи. Хотелось хоть на мгновение приклонить голову, тело ломило от усталости, мысли путались после тяжёлого разговора с Повелителем. Но дела не ждали. Особенно — ситуация с Нигяр.       И, видимо, Хюррем думала так же.       Она уже стояла у двери его кабинета. В рассеянном свете факелов её лицо казалось почти прозрачным. Увидев её, Паргалы на короткое мгновение забыл обо всём, и возникло почти болезненное желание притянуть девушку к себе, уткнуться в огненные пряди и утонуть в тишине, где нет ни Валиде, ни обвинений, ни дворца.       Но её вид насторожил его.       Войдя внутрь, он закрыл двери и обернулся. Сделал шаг. Взял её тёплую, но чуть дрожащую ладонь в свою. — Хюррем, что с тобой? — тихо спросил грек. — Вновь бледность на щеках.       Ибрагим провёл пальцем по её коже. Рыжеволосая на миг прикрыла глаза — прикосновение обожгло и одновременно успокоило. Но почти сразу она мягко отстранилась. — Из-за переживаний, — поспешила сказать она. — Ибрагим, прошу… помоги. Ты же знаешь, Нигяр невиновна. Эти змеи делают всё, чтобы сломить меня. И бьют по уязвимому.       В её голосе была лишь усталость и напряжённая надежда. В уголках глаз блеснули слёзы, которых она стыдилась сильнее всего. Мужчина не выдержал и притянул её к себе. — Безусловно, дорогая, — глухо произнёс он у её виска. — Я сделаю всё для этого. Сейчас я отдал приказ немедленно привести ко мне Пынар Хатун, пока Валиде не нашла способ избавиться от неё. Они запугали лжесвидетельницу — это ясно. И в живых она точно не останется, если мы будем медлить.       Хюррем медленно подняла на него глаза. В глубине их мелькнул страх. — Значит, времени у нас мало, — прошептала она.       Ибрагим кивнул. — Султан позже сам спустится к Нигяр. Мне нужно, чтобы до этого мы знали правду. — Хорошо. Надеюсь, ты успеешь…       Хюррем вновь прижалась к нему. Стук его сердца, тяжёлый, уверенный, немного унял хаос в её груди. Только тепло и их тихое дыхание. — Не буду тебя тревожить. Хочу отдохнуть.       Рыжеволосая осторожно высвободилась из его объятий. Ибрагим улыбнулся чуть вымученно и устало, и коснулся губами уголка её рта. — Я сообщу, как всё пройдёт.       На том они распрощались.       Дверь кабинета закрылась, и дворцовый коридор встретил её привычной прохладой. У колонны уже переминался с ноги на ногу встревоженный Гюль Ага. — Госпожа… — он поспешил навстречу. — Что же решили? Какой приговор у бедняжки?       Хюррем остановилась, заставляя себя говорить спокойно. — Пока рано говорить об этом, Гюль Ага. Невиновность Нигяр будет доказана. Поверь мне.       Евнух закивал, но в глазах его тревога не исчезла. Он ещё что-то причитал, перебирая в руках чётки, но Хюррем уже не слышала.       Мысли её внезапно унеслись далеко от темницы. Она медленно провела ладонью по животу.       Воспоминание накрыло резко, как холодная вода.       Слова Нурджахан били в голове набатом.       «Возможно, вы понесли…»       Хюррем не знала, сколько длилось её молчание. Мир будто отступил, звуки стали глухими, как из-под земли. Служанка терпеливо ждала, не поднимая глаз. — Не может быть… — наконец выдохнула она. — Я принимала отвар…       Рыжеволосая схватилась за голову, лихорадочно перебирая в памяти последние недели. Могла ли забыть? Пропустить день? Выпить меньше? Перед внутренним взором возникли чаши с густым травяным настоем, горький вкус на языке.       Мысль о возможной новой жизни внутри неё то обжигала сладким, запретным теплом, то мгновенно леденела страхом.       Ребёнок. Сейчас. От него.       Сердце сбилось с ритма. — Госпожа, мы можем проверить, — осторожно произнесла Нурджахан. — Я смыслю в этом. Нельзя доверять лекарю дворца… сами понимаете.       Сердце сжалось ещё сильнее. Конечно, нельзя. Во дворце любая тайна становилась оружием.       Хюррем сделала несколько шагов по комнате, будто загнанная птица. Она не хотела знать. Не хотела думать. Не хотела, чтобы это оказалось правдой — и не хотела, чтобы оказалось ложью.       Но стоило.       Она резко остановилась, сжала кулаки. — Хорошо. Проверим.       Время потянулось мучительно долго. Нурджахан тихо готовила всё необходимое, двигаясь уверенно и сосредоточенно.       Когда Хюррем легла, напряжение сковало её тело так, будто это была не простая проверка, а суд. Она смотрела в потолок, считая удары собственного сердца.       Осмотр показался бесконечной пыткой. Каждое прикосновение отзывалось в висках. Каждая секунда, как шаг к неизвестному приговору.       И вот — тихий выдох служанки.       Хюррем резко приподнялась на локтях, ловя выражение её лица. Нурджахан отвернулась к чаше с водой, тщательно сполоснула руки, словно собираясь с мыслями. — Я ошиблась, госпожа, — наконец произнесла она мягко. — Корень вашего недомогания не в беременности.       Тишина. Слишком тихо.       Хюррем медленно села. В груди что-то отпустило… и одновременно опустело.       Облегчение? Или разочарование?       Она сама не поняла.       Ладонь невольно легла на живот теперь уже почти недоверчиво. Пусто. Всё как прежде. — Тогда что со мной? — глухо спросила девушка.       Нурджахан подняла взгляд: — Сильное нервное потрясение. Лихорадка на его фоне. Вам нужен покой, госпожа.       Хюррем усмехнулась устало и с горечью. — Покой во дворце? Ты шутишь.       Но глубоко внутри остался след. Короткая, обжигающая мысль о том, что могла носить под сердцем его ребёнка. Мысль, от которой теперь становилось почти холодно.       И именно её она вспомнила, идя по коридору к своим покоям, уже после разговора с Ибрагимом.       Пустота внутри сейчас казалась даже удобной. Потому что впереди была война.

***

— Господин, вы сами знаете, путь в гарем нам заказан. По дороге туда с девушкой было сопровождение — сама Валиде. Что после, мне неведомо, — отчитался слуга, не поднимая глаз.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Ибрагим медленно потёр переносицу. Висок болезненно пульсировал. Он только что вернулся из темницы.       Нигяр стояла перед ним с растрёпанными волосами, с потухшим, но упрямым взглядом. Она отрицала всё. Клялась. Плакала. Но не ломалась.       Султан не поверил. Доказательства, аккуратно выложенные, логично связанные, были неопровержимы. Пусть и фальшивые, но без единой трещины, способной выдать подлог. — Позови ко мне Гюль Агу. Немедля. — Слушаюсь.       Когда шаги стихли, Паргалы налил вина в кубок. Янтарная жидкость вспыхнула в свете, но горло будто сомкнулось, не давая сделать глоток. Кубок остался на столе.       Ибрагим подошел к окну, ладонь упёрлась в прохладное стекло. Сад был залит солнцем, слишком спокойный для того, что творилось в стенах дворца. По каменной тропинке медленно двигалась хрупкая фигура. Светлое платье, размеренный шаг, склоненная голова. Даже на расстоянии угадывалась мягкость в ее движениях. Супруга Повелителя.       Губы его тронула едкая усмешка. Он вспомнил слова своей матери, сказанные когда-то, еще в детстве: «Не верь первому свету, сын. Самые яркие лучи — всего лишь отблеск. Истинная сущность человека выходит наружу не в улыбках, а в том, как он ведет себя, когда получает власть».       Тогда он не придал словам значения. Теперь же… Как всегда, она была права. Та, что казалась хрупкой, умела выбирать удары точнее клинка. Лишь несколько правильных слов в нужный момент. И судьба другой женщины уже решена.       Он оттолкнулся от окна. Пынар исчезла. Нигяр обречена на изгнание. А солнце по-прежнему заливало дворец, будто ничего не произошло.       В дверь постучали. — Господин, Гюль Ага прибыл.       Ибрагим медленно выпрямился. — Пусть войдёт.       Гюль вошёл, низко склонившись. — Ибрагим Паша, вести о произошедшем уже достигли моих ушей, — проговорил он негромко. — Готов помочь всем, чем смогу.       Паргалы прищурился, едва заметно усмехнувшись. — Твоя готовность похвальна, Гюль Ага. В стенах гарема ты — глаза и уши, проникающие в самые потаённые уголки. Мне нужно, чтобы ты добыл сведения об одной девушке. Пынар Хатун. И как можно скорее… пока её жизнь не оборвалась.       Евнух вздрогнул. — Я желаю знать всё: где её держат, кто имеет к ней доступ, кто стоит на страже её дверей. Каждая, даже самая ничтожная деталь, имеет значение.       Гюль выпрямился, в его глазах вспыхнула тревога, но решимость, подобно огню, поглотила страх. — Немедля отправлюсь, Паша.       Ибрагим кивнул. — Будь осторожен. Если тебя заподозрят, пострадает не только Пынар.       Евнух, низко поклонившись, поспешно удалился. Дверь бесшумно закрылась, оставляя Ибрагима в одиночестве.       Он медленно опустился в кресло, пальцы сжались на подлокотниках. Впервые за весь день позволил себе закрыть глаза.       Время.       Всё решает время.       Если Пынар исчезнет — дело будет закрыто окончательно. Без свидетеля он останется лишь с подозрениями. А подозрения против воли Валиде — пустой звук.       Сад за окном по-прежнему купался в солнечном свете. Птицы беззаботно перелетали с ветви на ветвь.       Ибрагим тихо произнёс в пустоту: — Успел бы…